I will now enter upon the description of that almost forgotten incident with which my story properly speaking begins.
Приступлю теперь к описанию того отчасти забавного случая, с которого, по-настоящему, и начинается моя хроника.
At last at the very end of August the Drozdovs returned. Their arrival made a considerable sensation in local society, and took place shortly before their relation, our new governor's wife, made her long-expected appearance. But of all these interesting events I will speak later. For the present I will confine myself to saying that Praskovya Ivanovna brought Varvara Petrovna, who was expecting her so impatiently, a most perplexing problem: Nikolay had parted from them in July, and, meeting Count K. on the Rhine, had set off with him and his family for Petersburg. (N.B.--The Count's three daughters were all of marriageable age.) "Lizaveta is so proud and obstinate that I could get nothing out of her," Praskovya Ivanovna said in conclusion. "But I saw for myself that something had happened between her and Nikolay Vsyevolodovitch. I don't know the reasons, but I fancy, my dear Varvara Petrovna, that you will have to ask your Darya Pavlovna for them. To my thinking Liza was offended. I'm glad. I can tell you that I've brought you back your favourite at last and handed her over to you; it's a weight off my mind."
В самом конце августа возвратились наконец и Дроздовы. Появление их немногим предшествовало приезду давно ожидаемой всем городом родственницы их, нашей новой губернаторши, и вообще произвело замечательное впечатление в обществе. Но обо всех этих любопытных событиях скажу после; теперь же ограничусь лишь тем, что Прасковья Ивановна привезла так нетерпеливо ожидавшей ее Варваре Петровне одну самую хлопотливую загадку: Nicolas расстался с ними еще в июле и, встретив на Рейне графа К., отправился с ним и с семейством его в Петербург (NB. У графа все три дочери невесты). — От Лизаветы, по гордости и по строптивости ее, я ничего не добилась,— заключила Прасковья Ивановна,— но видела своими глазами, что у ней с Николаем Всеволодовичем что-то произошло. Не знаю причин, но, кажется, придется вам, друг мой Варвара Петровна, спросить о причинах вашу Дарью Павловну. По-моему, так Лиза была обижена. Рада-радешенька, что привезла вам наконец вашу фаворитку и сдаю с рук на руки: с плеч долой.
These venomous words were uttered with remarkable irritability. It was evident that the "flabby" woman had prepared them and gloated beforehand over the effect they would produce. But Varvara Petrovna was not the woman to be disconcerted by sentimental effects and enigmas. She sternly demanded the most precise and satisfactory explanations. Praskovya Ivanovna immediately lowered her tone and even ended by dissolving into tears and expressions of the warmest friendship. This irritable but sentimental lady, like Stepan Trofimovitch, was forever yearning for true friendship, and her chief complaint against her daughter Lizaveta Nikolaevna was just that "her daughter was not a friend to her."
Произнесены были эти ядовитые слова с замечательным раздражением. Видно было, что «раскисшая женщина» заранее их приготовила и вперед наслаждалась их эффектом. Но не Варвару Петровну можно было озадачить сентиментальными эффектами и загадками. Она строго потребовала самых точных и удовлетворительных объяснении. Прасковья Ивановна немедленно понизила тон и даже кончила тем, что расплакалась и пустилась в самые дружеские излияния. Эта раздражительная, но сентиментальная дама, тоже как и Степан Трофимович, беспрерывно нуждалась в истинной дружбе, и главнейшая ее жалоба на дочь ее, Лизавету Николаевну, состояла именно в том, что «дочь ей не друг».
But from all her explanations and outpourings nothing certain could be gathered but that there actually had been some sort of quarrel between Liza and Nikolay, but of the nature of the quarrel Praskovya Ivanovna was obviously unable to form a definite idea. As for her imputations against Darya Pavlovna, she not only withdrew them completely in the end, but even particularly begged Varvara Petrovna to pay no attention to her words, because "they had been said in irritation." In fact, it had all been left very far from clear--suspicious, indeed. According to her account the quarrel had arisen from Liza's "obstinate and ironical character." "Nikolay Vsyevolodovitch is proud, too, and though he was very much in love, yet he could not endure sarcasm, and began to be sarcastic himself. Soon afterwards we made the acquaintance of a young man, the nephew, I believe, of your 'Professor' and, indeed, the surname's the same."
Но из всех ее объяснений и излияний оказалось точным лишь одно то, что действительно между Лизой и Nicolas произошла какая-то размолвка, но какого рода была эта размолвка,— о том Прасковья Ивановна, очевидно, не сумела составить себе определенного понятия. От обвинений же, взводимых на Дарью Павловну, она не только совсем под конец отказалась, но даже особенно просила не давать давешним словам ее никакого значения, потому что сказала она их «в раздражении». Одним словом, всё выходило очень неясно, даже подозрительно. По рассказам ее, размолвка началась от «строптивого и насмешливого» характера Лизы; «гордый же Николай Всеволодович, хоть и сильно был влюблен, но не мог насмешек перенести и сам стал насмешлив». — Вскоре затем познакомились мы с одним молодым человеком, кажется, вашего «профессора» племянник, да и фамилия та же...
"The son, not the nephew," Varvara Petrovna corrected her. Even in old days Praskovya Ivanovna had been always unable to recall Stepan Trofimovitch's name, and had always called him the "Professor."
— Сын, а не племянник,— поправила Варвара Петровна. Прасковья Ивановна и прежде никогда не могла упомнить фамилии Степана Трофимовича и всегда называла его «профессором».
"Well, his son, then; so much the better. Of course, it's all the same to me. An ordinary young man, very lively and free in his manners, but nothing special in him. Well, then, Liza herself did wrong, she made friends with the young man with the idea of making Nikolay Vsyevolodovitch jealous. I don't see much harm in that; it's the way of girls, quite usual, even charming in them. Only instead of being jealous Nikolay Vsyevolodovitch made friends with the young man himself, just as though he saw nothing and didn't care. This made Liza furious. The young man soon went away (he was in a great hurry to get somewhere) and Liza took to picking quarrels with Nikolay Vsyevolodovitch at every opportunity. She noticed that he used sometimes to talk to Dasha; and, well, she got in such a frantic state that even my life wasn't worth living, my dear. The doctors have forbidden my being irritated, and I was so sick of their lake they make such a fuss about, it simply gave me toothache, I had such rheumatism. It's stated in print that the Lake of Geneva does give people the toothache. It's a feature of the place. Then Nikolay Vsyevolodovitch suddenly got a letter from the countess and he left us at once. He packed up in one day. They parted in a friendly way, and Liza became very cheerful and frivolous, and laughed a great deal seeing him off; only that was all put on. When he had gone she became very thoughtful, and she gave up speaking of him altogether and wouldn't let me mention his name. And I should advise you, dear Varvara Petrovna, not to approach the subject with Liza, you'll only do harm. But if you hold your tongue she'll begin to talk of it herself, and then you'll learn more. I believe they'll come together again, if only Nikolay Vsyevolodovitch doesn't put off coming, as he promised."
— Ну, сын так сын, тем лучше, а мне ведь и всё равно. Обыкновенный молодой человек, очень живой и свободный, но ничего такого в нем нет. Ну, тут уж сама Лиза поступила нехорошо, молодого человека к себе приблизила из видов, чтобы в Николае Всеволодовиче ревность возбудить. Не осуждаю я этого очень-то: дело девичье, обыкновенное, даже милое. Только Николай Всеволодович, вместо того чтобы приревновать, напротив, сам с молодым человеком подружился, точно и не видит ничего, али как будто ему всё равно. Лизу-то это и взорвало. Молодой человек вскорости уехал (спешил очень куда— то), а Лиза стала при всяком удобном случае к Николаю Всеволодовичу придираться. Заметила она, что тот с Дашей иногда говорит, ну и стала беситься, тут уж и мне, матушка, житья не стало. Раздражаться мне доктора запретили, и так это хваленое озеро ихнее мне надоело, только зубы от него разболелись, такой ревматизм получила. Печатают даже про то, что от Женевского озера зубы болят: свойство такое. А тут Николай Всеволодович вдруг от графини письмо получил и тотчас же от нас и уехал, в один день собрался. Простились-то они по-дружески, да и Лиза, провожая его, стала очень весела и легкомысленна и много хохотала. Только напускное всё это. Уехал он,— стала очень задумчива, да и поминать о нем совсем перестала и мне не давала. Да и вам бы я советовала, милая Варвара Петровна, ничего теперь с Лизой насчет этого предмета не начинать, только делу повредите. А будете молчать, она первая сама с вами заговорит; тогда более узнаете. По-моему, опять сойдутся, если только Николай Всеволодович не замедлит приехать, как обещал.
"I'll write to him at once. If that's how it was, there was nothing in the quarrel; all nonsense! And I know Darya too well. It's nonsense!"
— Напишу ему тотчас же. Коли всё было так, то пустая размолвка; всё вздор! Да и Дарью я слишком знаю; вздор.
"I'm sorry for what I said about Dashenka, I did wrong. Their conversations were quite ordinary and they talked out loud, too. But it all upset me so much at the time, my dear. And Liza, I saw, got on with her again as affectionately as before...."
— Про Дашеньку я, покаюсь,— согрешила. Одни только обыкновенные были разговоры, да и то вслух. Да уж очень меня, матушка, всё это тогда расстроило. Да и Лиза, видела я, сама же с нею опять сошлась с прежнею лаской...
That very day Varvara Petrovna wrote to Nikolay, and begged him to come, if only one month, earlier than the date he had fixed. But yet she still felt that there was something unexplained and obscure in the matter. She pondered over it all the evening and all night. Praskovya's opinion seemed to her too innocent and sentimental. "Praskovya has always been too sentimental from the old schooldays upwards," she reflected. "Nicolas is not the man to run away from a girl's taunts. There's some other reason for it, if there really has been a breach between them. That officer's here though, they've brought him with them. As a relation he lives in their house. And, as for Darya, Praskovya was in too much haste to apologise. She must have kept something to herself, which she wouldn't tell me." By the morning Varvara Petrovna had matured a project for putting a stop once for all to one misunderstanding at least; a project amazing in its unexpectedness. What was in her heart when she conceived it? It would be hard to decide and I will not undertake to explain beforehand all the incongruities of which it was made up. I simply confine myself as chronicler to recording events precisely as they happened, and it is not my fault if they seem incredible. Yet I must once more testify that by the morning there was not the least suspicion of Dasha left in Varvara Petrovna's mind, though in reality there never had been any--she had too much confidence in her. Besides, she could not admit the idea that "Nicolas" could be attracted by her Darya. Next morning when Darya Pavlovna was pouring out tea at the table Varvara Petrovna looked for a long while intently at her and, perhaps for the twentieth time since the previous day, repeated to herself: "It's all nonsense!"
Варвара Петровна в тот же день написала к Nicolas и умоляла его хоть одним месяцем приехать раньше положенного им срока. Но все-таки оставалось тут для нее нечто неясное и неизвестное. Она продумала весь вечер и всю ночь. Мнение «Прасковьи» казалось ей слишком невинным и сентиментальным. «Прасковья всю жизнь была слишком чувствительна, с самого еще пансиона,— думала она,— не таков Nicolas, чтоб убежать из-за насмешек девчонки. Тут другая причина, если точно размолвка была. Офицер этот, однако, здесь, с собой привезли, и в доме у них как родственник поселился. Да и насчет Дарьи Прасковья слишком уж скоро повинилась: верно, что-нибудь про себя оставила, чего не хотела сказать...». К утру у Варвары Петровны созрел проект разом покончить по крайней мере хоть с одним недоумением — проект замечательный по своей неожиданности. Что было в сердце ее, когда она создала его? — трудно решить, да и не возьмусь я растолковывать заранее все противоречия, из которых он состоял. Как хроникер, я ограничиваюсь лишь тем, что представляю события в точном виде, точно так, как они произошли, и не виноват, если они покажутся невероятными. Но, однако, должен еще раз засвидетельствовать, что подозрений на Дашу у ней к утру никаких не осталось, а по правде, никогда и не начиналось; слишком она была в ней уверена. Да и мысли она не могла допустить, чтоб ее Nicolas мог увлечься ее... «Дарьей». Утром, когда Дарья Павловна за чайным столиком разливала чай, Варвара Петровна долго и пристально в нее всматривалась и, может быть в двадцатый раз со вчерашнего дня, с уверенностию произнесла про себя: — Всё вздор!
All she noticed was that Dasha looked rather tired, and that she was even quieter and more apathetic than she used to be. After their morning tea, according to their invariable custom, they sat down to needlework. Varvara Petrovna demanded from her a full account of her impressions abroad, especially of nature, of the inhabitants, of the towns, the customs, their arts and commerce--of everything she had time to observe. She asked no questions about the Drozdovs or how she had got on with them. Dasha, sitting beside her at the work-table helping her with the embroidery, talked for half an hour in her even, monotonous, but rather weak voice. "Darya!" Varvara Petrovna interrupted suddenly, "is there nothing special you want to tell me?"
Заметила только, что у Даши какой-то усталый вид и что она еще тише прежнего, еще апатичнее. После чаю, по заведенному раз навсегда обычаю, обе сели за рукоделье. Варвара Петровна велела ей дать себе полный отчет о ее заграничных впечатлениях, преимущественно о природе, жителях, городах, обычаях, их искусстве, промышленности,— обо всем, что успела заметить. Ни одного вопроса о Дроздовых и о жизни с Дроздовыми. Даша, сидевшая подле нее за рабочим столиком и помогавшая ей вышивать, рассказывала уже с полчаса своим ровным, однообразным, но несколько слабым голосом. — Дарья,— прервала ее вдруг Варвара Петровна,— ничего у тебя нет такого особенного, о чем хотела бы ты сообщить?
"No, nothing," said Dasha, after a moment's thought, and she glanced at Varvara Petrovna with her light-coloured eyes.
— Нет, ничего,— капельку подумала Даша и взглянула на Варвару Петровну своими светлыми глазами.
"Nothing on your soul, on your heart, or your conscience?"
— На душе, на сердце, на совести?
"Nothing," Dasha repeated, quietly, but with a sort of sullen firmness.
— Ничего,— тихо, но с какою-то угрюмою твердостию повторила Даша.
"I knew there wasn't! Believe me, Darya, I shall never doubt you. Now sit still and listen. In front of me, on that chair. I want to see the whole of you. That's right. Listen, do you want to be married?"
— Так я и знала! Знай, Дарья, что я никогда не усомнюсь в тебе. Теперь сиди и слушай. Перейди на этот стул, садись напротив, я хочу всю тебя видеть. Вот так. Слушай,— хочешь замуж?
Dasha responded with a long, inquiring, but not greatly astonished look.
Даша отвечала вопросительным длинным взглядом, не слишком, впрочем, удивленным.
"Stay, hold your tongue. In the first place there is a very great difference in age, but of course you know better than anyone what nonsense that is. You're a sensible girl, and there must be no mistakes in your life. Besides, he's still a handsome man... In short, Stepan Trofimovitch, for whom you have always had such a respect. Well?"
— Стой, молчи. Во-первых, есть разница в летах, большая очень; но ведь ты лучше всех знаешь, какой это вздор. Ты рассудительна, и в твоей жизни не должно быть ошибок. Впрочем, он еще красивый мужчина... Одним словом, Степан Трофимович, которого ты всегда уважала. Ну?
Dasha looked at her still more inquiringly, and this time not simply with surprise; she blushed perceptibly.
Даша посмотрела еще вопросительнее и на этот раз не только с удивлением, но и заметно покраснела.
"Stay, hold your tongue, don't be in a hurry! Though you will have money under my will, yet when I die, what will become of you, even if you have money? You'll be deceived and robbed of your money, you'll be lost in fact. But married to him you're the wife of a distinguished man. Look at him on the other hand. Though I've provided for him, if I die what will become of him? But I could trust him to you. Stay, I've not finished. He's frivolous, shilly-shally, cruel, egoistic, he has low habits. But mind you think highly of him, in the first place because there are many worse. I don't want to get you off my hands by marrying you to a rascal, you don't imagine anything of that sort, do you? And, above all, because I ask you, you'll think highly of him,"-- She broke off suddenly and irritably. "Do you hear? Why won't you say something?"
— Стой, молчи; не спеши! Хоть у тебя и есть деньги, по моему завещанию, но умри я, что с тобой будет, хотя бы и с деньгами? Тебя обманут и деньги отнимут, ну и погибла. А за ним ты жена известного человека. Смотри теперь с другой стороны: умри я сейчас,— хоть я и обеспечу его,— что с ним будет? А на тебя-то уж я понадеюсь. Стой, я не договорила: он легкомыслен, мямля, жесток, эгоист, низкие привычки, но ты его цени, во-первых, уж потому, что есть и гораздо хуже. Ведь не за мерзавца же какого я тебя сбыть с рук хочу, ты уж не подумала ли чего? А главное, потому что я прошу, потому и будешь ценить,— оборвала она вдруг раздражительно,— слышишь? Что же ты уперлась?
Dasha still listened and did not speak.
Даша всё молчала и слушала.
"Stay, wait a little. He's an old woman, but you know, that's all the better for you. Besides, he's a pathetic old woman. He doesn't deserve to be loved by a woman at all, but he deserves to be loved for his helplessness, and you must love him for his helplessness. You understand me, don't you? Do you understand me?"
— Стой, подожди еще. Он баба — но ведь тебе же лучше. Жалкая, впрочем, баба; его совсем не стоило бы любить женщине. Но его стоит за беззащитность его любить, и ты люби его за беззащитность. Ты ведь меня понимаешь? Понимаешь?
Dasha nodded her head affirmatively.
Даша кивнула головой утвердительно.
"I knew you would. I expected as much of you. He will love you because he ought, he ought; he ought to adore you." Varvara Petrovna almost shrieked with peculiar exasperation. "Besides, he will be in love with you without any ought about it. I know him. And another thing, I shall always be here. You may be sure I shall always be here. He will complain of you, he'll begin to say things against you behind your back, he'll whisper things against you to any stray person he meets, he'll be for ever whining and whining; he'll write you letters from one room to another, two a day, but he won't be able to get on without you all the same, and that's the chief thing. Make him obey you. If you can't make him you'll be a fool. He'll want to hang himself and threaten, to--don't you believe it. It's nothing but nonsense. Don't believe it; but still keep a sharp look-out, you never can tell, and one day he may hang himself. It does happen with people like that. It's not through strength of will but through weakness that people hang themselves, and so never drive him to an extreme, that's the first rule in married life. Remember, too, that he's a poet. Listen, Dasha, there's no greater happiness than self-sacrifice. And besides, you'll be giving me great satisfaction and that's the chief thing. Don't think I've been talking nonsense. I understand what I'm saying. I'm an egoist, you be an egoist, too. Of course I'm not forcing you. It's entirely for you to decide. As you say, so it shall be. Well, what's the good of sitting like this. Speak!"
— Я так и знала, меньше не ждала от тебя. Он тебя любить будет, потому что должен, должен; он обожать тебя должен! — как-то особенно раздражительно взвизгнула Варвара Петровна.— А впрочем, он и без долгу в тебя влюбится, я ведь знаю его. К тому же я сама буду тут. Не беспокойся, я всегда буду тут. Он станет на тебя жаловаться, он клеветать на тебя начнет, шептаться будет о тебе с первым встречным, будет ныть, вечно ныть; письма тебе будет писать из одной комнаты в другую, в день по два письма, но без тебя все-таки не проживет, а в этом и главное. Заставь слушаться; не сумеешь заставить — дура будешь. Повеситься захочет, грозить будет — не верь; один только вздор! Не верь, а все-таки держи ухо востро, неровен час и повесится; а потому никогда не доводи до последней черты,— и это первое правило в супружестве. Помни тоже, что он поэт. Слушай, Дарья: нет выше счастья, как собою пожертвовать. И к тому же ты мне сделаешь большое удовольствие, а это главное. Ты не думай, что я по глупости сейчас сбрендила; я понимаю, что говорю. Я эгоистка, будь и ты эгоисткой. Я ведь не неволю; всё в твоей воле, как скажешь, так и будет. Ну, что ж уселась, говори что-нибудь!
"I don't mind, Varvara Petrovna, if I really must be married," said Dasha firmly.
— Мне ведь всё равно, Варвара Петровна, если уж непременно надобно замуж выйти,— твердо проговорила Даша.
"Must? What are you hinting at?" Varvara Petrovna looked sternly and intently at her.
— Непременно? Ты на что это намекаешь? — строго и пристально посмотрела на нее Варвара Петровна.
Dasha was silent, picking at her embroidery canvas with her needle.
Даша молчала, ковыряя в пяльцах иголкой.
"Though you're a clever girl, you're talking nonsense; though it is true that I have certainly set my heart on marrying you, yet it's not because it's necessary, but simply because the idea has occurred to me, and only to Stepan Trofimovitch. If it had not been for Stepan Trofimovitch, I should not have thought of marrying you yet, though you are twenty.... Well?"
— Ты хоть и умна, но ты сбрендила. Это хоть и правда, что я непременно теперь тебя вздумала замуж выдать, но это не по необходимости, а потому только, что мне так придумалось, и за одного только Степана Трофимовича. Не будь Степана Трофимовича, я бы и не поду мала тебя сейчас выдавать, хоть тебе уж и двадцать лет... Ну?
"I'll do as you wish, Varvara Petrovna."
— Я как вам угодно, Варвара Петровна.
"Then you consent! Stay, be quiet. Why are you in such a hurry? I haven't finished. In my will I've left you fifteen thousand roubles. I'll give you that at once, on your wedding-day. You will give eight thousand of it to him; that is, not to him but to me. He has a debt of eight thousand. I'll pay it, but he must know that it is done with your money. You'll have seven thousand left in your hands. Never let him touch a farthing of it. Don't pay his debts ever. If once you pay them, you'll never be free of them. Besides, I shall always be here. You shall have twelve hundred roubles a year from me, with extras, fifteen hundred, besides board and lodging, which shall be at my expense, just as he has it now. Only you must set up your own servants. Your yearly allowance shall be paid to you all at once straight into your hands. But be kind, and sometimes give him something, and let his friends come to see him once a week, but if they come more often, turn them out. But I shall be here, too. And if I die, your pension will go on till his death, do you hear, till his death, for it's his pension, not yours. And besides the seven thousand you'll have now, which you ought to keep untouched if you're not foolish, I'll leave you another eight thousand in my will. And you'll get nothing more than that from me, it's right that you should know it. Come, you consent, eh? Will you say something at last?"
— Значит, согласна! Стой, молчи, куда торопишься, я не договорила: по завещанию тебе от меня пятнадцать тысяч рублей положено. Я их теперь же тебе выдам, после венца. Из них восемь тысяч ты ему отдашь, то есть не ему, а мне. У него есть долг в восемь тысяч; я и уплачу, но надо, чтоб он знал, что твоими деньгами. Семь тысяч останутся у тебя в руках, отнюдь ему не давай ни рубля никогда. Долгов его не плати никогда. Раз заплатишь — потом не оберешься. Впрочем, я всегда буду тут. Вы будете получать от меня ежегодно по тысяче двести рублей содержания, а с экстренными тысячу пятьсот, кроме квартиры и стола, которые тоже от меня будут, точно так, как и теперь он пользуется. Прислугу только свою заведите. Годовые деньги я тебе буду все разом выдавать, прямо тебе на руки. Но будь и добра: иногда выдай и ему что-нибудь, и приятелям ходить позволяй, раз в неделю, а если чаще, то гони. Но я сама буду тут. А коли умру, пенсион ваш не прекратится до самой его смерти, слышишь, до его только смерти, потому что это его пенсион, а не твой. А тебе, кроме теперешних семи тысяч, которые у тебя останутся в целости, если не будешь сама глупа, еще восемь тысяч в завещании оставлю. И больше тебе от меня ничего не будет; надо, чтобы ты знала. Ну, согласна, что ли? Скажешь ли, наконец, что-нибудь?
"I have told you already, Varvara Petrovna."
— Я уже сказала, Варвара Петровна.
"Remember that you're free to decide. As you like, so it shall be."
— Вспомни, что твоя полная воля, как захочешь, так и будет.
"Then, may I ask, Varvara Petrovna, has Stepan Trofimovitch said anything yet?"
— Только позвольте, Варвара Петровна, разве Степан Трофимович вам уже говорил что-нибудь?
"No, he hasn't said anything, he doesn't know... but he will speak directly."
— Нет, он ничего не говорил и не знает, но... он сейчас заговорит!
She jumped up at once and threw on a black shawl. Dasha flushed a little again, and watched her with questioning eyes. Varvara Petrovna turned suddenly to her with a face flaming with anger.
Она мигом вскочила и набросила на себя свою черную шаль. Даша опять немного покраснела и вопросительным взглядом следила за нею. Варвара Петровна вдруг обернулась к ней с пылающим от гнева лицом.
"You're a fool!" She swooped down on her like a hawk. "An ungrateful fool! What's in your mind? Can you imagine that I'd compromise you, in any way, in the smallest degree. Why, he shall crawl on his knees to ask you, he must be dying of happiness, that's how it shall be arranged. Why, you know that I'd never let you suffer. Or do you suppose he'll take you for the sake of that eight thousand, and that I'm hurrying off to sell you? You're a fool, a fool! You're all ungrateful fools. Give me my umbrella!"
— Дура ты! — накинулась она на нее, как ястреб,— дура неблагодарная! Что у тебя на уме? Неужто ты думаешь, что я скомпрометирую тебя хоть чем-нибудь, хоть на столько вот! Да он сам на коленях будет ползать просить, он должен от счастья умереть, вот как это будет устроено! Ты ведь знаешь же, что я тебя в обиду не дам! Или ты думаешь, что он тебя за эти восемь тысяч возьмет, а я бегу теперь тебя продавать? Дура, дура, все вы дуры неблагодарные! Подай зонтик!
And she flew off to walk by the wet brick pavements and the wooden planks to Stepan Trofimovitch's.
И она полетела пешком по мокрым кирпичным тротуарам и по деревянным мосткам к Степану Трофимовичу.