In the first place, the whole company who had filled three carriages crowded into the waiting-room. There was a special entrance to Yulia Mihailovna's apartments on the left as one entered the house; but on this occasion they all went through the waiting-room--and I imagine just because Stepan Trofimovitch was there, and because all that had happened to him as well as the Shpigulin affair had reached Yulia Mihailovna's ears as she drove into the town. Lyamshin, who for some misdemeanour had not been invited to join the party and so knew all that had been happening in the town before anyone else, brought her the news. With spiteful glee he hired a wretched Cossack nag and hastened on the way to Skvoreshniki to meet the returning cavalcade with the diverting intelligence. I fancy that, in spite of her lofty determination, Yulia Mihailovna was a little disconcerted on hearing such surprising news, but probably only for an instant. The political aspect of the affair, for instance, could not cause her uneasiness; Pyotr Stepanovitch had impressed upon her three or four times that the Shpigulin ruffians ought to be flogged, and Pyotr Stepanovitch certainly had for some time past been a great authority in her eyes. "But... anyway, I shall make him pay for it," she doubtless reflected, the "he," of course, referring to her spouse. I must observe in passing that on this occasion, as though purposely, Pyotr Stepanovitch had taken no part in the expedition, and no one had seen him all day. I must mention too, by the way, that Varvara Petrovna had come back to the town with her guests (in the same carriage with Yulia Mihailovna) in order to be present at the last meeting of the committee which was arranging the fête for the next day. She too must have been interested, and perhaps even agitated, by the news about Stepan Trofimovitch communicated by Lyamshin.
Во-первых, все разом, из всех трех колясок, толпой вступили в приемную. Вход в покои Юлии Михайловны был особый, прямо с крыльца, налево; но на сей раз все направились через залу — и, я полагаю, именно потому, что тут находился Степан Трофимович и что всё с ним случившееся, равно как и всё о шпигулинских, уже было возвещено Юлии Михайловне при въезде в город. Успел возвестить Лямшин, за какую-то провинность оставленный дома и не участвовавший в поездке и таким образом раньше всех все узнавший. С злобною радостью бросился он на наемной казачьей клячонке по дороге в Скворешники, навстречу возвращавшейся кавалькаде, с веселыми известиями. Я думаю, Юлия Михайловна, несмотря на всю свою высшую решимость, все-таки немного сконфузилась, услыхав такие удивительные новости; впрочем, вероятно, на одно только мгновение. Политическая, например, сторона вопроса не могла ее озаботить: Петр Степанович уже раза четыре внушал ей, что шпигулинских буянов надо бы всех пересечь, а Петр Степанович, с некоторого времени, действительно стал для нее чрезвычайным авторитетом. «Но... все-таки он мне за это заплатит»,— наверно, подумала она про себя, причем он, конечно, относилось к супругу. Мельком замечу, что Петр Степанович на этот раз в общей поездке тоже, как нарочно, не участвовал, и с самого утра его никто нигде не видал. Упомяну еще, кстати, что Варвара Петровна, приняв у себя гостей, возвратилась вместе с ними в город (в одной коляске с Юлией Михайловной), с целью участвовать непременно в последнем заседании комитета о завтрашнем празднике. Ее, конечно, должны были тоже заинтересовать известия, сообщенные Лямшиным о Степане Трофимовиче, а может быть, даже и взволновать.
The hour of reckoning for Andrey Antonovitch followed at once. Alas! he felt that from the first glance at his admirable wife. With an open air and an enchanting smile she went quickly up to Stepan Trofimovitch, held out her exquisitely gloved hand, and greeted him with a perfect shower of flattering phrases--as though the only thing she cared about that morning was to make haste to be charming to Stepan Trofimovitch because at last she saw him in her house. There was not one hint of the search that morning; it was as though she knew nothing of it. There was not one word to her husband, not one glance in his direction--as though he had not been in the room. What's more, she promptly confiscated Stepan Trofimovitch and carried him off to the drawing-room--as though he had had no interview with Lembke, or as though it was not worth prolonging if he had. I repeat again, I think that in this, Yulia Mihailovna, in spite of her aristocratic tone, made another great mistake. And Karmazinov particularly did much to aggravate this. (He had taken part in the expedition at Yulia Mihailovna's special request, and in that way had, incidentally, paid his visit to Varvara Petrovna, and she was so poor-spirited as to be perfectly delighted at it.) On seeing Stepan Trofimovitch, he called out from the doorway (he came in behind the rest) and pressed forward to embrace him, even interrupting Yulia Mihailovna.
Расплата с Андреем Антоновичем началась немедленно. Увы, он почувствовал это с первого взгляда на свою прекрасную супругу. С открытым видом, с обворожительною улыбкой, быстро приблизилась она к Степану Трофимовичу, протянула ему прелестно гантированную ручку и засыпала его самыми лестными приветствиями,— как будто у ней только и заботы было во всё это утро, что поскорей подбежать и обласкать Степана Трофимовича за то, что видит его наконец в своем доме. Ни одного намека об утрешнем обыске; точно как будто она еще ничего не знала. Ни одного слова мужу, ни одного взгляда в его сторону,— как будто того и не было в зале. Мало того, Степана Трофимовича тотчас же властно конфисковала и увела в гостиную,— точно и не было у него никаких объяснений с Лембке, да и не стоило их продолжать, если б и были. Опять повторяю: мне кажется, что, несмотря на весь свой высокий тон, Юлия Михайловна в сем случае дала еще раз большого маху. Особенно помог ей тут Кармазинов (участвовавший в поездке по особой просьбе Юлии Михайловны и таким образом, хотя косвенно, сделавший наконец визит Варваре Петровне, чем та, по малодушию своему, была совершенно восхищена). Еще из дверей (он вошел позже других) закричал он, завидев Степана Трофимовича, и полез к нему с объятиями, перебивая даже Юлию Михайловну.
"What years, what ages! At last..._excellent ami._"
— Сколько лет, сколько зим! Наконец-то... Excellent ami.
He made as though to kiss him, offering his cheek, of course, and Stepan Trofimovitch was so fluttered that he could not avoid saluting it.
Он стал целоваться и, разумеется, подставил щеку. Потерявшийся Степан Трофимович принужден был облобызать ее.
"Cher," he said to me that evening, recalling all the events of that day, "I wondered at that moment which of us was the most contemptible: he, embracing me only to humiliate me, or I, despising him and his face and kissing it on the spot, though I might have turned away.... Foo!"
— Cher,— говорил он мне уже вечером, припоминая всё о тогдашнем дне,— я подумал в ту минуту: кто из нас подлее? Он ли, обнимающий меня с тем, чтобы тут же унизить, я ли, презирающий его и его щеку и тут же ее лобызающий, хотя и мог отвернуться... тьфу!
"Come, tell me about yourself, tell me everything," Karmazinov drawled and lisped, as though it were possible for him on the spur of the moment to give an account of twenty-five years of his life. But this foolish trifling was the height of "chic."
— Ну расскажите же, расскажите все,— мямлил и сюсюкал Кармазинов, как будто так и можно было взять и рассказать ему всю жизнь за двадцать пять лет. Но это глупенькое легкомыслие было в «высшем» тоне.
"Remember that the last time we met was at the Granovsky dinner in Moscow, and that twenty-four years have passed since then..." Stepan Trofimovitch began very reasonably (and consequently not at all in the same "chic" style).
— Вспомните, что мы виделись с вами в последний раз в Москве, на обеде в честь Грановского, и что с тех пор прошло двадцать четыре года...— начал было очень резонно (а стало быть, очень не в высшем тоне) Степан Трофимович.
"Ce cher homme," Karmazinov interrupted with shrill familiarity, squeezing his shoulder with exaggerated friendliness. "Make haste and take us to your room, Yulia Mihailovna; there he'll sit down and tell us everything."
— Ce cher homme,— крикливо и фамильярно перебил Кармазинов, слишком уж дружески сжимая рукой его плечо,— да отведите же нас поскорее к себе, Юлия Михайловна, он там сядет и все расскажет.
"And yet I was never at all intimate with that peevish old woman," Stepan Trofimovitch went on complaining to me that same evening, shaking with anger; "we were almost boys, and I'd begun to detest him even then... just as he had me, of course."
— А между тем я с этою раздражительною бабой никогда и близок-то не был,— трясясь от злобы, все тогда же вечером, продолжал мне жаловаться Степан Трофимович.— Мы были почти еще юношами, и уже тогда я начинал его ненавидеть... равно как и он меня, разумеется...
Yulia Mihailovna's drawing-room filled up quickly. Varvara Petrovna was particularly excited, though she tried to appear indifferent, but I caught her once or twice glancing with hatred at Karmazinov and with wrath at Stepan Trofimovitch--the wrath of anticipation, the wrath of jealousy and love: if Stepan Trofimovitch had blundered this time and had let Karmazinov make him look small before every one, I believe she would have leapt up and beaten him. I have forgotten to say that Liza too was there, and I had never seen her more radiant, carelessly light-hearted, and happy. Mavriky Nikolaevitch was there too, of course. In the crowd of young ladies and rather vulgar young men who made up Yulia Mihailovna's usual retinue, and among whom this vulgarity was taken for sprightliness, and cheap cynicism for wit, I noticed two or three new faces: a very obsequious Pole who was on a visit in the town; a German doctor, a sturdy old fellow who kept loudly laughing with great zest at his own wit; and lastly, a very young princeling from Petersburg like an automaton figure, with the deportment of a state dignitary and a fearfully high collar. But it was evident that Yulia Mihailovna had a very high opinion of this visitor, and was even a little anxious of the impression her salon was making on him.
Салон Юлии Михайловны быстро наполнился. Варвара Петровна была в особенно возбужденном состоянии, хотя и старалась казаться равнодушною, но я уловил ее два-три ненавистных взгляда на Кармазинова и гневных на Степана Трофимовича,— гневных заранее, гневных из ревности, из любви: если бы Степан Трофимович на этот раз как-нибудь оплошал и дал себя срезать при всех Кармазинову, то, мне кажется, она тотчас бы вскочила и прибила его. Я забыл сказать, что тут же находилась и Лиза, и никогда еще я не видал ее более радостною, беспечно веселою и счастливою. Разумеется, был и Маврикий Николаевич. Затем в толпе молодых дам и полураспущенных молодых людей, составлявших обычную свиту Юлии Михайловны и между которыми эта распущенность принималась за веселость, а грошовый цинизм за ум, я заметил два-три новых лица: какого-то заезжего, очень юлившего поляка, какого-то немца-доктора, здорового старика, громко и с наслаждением смеявшегося поминутно собственным своим вицам, и, наконец, какого-то очень молодого князька из Петербурга, автоматической фигуры, с осанкой государственного человека и в ужасно длинных воротничках. Но видно было, что Юлия Михайловна очень ценила этого гостя и даже беспокоилась за свой салон...
"Cher M. Karmazinov," said Stepan Trofimovitch, sitting in a picturesque pose on the sofa and suddenly beginning to lisp as daintily as Karmazinov himself, "_cher M. Karmazinov,_ the life of a man of our time and of certain convictions, even after an interval of twenty-five years, is bound to seem monotonous..."
— Cher monsieur Karmazinoff,— заговорил Степан Трофимович, картинно усевшись на диване и начав вдруг сюсюкать не хуже Кармазинова,— cher monsieur Karmazinoff, жизнь человека нашего прежнего времени и известных убеждений, хотя бы и в двадцатипятилетний промежуток, должна представляться однообразною...
The German went off into a loud abrupt guffaw like a neigh, evidently imagining that Stepan Trofimovitch had said something exceedingly funny. The latter gazed at him with studied amazement but produced no effect on him whatever. The prince, too, looked at the German, turning head, collar and all, towards him and putting up his pince-nez, though without the slightest curiosity.
Немец громко и отрывисто захохотал, точно заржал, очевидно полагая, что Степан Трофимович сказал что-то ужасно смешное. Тот с выделанным изумлением посмотрел на него, не произведя, впрочем, на того никакого эффекта. Посмотрел и князь, повернувшись к немцу всеми своими воротничками и наставив пенсне, хотя и без малейшего любопытства.
"... Is bound to seem monotonous," Stepan Trofimovitch intentionally repeated, drawling each word as deliberately and nonchalantly as possible. "And so my life has been throughout this quarter of a century, et comme on trouve partout plus de moines que de raison, and as I am entirely of this opinion, it has come to pass that throughout this quarter of a century I..."
...Должна представляться однообразною,— нарочно повторил Степан Трофимович, как можно длиннее и бесцеремоннее растягивая каждое слово.— Такова была и моя жизнь за всю эту четверть столетия, et comme on trouve partout plus de moines que de raison, и так как я с этим совершенно согласен, то и вышло, что я во всю эту четверть столетия...
"C'est charmant, les moines," whispered Yulia Mihailovna, turning to Varvara Petrovna, who was sitting beside her.
— C’est charmant, les moines,— прошептала Юлия Михайловна, повернувшись к сидевшей подле Варваре Петровне.
Varvara Petrovna responded with a look of pride. But Karmazinov could not stomach the success of the French phrase, and quickly and shrilly interrupted Stepan Trofimovitch.
Варвара Петровна ответила гордым взглядом. Но Кармазинов не вынес успеха французской фразы и быстро и крикливо перебил Степана Трофимовича.
"As for me, I am quite at rest on that score, and for the past seven years I've been settled at Karlsruhe. And last year, when it was proposed by the town council to lay down a new water-pipe, I felt in my heart that this question of water-pipes in Karlsruhe was dearer and closer to my heart than all the questions of my precious Fatherland... in this period of so-called reform."
— Что до меня, то я на этот счет успокоен и сижу вот уже седьмой год в Карльсруэ. И когда прошлого года городским советом положено было проложить новую водосточную трубу, то я почувствовал в своем сердце, что этот карльсруйский водосточный вопрос милее и дороже для меня всех вопросов моего милого отечества... за всё время так называемых здешних реформ.
"I can't help sympathising, though it goes against the grain," sighed Stepan Trofimovitch, bowing his head significantly.
— Принужден сочувствовать, хотя бы и против сердца,— вздохнул Степан Трофимович, многозначительно наклоняя голову.
Yulia Mihailovna was triumphant: the conversation was becoming profound and taking a political turn.
Юлия Михайловна торжествовала: разговор становился и глубоким, и с направлением.
"A drain-pipe?" the doctor inquired in a loud voice.
— Труба для стока нечистот? — громко осведомился доктор.
"A water-pipe, doctor, a water-pipe, and I positively assisted them in drawing up the plan."
— Водосточная, доктор, водосточная, и я даже тогда помогал им писать проект.
The doctor went off into a deafening guffaw. Many people followed his example, laughing in the face of the doctor, who remained unconscious of it and was highly delighted that every one was laughing.
Доктор с треском захохотал. За ним многие, и уже на этот раз в глаза доктору, который этого не приметил и ужасно был доволен, что все смеются.
"You must allow me to differ from you, Karmazinov," Yulia Mihailovna hastened to interpose. "Karlsruhe is all very well, but you are fond of mystifying people, and this time we don't believe you. What Russian writer has presented so many modern types, has brought forward so many contemporary problems, has put his finger on the most vital modern points which make up the type of the modern man of action? You, only you, and no one else. It's no use your assuring us of your coldness towards your own country and your ardent interest in the water-pipes of Karlsruhe. Ha ha!"
— Позвольте не согласиться с вами, Кармазинов,— поспешила вставить Юлия Михайловна.— Карльсруэ своим чередом, но вы любите мистифировать, и мы на этот раз вам не поверим. Кто из русских людей, из писателей, выставил столько самых современных типов, угадал столько самых современных вопросов, указал именно на те главные современные пункты, из которых составляется тип современного деятеля? Вы, один вы, и никто другой. Уверяйте после того в вашем равнодушии к родине и в страшном интересе к карльсруйской водосточной трубе! Ха-ха!
"Yes, no doubt," lisped Karmazinov. "I have portrayed in the character of Pogozhev all the failings of the Slavophils and in the character of Nikodimov all the failings of the Westerners...."
— Да, я, конечно,— засюсюкал Кармазинов,— выставил в типе Погожева все недостатки славянофилов, а в типе Никодимова все недостатки западников...
"I say, hardly _all!_" Lyamshin whispered slyly.
— Уж будто и все,— прошептал тихонько Лямшин.
"But I do this by the way, simply to while away the tedious hours and to satisfy the persistent demands of my fellow-countrymen."
— Но я делаю это вскользь, лишь бы как-нибудь убить неотвязчивое время и... удовлетворить всяким этим неотвязчивым требованиям соотечественников.
"You are probably aware, Stepan Trofimovitch," Yulia Mihailovna went on enthusiastically, "that to-morrow we shall have the delight of hearing the charming lines... one of the last of Semyon Yakovlevitch's exquisite literary inspirations--it's called Merci. He announces in this piece that he will write no more, that nothing in the world will induce him to, if angels from Heaven or, what's more, all the best society were to implore him to change his mind. In fact he is laying down the pen for good, and this graceful Merci is addressed to the public in grateful acknowledgment of the constant enthusiasm with which it has for so many years greeted his unswerving loyalty to true Russian thought."
— Вам, вероятно, известно, Степан Трофимович,— восторженно продолжала Юлия Михайловна,— что завтра мы будем иметь наслаждение услышать прелестные строки... одно из самых последних изящнейших беллетристических вдохновений Семена Егоровича, оно называется «Merci». Он объявляет в этой пиесе, что писать более не будет, не станет ни за что на свете, если бы даже ангел с неба или, лучше сказать, всё высшее общество его упрашивало изменить решение. Одним словом, кладет перо на всю жизнь, и это грациозное «Merci» обращено к публике в благодарность за тот постоянный восторг, которым она сопровождала столько лет его постоянное служение честной русской мысли.
Yulia Mihailovna was at the acme of bliss.
Юлия Михайловна была на верху блаженства.
"Yes, I shall make my farewell; I shall say my Merci and depart and there... in Karlsruhe... I shall close my eyes." Karmazinov was gradually becoming maudlin.
— Да, я распрощаюсь; скажу свое «Merci» и уеду, и там... в Карльсруэ... закрою глаза свои,— начал мало-помалу раскисать Кармазинов.
Like many of our great writers (and there are numbers of them amongst us), he could not resist praise, and began to be limp at once, in spite of his penetrating wit. But I consider this is pardonable. They say that one of our Shakespeares positively blurted out in private conversation that "we great men can't do otherwise," and so on, and, what's more, was unaware of it.
Как многие из наших великих писателей (а у нас очень много великих писателей), он не выдерживал похвал и тотчас же начинал слабеть, несмотря на свое остроумие. Но я думаю, что это простительно. Говорят, один из наших Шекспиров прямо так и брякнул в частном разговоре, что, «дескать, нам, великим людям, иначе и нельзя» и т. д., да еще и не заметил того.
"There in Karlsruhe I shall close my eyes. When we have done our duty, all that's left for us great men is to make haste to close our eyes without seeking a reward. I shall do so too."
— Там, в Карльсруэ, я закрою глаза свои. Нам, великим людям, остается, сделав свое дело, поскорее закрывать глаза, не ища награды. Сделаю так и я.
"Give me the address and I shall come to Karlsruhe to visit your tomb," said the German, laughing immoderately.
— Дайте адрес, и я приеду к вам в Карльсруэ на вашу могилу — безмерно расхохотался немец.
"They send corpses by rail nowadays," one of the less important young men said unexpectedly.
— Теперь мертвых и по железным дорогам пересылают,— неожиданно проговорил кто-то из незначительных молодых людей.
Lyamshin positively shrieked with delight. Yulia Mihailovna frowned. Nikolay Stavrogin walked in.
Лямшин так и завизжал от восторга. Юлия Михайловна нахмурилась. Вошел Николай Ставрогин.
"Why, I was told that you were locked up?" he said aloud, addressing Stepan Trofimovitch before every one else.
— А мне сказали, что вас взяли в часть? — громко проговорил он, обращаясь прежде всех к Степану Трофимовичу.
"No, it was a case of unlocking," jested Stepan Trofimovitch.
— Нет, это был всего только частный случай,— скаламбурил Степан Трофимович.
"But I hope that what's happened will have no influence on what I asked you to do," Yulia Mihailovna put in again. "I trust that you will not let this unfortunate annoyance, of which I had no idea, lead you to disappoint our eager expectations and deprive us of the enjoyment of hearing your reading at our literary matinée."
— Но надеюсь, что он не будет иметь ни малейшего влияния на мою просьбу,— опять подхватила Юлия Михайловна,— я надеюсь, что вы, невзирая на эту несчастную неприятность, о которой я не имею до сих пор понятия, не обманете наших лучших ожиданий и не лиши те нас наслаждения услышать ваше чтение на литературном утре.
"I don't know, I... now..."
— Я не знаю, я... теперь...
"Really, I am so unlucky, Varvara Petrovna... and only fancy, just when I was so longing to make the personal acquaintance of one of the most remarkable and independent intellects of Russia--and here Stepan Trofimovitch suddenly talks of deserting us."
— Право, я так несчастна, Варвара Петровна... и представьте, именно когда я так жаждала поскорее узнать лично одного из самых замечательных и независимых русских умов, и вот вдруг Степан Трофимович изъявляет намерение от нас удалиться.
"Your compliment is uttered so audibly that I ought to pretend not to hear it," Stepan Trofimovitch said neatly, "but I cannot believe that my insignificant presence is so indispensable at your fête to-morrow. However, I..."
— Похвала произнесена так громко, что я, конечно, должен был бы не расслышать,— отчеканил Степан Трофимович,— но не верю, чтобы моя бедная личность была так необходима завтра для вашего праздника. Впрочем, я...
"Why, you'll spoil him!" cried Pyotr Stepanovitch, bursting into the room. "I've only just got him in hand--and in one morning he has been searched, arrested, taken by the collar by a policeman, and here ladies are cooing to him in the governor's drawing-room. Every bone in his body is aching with rapture; in his wildest dreams he had never hoped for such good fortune. Now he'll begin informing against the Socialists after this!"
— Да вы его избалуете! — прокричал Петр Степанович, быстро вбегая в комнату.— Я только лишь взял его в руки, и вдруг в одно утро — обыск, арест, полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают дамы в салоне градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга; ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов доносить!
"Impossible, Pyotr Stepanovitch! Socialism is too grand an idea to be unrecognised by Stepan Trofimovitch." Yulia Mihailovna took up the gauntlet with energy.
— Быть не может, Петр Степанович. Социализм слишком великая мысль, чтобы Степан Трофимович не сознавал того,— с энергией заступилась Юлия Михайловна.
"It's a great idea but its exponents are not always great men, _et brisons-là, mon cher,_" Stepan Trofimovitch ended, addressing his son and rising gracefully from his seat.
— Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны, et brisons-la, mon cher,— заключил Степан Трофимович, обращаясь к сыну и красиво приподымаясь с места.
But at this point an utterly unexpected circumstance occurred. Von Lembke had been in the room for some time but seemed unnoticed by anyone, though every one had seen him come in. In accordance with her former plan, Yulia Mihailovna went on ignoring him. He took up his position near the door and with a stern face listened gloomily to the conversation. Hearing an allusion to the events of the morning, he began fidgeting uneasily, stared at the prince, obviously struck by his stiffly starched, prominent collar; then suddenly he seemed to start on hearing the voice of Pyotr Stepanovitch and seeing him burst in; and no sooner had Stepan Trofimovitch uttered his phrase about Socialists than Lembke went up to him, pushing against Lyamshin, who at once skipped out of the way with an affected gesture of surprise, rubbing his shoulder and pretending that he had been terribly bruised.
Но тут случилось самое неожиданное обстоятельство. Фон Лембке уже несколько времени находился в салоне, но как бы никем не примеченный, хотя все видели, как он вошел. Настроенная на прежнюю идею, Юлия Михайловна продолжала его игнорировать. Он поместился около дверей и мрачно, с строгим видом прислушивался к разговорам. Заслышав намеки об утренних происшествиях, он стал как-то беспокойно повертываться, уставился было на князя, видимо пораженный его торчащими вперед, густо накрахмаленными воротничками; потом вдруг точно вздрогнул, заслышав голос и завидев вбежавшего Петра Степановича, и, только что Степан Трофимович успел проговорить свою сентенцию о социалистах, вдруг подошел к нему, толкнув по дороге Лямшина, который тотчас же отскочил с выделанным жестом и изумлением, потирая плечо и представляясь, что его ужасно больно ушибли.
"Enough!" said Von Lembke to Stepan Trofimovitch, vigorously gripping the hand of the dismayed gentleman and squeezing it with all his might in both of his. "Enough! The filibusters of our day are unmasked. Not another word. Measures have been taken...."
— Довольно! — проговорил фон Лембке, энергически схватив испуганного Степана Трофимовича за руку и изо всех сил сжимая ее в своей.— Довольно, флибустьеры нашего времени определены. Ни слова более. Меры приняты...
He spoke loudly enough to be heard by all the room, and concluded with energy. The impression he produced was poignant. Everybody felt that something was wrong. I saw Yulia Mihailovna turn pale. The effect was heightened by a trivial accident. After announcing that measures had been taken, Lembke turned sharply and walked quickly towards the door, but he had hardly taken two steps when he stumbled over a rug, swerved forward, and almost fell. For a moment he stood still, looked at the rug at which he had stumbled, and, uttering aloud "Change it!" went out of the room. Yulia Mihailovna ran after him. Her exit was followed by an uproar, in which it was difficult to distinguish anything. Some said he was "deranged," others that he was "liable to attacks"; others put their fingers to their forehead; Lyamshin, in the corner, put his two fingers above his forehead. People hinted at some domestic difficulties--in a whisper, of course. No one took up his hat; all were waiting. I don't know what Yulia Mihailovna managed to do, but five minutes later she came back, doing her utmost to appear composed. She replied evasively that Andrey Antonovitch was rather excited, but that it meant nothing, that he had been like that from a child, that she knew "much better," and that the fête next day would certainly cheer him up. Then followed a few flattering words to Stepan Trofimovitch simply from civility, and a loud invitation to the members of the committee to open the meeting now, at once. Only then, all who were not members of the committee prepared to go home; but the painful incidents of this fatal day were not yet over.
Он проговорил громко, на всю комнату, заключил энергически. Произведенное впечатление было болезненное. Все почувствовали нечто неблагополучное. Я видел, как Юлия Михайловна побледнела. Эффект завершился глупою случайностью. Объявив, что меры приняты, Лембке круто повернулся и быстро пошел из комнаты, но с двух шагов запнулся за ковер, клюнулся носом вперед и чуть было не упал. На мгновение он остановился, поглядел на то место, о которое запнулся, и, вслух проговорив: «Переменить»,— вышел в дверь. Юлия Михайловна побежала вслед за ним. С ее выходом поднялся шум, в котором трудно было что-нибудь разобрать. Говорили, что «расстроен», другие, что «подвержен». Третьи показывали пальцем около лба; Лямшин в уголку наставил два пальца выше лба. Намекали на какие-то домашние происшествия, всё шепотом разумеется. Никто не брался за шляпу, а все ожидали. Я не знаю, что успела сделать Юлия Михайловна, но минут через пять она воротилась, стараясь изо всех сил казаться спокойною. Она отвечала уклончиво, что Андрей Антонович немного в волнении, но что это ничего, что с ним это еще с детства, что она знает «гораздо лучше» и что завтрашний праздник, конечно, развеселит его. Затем еще несколько лестных, но единственно для приличия, слов Степану Трофимовичу и громкое приглашение членам комитета теперь же, сейчас, открыть заседание. Тут только стали было не участвовавшие в комитете собираться домой; но болезненные приключения этого рокового дня еще не окончились...
I noticed at the moment when Nikolay Stavrogin came in that Liza looked quickly and intently at him and was for a long time unable to take her eyes off him--so much so that at last it attracted attention. I saw Mavriky Nikolaevitch bend over her from behind; he seemed to mean to whisper something to her, but evidently changed his intention and drew himself up quickly, looking round at every one with a guilty air. Nikolay Vsyevolodovitch too excited curiosity; his face was paler than usual and there was a strangely absent-minded look in his eyes. After flinging his question at Stepan Trofimovitch he seemed to forget about him altogether, and I really believe he even forgot to speak to his hostess. He did not once look at Liza--not because he did not want to, but I am certain because he did not notice her either. And suddenly, after the brief silence that followed Yulia Mihailovna's invitation to open the meeting without loss of time, Liza's musical voice, intentionally loud, was heard. She called to Stavrogin.
Еще в самую ту минуту, как вошел Николай Всеволодович, я заметил, что Лиза быстро и пристально на него поглядела и долго потом не отводила от него глаз,— до того долго, что под конец это возбудило внимание. Я видел, что Маврикий Николаевич нагнулся к ней сзади и, кажется, хотел было что-то ей пошептать, но, видно, переменил намерение и быстро выпрямился, оглядывая всех как виноватый. Возбудил любопытство и Николай Всеволодович: лицо его было бледнее обыкновенного, а взгляд необычайно рассеян. Бросив свой вопрос Степану Трофимовичу при входе, он как бы забыл о нем тотчас же, и, право, мне кажется, так и забыл подойти к хозяйке. На Лизу не взглянул ни разу,— не потому, что не хотел, а потому, утверждаю это, что и ее тоже вовсе не замечал. И вдруг, после некоторого молчания, последовавшего за приглашением Юлии Михайловны открыть, не теряя времени, последнее заседание,— вдруг раздался звонкий, намеренно громкий голос Лизы. Она позвала Николая Всеволодовича.
"Nikolay Vsyevolodovitch, a captain who calls himself a relation of yours, the brother of your wife, and whose name is Lebyadkin, keeps writing impertinent letters to me, complaining of you and offering to tell me some secrets about you. If he really is a connection of yours, please tell him not to annoy me, and save me from this unpleasantness."
— Николай Всеволодович, мне какой-то капитан, называющий себя вашим родственником, братом вашей жены, по фамилии Лебядкин, всё пишет неприличные письма и в них жалуется на вас, предлагая мне открыть какие-то про вас тайны. Если он в самом деле ваш родственник, то запретите ему меня обижать и избавьте от не приятностей.
There was a note of desperate challenge in these words--every one realised it. The accusation was unmistakable, though perhaps it was a surprise to herself. She was like a man who shuts his eyes and throws himself from the roof.
Страшный вызов послышался в этих словах, все это поняли. Обвинение было явное, хотя, может быть, и для нее самой внезапное. Похоже было на то, когда человек, зажмуря глаза, бросается с крыши.
But Nikolay Stavrogin's answer was even more astounding.
Но ответ Николая Ставрогина был еще изумительнее.
To begin with, it was strange that he was not in the least surprised and listened to Liza with unruffled attention. There was no trace of either confusion or anger in his face. Simply, firmly, even with an air of perfect readiness, he answered the fatal question:
Во-первых, уже то было странно, что он вовсе не удивился и выслушал Лизу с самым спокойным вниманием. Ни смущения, ни гнева не отразилось в лице его. Просто, твердо, даже с видом полной готовности ответил он на роковой вопрос:
"Yes, I have the misfortune to be connected with that man. I have been the husband of his sister for nearly five years. You may be sure I will give him your message as soon as possible, and I'll answer for it that he shan't annoy you again."
— Да, я имею несчастие состоять родственником этого человека. Я муж его сестры, урожденной Лебядкиной, вот уже скоро пять лет. Будьте уверены, что я передам ему ваши требования в самом скорейшем времени, и отвечаю, что более он не будет вас беспокоить.
I shall never forget the horror that was reflected on the face of Varvara Petrovna. With a distracted air she got up from her seat, lifting up her right hand as though to ward off a blow. Nikolay Vsyevolodovitch looked at her, looked at Liza, at the spectators, and suddenly smiled with infinite disdain; he walked deliberately out of the room. Every one saw how Liza leapt up from the sofa as soon as he turned to go and unmistakably made a movement to run after him. But she controlled herself and did not run after him; she went quietly out of the room without saying a word or even looking at anyone, accompanied, of course, by Mavriky Nikolaevitch, who rushed after her.
Никогда не забуду ужаса, изобразившегося в лице Варвары Петровны. С безумным видом привстала она со стула, приподняв пред собою, как бы защищаясь, правую руку. Николай Всеволодович посмотрел на нее, на Лизу, на зрителей и вдруг улыбнулся с беспредельным высокомерием; не торопясь вышел он из комнаты. Все видели, как Лиза вскочила с дивана, только лишь повернулся Николай Всеволодович уходить, и явно сделала движение бежать за ним, но опомнилась и не побежала, а тихо вышла, тоже не сказав никому ни слова и ни на кого не взглянув, разумеется в сопровождении бросившегося за нею Маврикия Николаевича...
The uproar and the gossip that night in the town I will not attempt to describe. Varvara Petrovna shut herself up in her town house and Nikolay Vsyevolodovitch, it was said, went straight to Skvoreshniki without seeing his mother. Stepan Trofimovitch sent me that evening to cette chère amie to implore her to allow him to come to her, but she would not see me. He was terribly overwhelmed; he shed tears. "Such a marriage! Such a marriage! Such an awful thing in the family!" he kept repeating. He remembered Karmazinov, however, and abused him terribly. He set to work vigorously to prepare for the reading too and--the artistic temperament!--rehearsed before the looking-glass and went over all the jokes and witticisms uttered in the course of his life which he had written down in a separate notebook, to insert into his reading next day.
О шуме и речах в городе в этот вечер не упоминаю. Варвара Петровна заперлась в своем городском доме, а Николай Всеволодович, говорили, прямо проехал в Скворешники, не видавшись с матерью. Степан Трофимович посылал меня вечером к «cette chère amie» вымолить ему разрешение явиться к ней, но меня не приняли. Он был поражен ужасно, плакал. «Такой брак! Такой брак! Такой ужас в семействе»,— повторял он поминутно. Однако вспоминал и про Кармазинова и ужасно бранил его. Энергически приготовлялся и к завтрашнему чтению и — художественная натура! — приготовлялся пред зеркалом и припоминал все свои острые словца и каламбурчики за всю жизнь, записанные отдельно в тетрадку, чтобы вставить в завтрашнее чтение.
"My dear, I do this for the sake of a great idea," he said to me, obviously justifying himself. "_Cher ami,_ I have been stationary for twenty-five years and suddenly I've begun to move--whither, I know not--but I've begun to move...."
— Друг мой, я это для великой идеи,— говорил он мне, очевидно оправдываясь.— Cher ami, я двинулся с двадцатипятилетнего места и вдруг поехал, куда — не знаю, но я поехал...