The fête took place in spite of all the perplexities of the preceding "Shpigulin" day. I believe that even if Lembke had died the previous night, the fête would still have taken place next morning--so peculiar was the significance Yulia Mihailovna attached to it. Alas! up to the last moment she was blind and had no inkling of the state of public feeling. No one believed at last that the festive day would pass without some tremendous scandal, some "catastrophe" as some people expressed it, rubbing their hands in anticipation. Many people, it is true, tried to assume a frowning and diplomatic countenance; but, speaking generally, every Russian is inordinately delighted at any public scandal and disorder. It is true that we did feel something much more serious than the mere craving for a scandal: there was a general feeling of irritation, a feeling of implacable resentment; every one seemed thoroughly disgusted with everything. A kind of bewildered cynicism, a forced, as it were, strained cynicism was predominant in every one. The only people who were free from bewilderment were the ladies, and they were clear on only one point: their remorseless detestation of Yulia Mihailovna. Ladies of all shades of opinion were agreed in this. And she, poor dear, had no suspicion; up to the last hour she was persuaded that she was "surrounded by followers," and that they were still "fanatically devoted to her."
Праздник состоялся, несмотря ни на какие недоумения прошедшего «шпигулинского» дня. Я думаю, что если бы даже Лембке умер в ту самую ночь, то праздник все-таки бы состоялся наутро,— до того много соединяла с ним какого-то особенного значения Юлия Михайловна. Увы, она до последней минуты находилась в ослеплении и не понимала настроения общества. Никто под конец не верил, что торжественный день пройдет без какого-нибудь колоссального приключения, без «развязки», как выражались иные, заранее потирая руки. Многие, правда, старались принять самый нахмуренный и политический вид; но, вообще говоря, непомерно веселит русского человека всякая общественная скандальная суматоха. Правда, было у нас нечто и весьма посерьезнее одной лишь жажды скандала: было всеобщее раздражение, что-то неутолимо злобное; казалось, всем всё надоело ужасно. Воцарился какой-то всеобщий сбивчивый цинизм, цинизм через силу, как бы с натуги. Только дамы не сбивались, и то в одном только пункте: в беспощадной ненависти к Юлии Михайловне. В этом сошлись все дамские направления. А та, бедная, и не подозревала; она до последнего часу всё еще была уверена, что «окружена» и что ей все еще «преданы фанатически».
I have already hinted that some low fellows of different sorts had made their appearance amongst us. In turbulent times of upheaval or transition low characters always come to the front everywhere. I am not speaking now of the so-called "advanced" people who are always in a hurry to be in advance of every one else (their absorbing anxiety) and who always have some more or less definite, though often very stupid, aim. No, I am speaking only of the riff-raff. In every period of transition this riff-raff, which exists in every society, rises to the surface, and is not only without any aim but has not even a symptom of an idea, and merely does its utmost to give expression to uneasiness and impatience. Moreover, this riff-raff almost always falls unconsciously under the control of the little group of "advanced people" who do act with a definite aim, and this little group can direct all this rabble as it pleases, if only it does not itself consist of absolute idiots, which, however, is sometimes the case. It is said among us now that it is all over, that Pyotr Stepanovitch was directed by the Internationale, and Yulia Mihailovna by Pyotr Stepanovitch, while she controlled, under his rule, a rabble of all sorts. The more sober minds amongst us wonder at themselves now, and can't understand how they came to be so foolish at the time. What constituted the turbulence of our time and what transition it was we were passing through I don't know, nor I think does anyone, unless it were some of those visitors of ours. Yet the most worthless fellows suddenly gained predominant influence, began loudly criticising everything sacred, though till then they had not dared to open their mouths, while the leading people, who had till then so satisfactorily kept the upper hand, began listening to them and holding their peace, some even simpered approval in a most shameless way. People like Lyamshin and Telyatnikov, like Gogol's Tentyotnikov, drivelling home-bred editions of Radishtchev, wretched little Jews with a mournful but haughty smile, guffawing foreigners, poets of advanced tendencies from the capital, poets who made up with peasant coats and tarred boots for the lack of tendencies or talents, majors and colonels who ridiculed the senselessness of the service, and who would have been ready for an extra rouble to unbuckle their swords, and take jobs as railway clerks; generals who had abandoned their duties to become lawyers; advanced mediators, advancing merchants, innumerable divinity students, women who were the embodiment of the woman question--all these suddenly gained complete sway among us and over whom? Over the club, the venerable officials, over generals with wooden legs, over the very strict and inaccessible ladies of our local society. Since even Varvara Petrovna was almost at the beck and call of this rabble, right up to the time of the catastrophe with her son, our other local Minervas may well be pardoned for their temporary aberration. Now all this is attributed, as I have mentioned already, to the Internationale. This idea has taken such root that it is given as the explanation to visitors from other parts. Only lately councillor Kubrikov, a man of sixty-two, with the Stanislav Order on his breast, came forward uninvited and confessed in a voice full of feeling that he had beyond a shadow of doubt been for fully three months under the influence of the Internationale. When with every deference for his years and services he was invited to be more definite, he stuck firmly to his original statement, though he could produce no evidence except that "he had felt it in all his feelings," so that they cross-examined him no further.
Я уже намекал о том, что у нас появились разные людишки. В смутное время колебания или перехода всегда и везде появляются разные людишки. Я не про тех так называемых «передовых» говорю, которые всегда спешат прежде всех (главная забота) и хотя очень часто с глупейшею, но всё же с определенною более или менее целью. Нет, я говорю лишь про сволочь. Во всякое переходное время подымается эта сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мысли, а лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и нетерпение. Между тем эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той малой кучки «передовых», которые действуют с определенною целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно, если только сама не состоит из совершенных идиотов, что, впрочем, тоже случается. У нас вот говорят теперь, когда уже всё прошло, что Петром Степановичем управляла Интернационалка, а Петр Степанович Юлией Михайловной, а та уже регулировала по его команде всякую сволочь. Солиднейшие из наших умов дивятся теперь на себя: как это они тогда вдруг оплошали? В чем состояло наше смутное время и от чего к чему был у нас переход — я не знаю, да и никто, я думаю, не знает — разве вот некоторые посторонние гости. А между тем дряннейшие людишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать всё священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть, а первейшие люди, до тех пор так благополучно державшие верх, стали вдруг их слушать, а сами молчать; а иные так позорнейшим образом подхихикивать. Какие-то Лямшины, Телятниковы, помещики Тентетниковы, доморощенные сопляки Радищевы, скорбно, но надменно улыбающиеся жидишки, хохотуны заезжие путешественники, поэты с направлением из столицы, поэты взамен направления и таланта в поддевках и смазных сапогах, майоры и полковники, смеющиеся над бессмысленностию своего звания и за лишний рубль готовые тотчас же снять свою шпагу и улизнуть в писаря на железную дорогу; генералы, перебежавшие в адвокаты; развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчисленные семинаристы, женщины, изображающие собою женский вопрос,— всё это вдруг у нас взяло полный верх, и над кем же? Над клубом, над почтенными сановниками, над генералами на деревянных ногах, над строжайшим и неприступнейшим нашим дамским обществом. Уж если Варвара Петровна, до самой катастрофы с ее сынком, состояла чуть не на посылках у всей этой сволочи, то другим из наших Минерв отчасти и простительна их тогдашняя одурь. Теперь всё приписывают, как я уже и сказал, Интернационалке. Идея эта до того укрепилась, что в этом смысле доносят даже наехавшим посторонним. Еще недавно советник Кубриков, шестидесяти двух лет и со Станиславом на шее, пришел безо всякого зову и проникнутым голосом объявил, что в продолжение целых трех месяцев несомненно состоял под влиянием Интернационалки. Когда же, со всем уважением к его летам и заслугам, пригласили его объясниться удовлетворительнее, то он хотя и не мог представить никаких документов, кроме того, что «ощущал всеми своими чувствами», но тем не менее твердо остался при своем заявлении, так что его уже более не допрашивали.
I repeat again, there was still even among us a small group who held themselves aloof from the beginning, and even locked themselves up. But what lock can stand against a law of nature? Daughters will grow up even in the most careful families, and it is essential for grown-up daughters to dance. And so all these people, too, ended by subscribing to the governesses' fund. The ball was assumed to be an entertainment so brilliant, so unprecedented; marvels were told about it; there were rumours of princes from a distance with lorgnettes; of ten stewards, all young dandies, with rosettes on their left shoulder; of some Petersburg people who were setting the thing going; there was a rumour that Karmazinov had consented to increase the subscriptions to the fund by reading his Merci in the costume of the governesses of the district; that there would be a literary quadrille all in costume, and every costume would symbolise some special line of thought; and finally that "honest Russian thought" would dance in costume--which would certainly be a complete novelty in itself. Who could resist subscribing? Every one subscribed.
Повторю еще раз. Сохранилась и у нас маленькая кучка особ осторожных, уединившихся в самом начале и даже затворившихся на замок. Но какой замок устоит пред законом естественным? В самых осторожнейших семействах так же точно растут девицы, которым необходимо потанцевать. И вот все эти особы тоже кончили тем, что подписались на гувернанток. Бал же предполагался такой блистательный, непомерный; рассказывали чудеса; ходили слухи о заезжих князьях с лорнетами, о десяти распорядителях, всё молодых кавалерах, с бантами на левом плече; о петербургских каких-то двигателях; о том, что Кармазинов, для приумножения сбору, согласился прочесть «Merci» в костюме гувернантки нашей губернии; о том, что будет «кадриль литературы», тоже вся в костюмах, и каждый костюм будет изображать собою какое-нибудь направление. Наконец, в костюме же пропляшет и какая-то «честная русская мысль»,— что уже само собою представляло совершенную новость. Как же было не подписаться? Все подписались.