The programme of the fête was divided into two parts: the literary matinée from midday till four o'clock, and afterwards a ball from ten o'clock onwards through the night. But in this very programme there lay concealed germs of disorder. In the first place, from the very beginning a rumour had gained ground among the public concerning a luncheon immediately after the literary matinée, or even while it was going on, during an interval arranged expressly for it--a free luncheon, of course, which would form part of the programme and be accompanied by champagne. The immense price of the tickets (three roubles) tended to confirm this rumour. "As though one would subscribe for nothing? The fête is arranged for twenty-four hours, so food must be provided. People will get hungry." This was how people reasoned in the town. I must admit that Yulia Mihailovna did much to confirm this disastrous rumour by her own heedlessness. A month earlier, under the first spell of the great project, she would babble about it to anyone she met; and even sent a paragraph to one of the Petersburg papers about the toasts and speeches arranged for her fête. What fascinated her most at that time was the idea of these toasts; she wanted to propose them herself and was continually composing them in anticipation. They were to make clear what was their banner (what was it? I don't mind betting that the poor dear composed nothing after all), they were to get into the Petersburg and Moscow papers, to touch and fascinate the higher powers and then to spread the idea over all the provinces of Russia, rousing people to wonder and imitation. But for toasts, champagne was essential, and as champagne can't be drunk on an empty stomach, it followed that a lunch was essential too. Afterwards, when by her efforts a committee had been formed and had attacked the subject more seriously, it was proved clearly to her at once that if they were going to dream of banquets there would be very little left for the governesses, however well people subscribed. There were two ways out of the difficulty: either Belshazzar's feast with toasts and speeches, and ninety roubles for the governesses, or a considerable sum of money with the fête only as a matter of form to raise it. The committee, however, only wanted to scare her, and had of course worked out a third course of action, which was reasonable and combined the advantages of both, that is, a very decent fête in every respect only without champagne, and so yielding a very respectable sum, much more than ninety roubles. But Yulia Mihailovna would not agree to it: her proud spirit revolted from paltry compromise. She decided at once that if the original idea could not be carried out they should rush to the opposite extreme, that is, raise an enormous subscription that would be the envy of other provinces. "The public must understand," she said at the end of her flaming speech to the committee, "that the attainment of an object of universal human interest is infinitely loftier than the corporeal enjoyments of the passing moment, that the fête in its essence is only the proclamation of a great idea, and so we ought to be content with the most frugal German ball simply as a symbol, that is, if we can't dispense with this detestable ball altogether," so great was the aversion she suddenly conceived for it. But she was pacified at last. It was then that "the literary quadrille" and the other æsthetic items were invented and proposed as substitutes for the corporeal enjoyments. It was then that Karmazinov finally consented to read Merci (until then he had only tantalised them by his hesitation) and so eradicate the very idea of victuals from the minds of our incontinent public. So the ball was once more to be a magnificent function, though in a different style. And not to be too ethereal it was decided that tea with lemon and round biscuits should be served at the beginning of the ball, and later on "orchade" and lemonade and at the end even ices--but nothing else. For those who always and everywhere are hungry and, still more, thirsty, they might open a buffet in the farthest of the suite of rooms and put it in charge of Prohorovitch, the head cook of the club, who would, subject to the strict supervision of the committee, serve whatever was wanted, at a fixed charge, and a notice should be put up on the door of the hall that refreshments were extra. But on the morning they decided not to open the buffet at all for fear of disturbing the reading, though the buffet would have been five rooms off the White Hall in which Karmazinov had consented to read Merci. It is remarkable that the committee, and even the most practical people in it, attached enormous consequence to this reading. As for people of poetical tendencies, the marshal's wife, for instance, informed Karmazinov that after the reading she would immediately order a marble slab to be put up in the wall of the White Hall with an inscription in gold letters, that on such a day and year, here, in this place, the great writer of Russia and of Europe had read Merci on laying aside his pen, and so had for the first time taken leave of the Russian public represented by the leading citizens of our town, and that this inscription would be read by all at the ball, that is, only five hours after Merci had been read. I know for a fact that Karmazinov it was who insisted that there should be no buffet in the morning on any account, while he was reading, in spite of some protests from members of the committee that this was rather opposed to our way of doing things.
Праздничный день по программе был разделен на две части: на литературное утро, с полудня до четырех, и потом на бал, с девяти часов во всю ночь. Но в самом этом распоряжении уже таились зародыши беспорядка. Во-первых, с самого начала в публике укрепился слух о завтраке, сейчас после литературного утра или даже во время оного, при нарочно устроенном для того перерыве,— о завтраке, разумеется, даровом, входящем в программу, и с шампанским. Огромная цена билета (три рубля) способствовала укоренению слуха. «А то стал бы я по-пустому подписываться? Праздник предполагается сутки, ну и корми. Народ проголодается»,— вот как у нас рассуждали. Я должен признаться, что сама же Юлия Михайловна и укоренила этот пагубный слух чрез свое легкомыслие. С месяц назад, еще под первым обаянием великого замысла, она лепетала о своем празднике первому встречному, а о том, что у нее будут провозглашены тосты, послала даже в одну из столичных газет. Ее, главное, прельщали тогда эти тосты: она сама хотела провозгласить их и в ожидании всё сочиняла их. Они должны были разъяснить наше главное знамя (какое? бьюсь об заклад, бедняжка так ничего и не сочинила), перейти в виде корреспонденции в столичные газеты, умилить и очаровать высшее начальство, а затем разлететься по всем губерниям, возбуждая удивление и подражание. Но для тостов необходимо шампанское, а так как шампанское нельзя же пить натощак, то, само собою, необходим стал и завтрак. Потом, когда уже ее усилиями устроился комитет и приступили к делу серьезнее, то ей тотчас же и ясно было доказано, что если мечтать о пирах, то на гувернанток очень мало останется, даже и при богатейшем сборе. Вопрос представил таким образом два исхода: вальтасаровский пир и тосты, и рублей девяносто на гувернанток, или — осуществление значительного сбора при празднике, так сказать, только для формы. Комитет, впрочем, только хотел задать страху, сам же, конечно, придумал третье решение, примиряющее и благоразумное, то есть весьма порядочный праздник во всех отношениях, только без шампанского, и таким образом в остатке сумма весьма приличная, гораздо больше девяноста рублей. Но Юлия Михайловна не согласилась; ее характер презирал мещанскую средину. Она тут же положила, что если первая мысль неосуществима, то немедленно и всецело броситься в обратную крайность, то есть осуществить колоссальный сбор на зависть всем губерниям. «Должна же наконец понять публика,— заключила она свою пламенную комитетскую речь,— что достижение общечеловеческих целей несравненно возвышеннее минутных наслаждений телесных, что праздник в сущности есть только провозглашение великой идеи, а потому должно удовольствоваться самым экономическим, немецким балком, единственно для аллегории и если уж совсем без этого несносного бала обойтись невозможно!» — до того она вдруг возненавидела его. Но ее наконец успокоили. Тогда-то, например, выдумали и предложили «кадриль литературы» и прочие эстетические вещи, для замещения ими наслаждений телесных. Тогда же и Кармазинов окончательно согласился прочесть «Merci» (a до тех пор только томил и мямлил) и тем истребить даже самую идею еды в умах нашей невоздержной публики. Таким образом опять-таки бал становился великолепнейшим торжеством, хотя и не в том уже роде. А чтобы не уходить совсем в облака, решили, что в начале бала можно будет подать чаю с лимоном и кругленьким печением, потом оршад и лимонад, а под конец даже и мороженое, но и только. Для тех же, которые непременно всегда и везде ощущают голод и, главное, жажду,— можно открыть в конце анфилады комнат особый буфет, которым и займется Прохорыч (главный клубный повар), и — впрочем, под строжайшим надзором комитета — будет подавать, что угодно, но за особую плату, а для того нарочно объявить в дверях залы надписью, что буфет — вне программы. Но утром положили совсем не открывать буфета, чтобы не помешать чтению, несмотря на то что буфет назначался за пять комнат до белой залы, в которой Кармазинов согласился прочесть «Merci». Любопытно, что этому событию, то есть чтению «Merci», кажется придали в комитете слишком уже колоссальное значение, и даже самые практические люди. Что же до людей поэтических, то предводительша, например, объявила Кармазинову, что она после чтения велит тотчас же вделать в стену своей белой залы мраморную доску с золотою надписью, что такого-то числа и года, здесь, на сем месте, великий русский и европейский писатель, кладя перо, прочел «Merci» и таким образом в первый раз простился с русскою публикой в лице представителей нашего города, и что эту надпись все уже прочтут на бале, то есть всего только пять часов спустя после того, как будет прочитано «Merci». Я наверно знаю, что Кармазинов-то, главное, и потребовал, чтобы буфета утром не было, пока он будет читать, ни под каким видом, несмотря на замечания иных комитетских, что это не совсем в наших нравах.
This was the position of affairs, while in the town people were still reckoning on a Belshazzar feast, that is, on refreshments provided by the committee; they believed in this to the last hour. Even the young ladies were dreaming of masses of sweets and preserves, and something more beyond their imagination. Every one knew that the subscriptions had reached a huge sum, that all the town was struggling to go, that people were driving in from the surrounding districts, and that there were not tickets enough. It was known, too, that there had been some large subscriptions apart from the price paid for tickets: Varvara Petrovna, for instance, had paid three hundred roubles for her ticket and had given almost all the flowers from her conservatory to decorate the room. The marshal's wife, who was a member of the committee, provided the house and the lighting; the club furnished the music, the attendants, and gave up Prohorovitch for the whole day. There were other contributions as well, though lesser ones, so much so indeed that the idea was mooted of cutting down the price of tickets from three roubles to two. Indeed, the committee were afraid at first that three roubles would be too much for young ladies to pay, and suggested that they might have family tickets, so that every family should pay for one daughter only, while the other young ladies of the family, even if there were a dozen specimens, should be admitted free. But all their apprehensions turned out to be groundless: it was just the young ladies who did come. Even the poorest clerks brought their girls, and it was quite evident that if they had had no girls it would never have occurred to them to subscribe for tickets. One insignificant little secretary brought all his seven daughters, to say nothing of his wife and a niece into the bargain, and every one of these persons held in her hand an entrance ticket that cost three roubles. It may be imagined what an upheaval it made in the town! One has only to remember that as the fête was divided into two parts every lady needed two costumes for the occasion--a morning one for the matinée and a ball dress for the evening. Many middle-class people, as it appeared afterwards, had pawned everything they had for that day, even the family linen, even the sheets, and possibly the mattresses, to the Jews, who had been settling in our town in great numbers during the previous two years and who became more and more numerous as time went on. Almost all the officials had asked for their salary in advance, and some of the landowners sold beasts they could ill spare, and all simply to bring their ladies got up as marchionesses, and to be as good as anybody. The magnificence of dresses on this occasion was something unheard of in our neighbourhood. For a fortnight beforehand the town was overflowing with funny stories which were all brought by our wits to Yulia Mihailovna's court. Caricatures were passed from hand to hand. I have seen some drawings of the sort myself, in Yulia Mihailovna's album. All this reached the ears of the families who were the source of the jokes; I believe this was the cause of the general hatred of Yulia Mihailovna which had grown so strong in the town. People swear and gnash their teeth when they think of it now. But it was evident, even at the time, that if the committee were to displease them in anything, or if anything went wrong at the ball, the outburst of indignation would be something surprising. That's why every one was secretly expecting a scandal; and if it was so confidently expected, how could it fail to come to pass? The orchestra struck up punctually at midday. Being one of the stewards, that is, one of the twelve "young men with a rosette," I saw with my own eyes how this day of ignominious memory began. It began with an enormous crush at the doors. How was it that everything, including the police, went wrong that day? I don't blame the genuine public: the fathers of families did not crowd, nor did they push against anyone, in spite of their position. On the contrary, I am told that they were disconcerted even in the street, at the sight of the crowd shoving in a way unheard of in our town, besieging the entry and taking it by assault, instead of simply going in. Meanwhile the carriages kept driving up, and at last blocked the street. Now, at the time I write, I have good grounds for affirming that some of the lowest rabble of our town were brought in without tickets by Lyamshin and Liputin, possibly, too, by other people who were stewards like me. Anyway, some complete strangers, who had come from the surrounding districts and elsewhere, were present. As soon as these savages entered the hall they began asking where the buffet was, as though they had been put up to it beforehand, and learning that there was no buffet they began swearing with brutal directness, and an unprecedented insolence; some of them, it is true, were drunk when they came. Some of them were dazed like savages at the splendour of the hall, as they had never seen anything like it, and subsided for a minute gazing at it open-mouthed. This great White Hall really was magnificent, though the building was falling into decay: it was of immense size, with two rows of windows, with an old-fashioned ceiling covered with gilt carving, with a gallery with mirrors on the walls, red and white draperies, marble statues (nondescript but still statues) with heavy old furniture of the Napoleonic period, white and gold, upholstered in red velvet. At the moment I am describing, a high platform had been put up for the literary gentlemen who were to read, and the whole hall was filled with chairs like the parterre of a theatre with wide aisles for the audience. But after the first moments of surprise the most senseless questions and protests followed. "Perhaps we don't care for a reading.... We've paid our money.... The audience has been impudently swindled.... This is our entertainment, not the Lembkes!" They seemed, in fact, to have been let in for this purpose. I remember specially an encounter in which the princeling with the stand-up collar and the face of a Dutch doll, whom I had met the morning before at Yulia Mihailovna's, distinguished himself. He had, at her urgent request, consented to pin a rosette on his left shoulder and to become one of our stewards. It turned out that this dumb wax figure could act after a fashion of his own, if he could not talk. When a colossal pockmarked captain, supported by a herd of rabble following at his heels, pestered him by asking "which way to the buffet?" he made a sign to a police sergeant. His hint was promptly acted upon, and in spite of the drunken captain's abuse he was dragged out of the hall. Meantime the genuine public began to make its appearance, and stretched in three long files between the chairs. The disorderly elements began to subside, but the public, even the most "respectable" among them, had a dissatisfied and perplexed air; some of the ladies looked positively scared. At last all were seated; the music ceased. People began blowing their noses and looking about them. They waited with too solemn an air--which is always a bad sign. But nothing was to be seen yet of the Lembkes. Silks, velvets, diamonds glowed and sparkled on every side; whiffs of fragrance filled the air. The men were wearing all their decorations, and the old men were even in uniform. At last the marshal's wife came in with Liza. Liza had never been so dazzlingly charming or so splendidly dressed as that morning. Her hair was done up in curls, her eyes sparkled, a smile beamed on her face. She made an unmistakable sensation: people scrutinised her and whispered about her. They said that she was looking for Stavrogin, but neither Stavrogin nor Varvara Petrovna were there. At the time I did not understand the expression of her face: why was there so much happiness, such joy, such energy and strength in that face? I remembered what had happened the day before and could not make it out. But still the Lembkes did not come. This was distinctly a blunder. I learned that Yulia Mihailovna waited till the last minute for Pyotr Stepanovitch, without whom she could not stir a step, though she never admitted it to herself. I must mention, in parenthesis, that on the previous day Pyotr Stepanovitch had at the last meeting of the committee declined to wear the rosette of a steward, which had disappointed her dreadfully, even to the point of tears. To her surprise and, later on, her extreme discomfiture (to anticipate things) he vanished for the whole morning and did not make his appearance at the literary matinée at all, so that no one met him till evening. At last the audience began to manifest unmistakable signs of impatience. No one appeared on the platform either. The back rows began applauding, as in a theatre. The elderly gentlemen and the ladies frowned. "The Lembkes are really giving themselves unbearable airs." Even among the better part of the audience an absurd whisper began to gain ground that perhaps there would not be a fête at all, that Lembke perhaps was really unwell, and so on and so on. But, thank God, the Lembkes at last appeared, she was leaning on his arm; I must confess I was in great apprehension myself about their appearance. But the legends were disproved, and the truth was triumphant. The audience seemed relieved. Lembke himself seemed perfectly well. Every one, I remember, was of that opinion, for it can be imagined how many eyes were turned on him. I may mention, as characteristic of our society, that there were very few of the better-class people who saw reason to suppose that there was anything wrong with him; his conduct seemed to them perfectly normal, and so much so that the action he had taken in the square the morning before was accepted and approved. "That's how it should have been from the first," the higher officials declared. "If a man begins as a philanthropist he has to come to the same thing in the end, though he does not see that it was necessary from the point of view of philanthropy itself"--that, at least, was the opinion at the club. They only blamed him for having lost his temper. "It ought to have been done more coolly, but there, he is a new man," said the authorities. All eyes turned with equal eagerness to Yulia Mihailovna. Of course no one has the right to expect from me an exact account in regard to one point: that is a mysterious, a feminine question. But I only know one thing: on the evening of the previous day she had gone into Andrey Antonovitch's study and was there with him till long after midnight. Andrey Antonovitch was comforted and forgiven. The husband and wife came to a complete understanding, everything was forgotten, and when at the end of the interview Lembke went down on his knees, recalling with horror the final incident of the previous night, the exquisite hand, and after it the lips of his wife, checked the fervent flow of penitent phrases of the chivalrously delicate gentleman who was limp with emotion. Every one could see the happiness in her face. She walked in with an open-hearted air, wearing a magnificent dress. She seemed to be at the very pinnacle of her heart's desires, the fête--the goal and crown of her diplomacy--was an accomplished fact. As they walked to their seats in front of the platform, the Lembkes bowed in all directions and responded to greetings. They were at once surrounded. The marshal's wife got up to meet them. But at that point a horrid misunderstanding occurred; the orchestra, apropos of nothing, struck up a flourish, not a triumphal march of any kind, but a simple flourish such as was played at the club when some one's health was drunk at an official dinner. I know now that Lyamshin, in his capacity of steward, had arranged this, as though in honour of the Lembkes' entrance. Of course he could always excuse it as a blunder or excessive zeal.... Alas! I did not know at the time that they no longer cared even to find excuses, and that all such considerations were from that day a thing of the past. But the flourish was not the end of it: in the midst of the vexatious astonishment and the smiles of the audience there was a sudden "hurrah" from the end of the hall and from the gallery also, apparently in Lembke's honour. The hurrahs were few, but I must confess they lasted for some time. Yulia Mihailovna flushed, her eyes flashed. Lembke stood still at his chair, and turning towards the voices sternly and majestically scanned the audience.... They hastened to make him sit down. I noticed with dismay the same dangerous smile on his face as he had worn the morning before, in his wife's drawing-room, when he stared at Stepan Trofimovitch before going up to him. It seemed to me that now, too, there was an ominous, and, worst of all, a rather comic expression on his countenance, the expression of a man resigned to sacrifice himself to satisfy his wife's lofty aims.... Yulia Mihailovna beckoned to me hurriedly, and whispered to me to run to Karmazinov and entreat him to begin. And no sooner had I turned away than another disgraceful incident, much more unpleasant than the first, took place. On the platform, the empty platform, on which till that moment all eyes and all expectations were fastened, and where nothing was to be seen but a small table, a chair in front of it, and on the table a glass of water on a silver salver--on the empty platform there suddenly appeared the colossal figure of Captain Lebyadkin wearing a dress-coat and a white tie. I was so astounded I could not believe my eyes. The captain seemed confused and remained standing at the back of the platform. Suddenly there was a shout in the audience, "Lebyadkin! You?" The captain's stupid red face (he was hopelessly drunk) expanded in a broad vacant grin at this greeting. He raised his hand, rubbed his forehead with it, shook his shaggy head and, as though making up his mind to go through with it, took two steps forward and suddenly went off into a series of prolonged, blissful, gurgling, but not loud guffaws, which made him screw up his eyes and set all his bulky person heaving. This spectacle set almost half the audience laughing, twenty people applauded. The serious part of the audience looked at one another gloomily; it all lasted only half a minute, however. Liputin, wearing his steward's rosette, ran on to the platform with two servants; they carefully took the captain by both arms, while Liputin whispered something to him. The captain scowled, muttered "Ah, well, if that's it!" waved his hand, turned his huge back to the public and vanished with his escort. But a minute later Liputin skipped on to the platform again. He was wearing the sweetest of his invariable smiles, which usually suggested vinegar and sugar, and carried in his hands a sheet of note-paper. With tiny but rapid steps he came forward to the edge of the platform.
В таком положении были дела, когда в городе всё еще продолжали верить в вальтасаровский пир, то есть в буфет от комитета; верили до последнего часа. Даже барышни мечтали о множестве конфет и варенья и еще чего-то неслыханного. Все знали, что сбор осуществился богатейший, что ломится весь город, что едут из уездов и недостает билетов. Известно было тоже, что сверх положенной цены состоялись и значительные пожертвования: Варвара Петровна, например, заплатила за свой билет триста рублей и отдала на украшение залы все цветы из своей оранжереи. Предводительша (член комитета) дала дом и освещение; клуб — музыку и прислугу и на весь день уступил Прохорыча. Были и еще пожертвования, хотя и не столь крупные, так что даже приходила мысль сбавить первоначальную цену билета с трех рублей на два. Комитет действительно сперва опасался, что по три рубля не поедут барышни, и предлагал устроить как-нибудь билеты посемейные, а именно, чтобы каждое семейство платило за одну лишь барышню, а все остальные барышни, принадлежащие к этой фамилии, хотя бы в числе десяти экземпляров, входили даром. Но все опасения оказались напрасными: напротив, барышни-то и явились. Даже самые беднейшие чиновники привезли своих девиц, и слишком ясно, не будь у них девиц, им самим и в мысль не пришло бы подписаться. Один ничтожнейший секретарь привез всех своих семерых дочерей, не считая, разумеется, супруги, и еще племянницу, и каждая из этих особ держала в руке входной трехрублевый билет. Можно, однако, представить, какая была в городе революция! Взять уже то, что так как праздник был разделен на два отделения, то и костюмов дамских потребовалось по два на каждую — утренний для чтения и бальный для танцев. Многие из среднего класса, как оказалось потом, заложили к этому дню все, даже семейное белье, даже простыни и чуть ли не тюфяки нашим жидам, которых, как нарочно, вот уже два года ужасно много укрепилось в нашем городе и наезжает чем дальше, тем больше. Почти все чиновники забрали вперед жалованье, а иные помещики продали необходимый скот, и все только чтобы привезти маркизами своих барышень и быть никого не хуже. Великолепие костюмов на сей раз было по нашему месту неслыханное. Город еще за две недели был начинен семейными анекдотами, которые все тотчас же переносились ко двору Юлии Михайловны нашими зубоскалами. Стали ходить семейные карикатуры. Я сам видел в альбоме Юлии Михайловны несколько в этом роде рисунков. Обо всем этом стало слишком хорошо известно там, откуда выходили анекдоты; вот почему, мне кажется, и наросла такая ненависть в семействах к Юлии Михайловне в самое последнее время. Теперь все бранятся и, вспоминая, скрежещут зубами. Но ясно было еще заране, что не угоди тогда в чем-нибудь комитет, оплошай в чем-нибудь бал, и взрыв негодования будет неслыханный. Вот почему всяк про себя и ожидал скандала; а если уж так его ожидали, то как мог он не осуществиться? Ровно в полдень загремел оркестр. Будучи в числе распорядителей, то есть в числе двенадцати «молодых людей с бантом», я сам своими глазами видел, как начался этот позорной памяти день. Началось с непомерной давки у входа. Как это случилось, что всё оплошало с самого первого шагу, начиная с полиции? Я настоящую публику не виню: отцы семейств не только не теснились и никого не теснили, несмотря на чины свои, но, напротив, говорят, сконфузились еще на улице, видя необычайный по нашему городу напор толпы, которая осаждала подъезд и рвалась на приступ, а не просто входила. Меж тем экипажи все подъезжали и наконец запрудили улицу. Теперь, когда пишу, я имею твердые данные утверждать, что некоторые из мерзейшей сволочи нашего города были просто проведены Лямшиным и Липутиным без билетов, а может быть, и еще кое-кем, состоявшими в распорядителях, как и я. По крайней мере, явились даже совсем неизвестные личности, съехавшиеся из уездов и еще откуда-то. Эти дикари, только лишь вступали в залу, тотчас же в одно слово (точно их подучили) осведомлялись, где буфет, и, узнав, что нет буфета, безо всякой политики и с необычною до сего времени у нас дерзостию начинали браниться. Правда, иные из них пришли пьяные. Некоторые были поражены, как дикие, великолепием залы предводительши, так как ничего подобного никогда не видывали, и, входя, на минуту затихали и осматривались разиня рот. Эта большая Белая зала, хотя и ветхой уже постройки, была в самом деле великолепна: огромных размеров, в два света, с расписанным по-старинному и отделанным под золото потолком, с хорами, с зеркальными простенками, с красною по белому драпировкою, с мраморными статуями (какими ни на есть, но всё же статуями), с старинною, тяжелою, наполеоновского времени мебелью, белою с золотом и обитою красным бархатом. В описываемый момент в конце залы возвышалась высокая эстрада для имеющих читать литераторов, а вся зала сплошь была уставлена, как партер театра, стульями с широкими проходами для публики. Но после первых минут удивления начинались самые бессмысленные вопросы и заявления. «Мы, может быть, еще и не хотим чтения... Мы деньги заплатили... Публика нагло обманута... Мы хозяева, а не Лембки!..». Одним словом, точно их для этого и впустили. Особенно вспоминаю одно столкновение, в котором отличился вчерашний заезжий князек, бывший вчера утром у Юлии Михайловны, в стоячих воротничках и с видом деревянной куклы. Он тоже, по неотступной ее просьбе, согласился пришпилить к своему левому плечу бант и стать нашим товарищем-распорядителем. Оказалось, что эта немая восковая фигура на пружинах умела если не говорить, то в своем роде действовать. Когда к нему пристал один рябой колоссальный отставной капитан, опираясь на целую кучку всякой толпившейся за ним сволочи: куда пройти в буфет? — он мигнул квартальному. Указание было немедленно выполнено: несмотря на брань пьяного капитана, его вытащили из залы. Меж тем начала наконец появляться и «настоящая» публика и тремя длинными нитями потянулась по трем проходам между стульями. Беспорядочный элемент стал утихать, но у публики, даже у самой «чистой», был недовольный и изумленный вид; иные же из дам просто были испуганы. Наконец разместились; утихла и музыка. Стали сморкаться, осматриваться. Ожидали с слишком уже торжественным видом — что уже само по себе всегда дурной признак. Но «Лембок» еще не было. Шелки, бархаты, бриллианты сияли и горели со всех сторон; по воздуху разнеслось благовоние. Мужчины были при всех орденах, а старички так даже в мундирах. Явилась наконец и предводительша, вместе с Лизой. Никогда еще Лиза не была так ослепительно прелестна, как в это утро и в таком пышном туалете. Волосы ее были убраны в локонах, глаза сверкали, на лице сияла улыбка. Она видимо произвела эффект; ее осматривали, про нее шептались. Говорили, что она ищет глазами Ставрогина, но ни Ставрогина, ни Варвары Петровны не было. Я не понял тогда выражения ее лица: почему столько счастья, радости, энергии, силы было в этом лице? Я припоминал вчерашний случай и становился в тупик. Но «Лембков», однако, всё еще не было. Это была уже ошибка. Я после узнал, что Юлия Михайловна до последней минуты ожидала Петра Степановича, без которого в последнее время и ступить не могла, несмотря на то что никогда себе в этом не сознавалась. Замечу в скобках, что Петр Степанович накануне, в последнем комитетском заседании, отказался от распорядительского банта, чем очень ее огорчил, даже до слез. К удивлению, а потом и к чрезвычайному ее смущению (о чем объявляю вперед), он исчез на всё утро и на литературное чтение совсем не явился, так что до самого вечера его никто не встречал. Наконец публика начала обнаруживать явное нетерпение. На эстраде тоже никто не показывался. В задних рядах начали аплодировать, как в театре. Старики и барыни хмурились: «Лембки», очевидно, уже слишком важничали. Даже в лучшей части публики начался нелепый шепот о том, что праздника, пожалуй, и в самом деле не будет, что сам Лембке, пожалуй, и в самом деле так нездоров, и пр., и пр. Но, слава богу, Лембке наконец явились: он вел ее под руку; я, признаюсь, и сам ужасно опасался за их появление. Но басни, стало быть, падали, и правда брала свое. Публика как будто отдохнула. Сам Лембке, казалось, был в полном здоровье, как, помню, заключили и все, потому что можно представить, сколько на него обратилось взглядов. Замечу для характеристики, что и вообще очень мало было таких из нашего высшего общества, которые предполагали, что Лембке чем-нибудь таким нездоров; деяния же его находили совершенно нормальными и даже так, что вчерашнюю утрешнюю историю на площади приняли с одобрением. «Так-то бы и сначала,— говорили сановники.— А то приедут филантропами, а кончат всё тем же, не замечая, что оно для самой филантропии необходимо»,— так по крайней мере рассудили в клубе. Осуждали только, что он при этом погорячился. «Это надо бы хладнокровнее, ну да человек внове»,— говорили знатоки. С такою же жадностью все взоры обратились и к Юлии Михайловне. Конечно, никто не вправе требовать от меня как от рассказчика слишком точных подробностей касательно одного пункта: тут тайна, тут женщина; но я знаю только одно: ввечеру вчерашнего дня она вошла в кабинет Андрея Антоновича и пробыла с ним гораздо позже полуночи. Андрей Антонович был прощен и утешен. Супруги согласились во всем, всё было забыто, и когда, в конце объяснения, фон Лембке все-таки стал на колени, с ужасом вспоминая о главном заключительном эпизоде запрошлой ночи, то прелестная ручка, а за нею и уста супруги заградили пламенные излияния покаянных речей рыцарски деликатного, но ослабленного умилением человека. Все видели на лице ее счастье. Она шла с открытым видом и в великолепном костюме. Казалось, она была на верху желаний; праздник — цель и венец ее политики — был осуществлен. Проходя до своих мест, пред самою эстрадой, оба Лембке раскланивались и отвечали на поклоны. Они тотчас же были окружены. Предводительница встала им навстречу... Но тут случилось одно скверное недоразумение: оркестр ни с того ни с сего грянул туш,— не какой-нибудь марш, а просто столовый туш, как у нас в клубе за столом, когда на официальном обеде пьют чье-нибудь здоровье. Я теперь знаю, что об этом постарался Лямшин в своем качестве распорядителя, будто бы в честь входящих «Лембок». Конечно, он мог всегда отговориться тем, что сделал по глупости или по чрезмерной ревности... Увы, я еще не знал тогда, что они об отговорках уже не заботились и с сегодняшним днем всё заканчивали. Но тушем не кончилось: вместе с досадным недоумением и улыбками публики вдруг в конце залы и на хорах раздалось ура, тоже как бы в честь Лембке. Голосов было немного, но, признаюсь, они продолжались некоторое время. Юлия Михайловна вспыхнула, глаза ее засверкали. Лембке остановился у своего места и, обернувшись в сторону кричавших, величественно и строго оглядывал залу... Его поскорее посадили. Я опять со страхом приметил на его лице ту опасную улыбку, с которою он стоял вчера поутру в гостиной своей супруги и смотрел на Степана Трофимовича, прежде чем к нему подошел. Мне показалось, что и теперь в его лице какое-то зловещее выражение и, что хуже всего, несколько комическое,— выражение существа, приносящего, так и быть, себя в жертву, чтобы только угодить высшим целям своей супруги... Юлия Михайловна наскоро поманила меня к себе и прошептала, чтоб я бежал к Кармазинову и умолял его начинать. И вот, только что я успел повернуться, произошла другая мерзость, но только гораздо сквернее первой. На эстраде, на пустой эстраде, куда до сей минуты обращались все взоры и все ожидания и где только и видели небольшой стол, пред ним стул, а на столе стакан воды на серебряном подносике,— на пустой эстраде вдруг мелькнула колоссальная фигура капитана Лебядкина во фраке и в белом галстуке. Я так был поражен, что не поверил глазам своим. Капитан, казалось, сконфузился и приостановился в углублении эстрады. Вдруг в публике послышался крик: «Лебядкин! ты?». Глупая красная рожа капитана (он был совершенно пьян) при этом оклике раздвинулась широкою тупою улыбкой. Он поднял руку, потер ею лоб, тряхнул своею мохнатою головой и, как будто решившись на всё, шагнул два шага вперед и — вдруг фыркнул смехом, не громким, но заливчатым, длинным, счастливым, от которого заколыхалась вся его дебелая масса и съежились глазки. При этом виде чуть не половина публики засмеялась, двадцать человек зааплодировали. Публика серьезная мрачно переглядывалась; всё, однако, продолжалось не более полуминуты. На эстраду вдруг взбежали Липутин с своим распорядительским бантом и двое слуг; они осторожно подхватили капитана под руки, а Липутин что-то пошептал ему. Капитан нахмурился, пробормотал: «А ну, коли так», махнул рукой, повернул к публике свою огромную спину и скрылся с провожатыми. Но мгновение спустя Липутин опять вскочил на эстраду. На губах его была самая сладчайшая из всегдашних его улыбок, обыкновенно напоминающих уксус с сахаром, а в руках листок почтовой бумаги. Мелкими, но частыми шагами подошел он к переднему краю эстрады.
"Ladies and gentlemen," he said, addressing the public, "through our inadvertency there has arisen a comical misunderstanding which has been removed; but I've hopefully undertaken to do something at the earnest and most respectful request of one of our local poets. Deeply touched by the humane and lofty object... in spite of his appearance... the object which has brought us all together... to wipe away the tears of the poor but well-educated girls of our province... this gentleman, I mean this local poet... although desirous of preserving his incognito, would gladly have heard his poem read at the beginning of the ball... that is, I mean, of the matinée. Though this poem is not in the programme... for it has only been received half an hour ago... yet it has seemed to _us_"--(Us? Whom did he mean by us? I report his confused and incoherent speech word for word)--"that through its remarkable naïveté of feeling, together with its equally remarkable gaiety, the poem might well be read, that is, not as something serious, but as something appropriate to the occasion, that is to the idea... especially as some lines... And I wanted to ask the kind permission of the audience."
— Господа,— обратился он к публике,— по недосмотру произошло комическое недоразумение, которое и устранено; но я с надеждою взял на себя поручение и глубокую, самую почтительную просьбу одного из местных здешних наших стихотворцев... Проникнутый гуманною и высокою целью... несмотря на свой вид... тою самою целью, которая соединила нас всех... отереть слезы бедных образованных девушек нашей губернии... этот господин, то есть я хочу сказать этот здешний поэт... при желании сохранить инкогнито... очень желал бы видеть свое стихотворение прочитанным пред началом бала... то есть я хотел сказать — чтения. Хотя это стихотворение не в программе и не входит... потому что полчаса, как доставлено... но _нам_(кому нам? Я слово в слово привожу эту отрывистую и сбивчивую речь) показалось, что по замечательной наивности чувства, соединенного с замечательною тоже веселостью, стихотворение могло бы быть прочитано, то есть не как нечто серьезное, а как нечто подходящее к торжеству... Одним словом, к идее... Тем более что несколько строк... и хотел просить разрешения благосклоннейшей публики.
"Read it!" boomed a voice at the back of the hall.
— Читайте! — рявкнул голос в конце залы.
"Then I am to read it?"
— Так читать-с?
"Read it, read it!" cried many voices.
— Читайте, читайте! — раздалось много голосов.
"With the permission of the audience I will read it," Liputin minced again, still with the same sugary smile. He still seemed to hesitate, and I even thought that he was rather excited. These people are sometimes nervous in spite of their impudence. A divinity student would have carried it through without winking, but Liputin did, after all, belong to the last generation.
— Я прочту-с, с позволения публики,— покривился опять Липутин всё с тою же сахарною улыбкой. Он все-таки как бы не решался, и мне даже показалось, что он в волнении. При всей дерзости этих людей все-таки иногда они спотыкаются. Впрочем, семинарист не споткнулся бы, а Липутин всё же принадлежал к обществу прежнему.
"I must say, that is, I have the honour to say by way of preface, that it is not precisely an ode such as used to be written for fêtes, but is rather, so to say, a jest, but full of undoubted feeling, together with playful humour, and, so to say, the most realistic truthfulness."
— Я предупреждаю, то есть имею честь предупредить, что это все-таки не то чтоб ода, как писались прежде на праздники, а это почти, так сказать, шутка, но при несомненном чувстве, соединенном с игривою веселостью и, так сказать, при самореальнейшей правде.
"Read it, read it!"
— Читай, читай!
He unfolded the paper. No one of course was in time to stop him. Besides, he was wearing his steward's badge. In a ringing voice he declaimed:
Он развернул бумажку. Разумеется, его никто не успел остановить. К тому же он являлся с своим распорядительским бантом. Звонким голосом он продекламировал:
"To the local governesses of the Fatherland from the poet at the fête: "Governesses all, good morrow, Triumph on this festive day. Retrograde or vowed George-Sander-- Never mind, just frisk away!"
— Отечественной гувернантке здешних мест от поэта с праздника.
"But that's Lebyadkin's! Lebyadkin's!" cried several voices. There was laughter and even applause, though not from very many. "Teaching French to wet-nosed children, You are glad enough to think You can catch a worn-out sexton-- Even he is worth a wink!"
— Да это Лебядкина! Лебядкина и есть! — отозвалось несколько голосов. Раздался смех и даже аплодисмент, хотя и немногочисленный.
"Hurrah! hurrah!"
— Ура! ура!
"But in these great days of progress, Ladies, to your sorrow know, You can't even catch a sexton, If you have not got a 'dot'." "To be sure, to be sure, that's realism. You can't hook a husband without a 'dot'!" "But, henceforth, since through our feasting Capital has flowed from all, And we send you forth to conquest Dancing, dowried from this hall-- Retrograde or vowed George-Sander, Never mind, rejoice you may, You're a governess with a dowry, Spit on all and frisk away!"
Именно, именно, вот это реализм, без «толиких» ни шагу! Но теперь, когда, пируя, Мы собрали капитал, И приданое, танцуя, Шлем тебе из этих зал, — Ретроградка иль жорж-зандка, Всё равно теперь ликуй! Ты с приданым, гувернантка, Плюй на всё и торжествуй!
I must confess I could not believe my ears. The insolence of it was so unmistakable that there was no possibility of excusing Liputin on the ground of stupidity. Besides, Liputin was by no means stupid. The intention was obvious, to me, anyway; they seemed in a hurry to create disorder. Some lines in these idiotic verses, for instance the last, were such that no stupidity could have let them pass. Liputin himself seemed to feel that he had undertaken too much; when he had achieved his exploit he was so overcome by his own impudence that he did not even leave the platform but remained standing, as though there were something more he wanted to say. He had probably imagined that it would somehow produce a different effect; but even the group of ruffians who had applauded during the reading suddenly sank into silence, as though they, too, were overcome. What was silliest of all, many of them took the whole episode seriously, that is, did not regard the verses as a lampoon but actually thought it realistic and true as regards the governesses--a poem with a tendency, in fact. But the excessive freedom of the verses struck even them at last; as for the general public they were not only scandalised but obviously offended. I am sure I am not mistaken as to the impression. Yulia Mihailovna said afterwards that in another moment she would have fallen into a swoon. One of the most respectable old gentlemen helped his old wife on to her feet, and they walked out of the hall accompanied by the agitated glances of the audience. Who knows, the example might have infected others if Karmazinov himself, wearing a dress-coat and a white tie and carrying a manuscript, in his hand, had not appeared on the platform at that moment. Yulia Mihailovna turned an ecstatic gaze at him as on her deliverer.... But I was by that time behind the scenes. I was in quest of Liputin.
Признаюсь, я не верил ушам своим. Тут была такая явная наглость, что возможности не было извинить Липутина даже глупостью. А Липутин уж как был не глуп. Намерение было ясное, для меня по крайней мере: как будто торопились беспорядком. Некоторые стихи этого идиотского стихотворения, например самый последний, были такого рода, что никакая глупость не могла бы его допустить. Липутин, кажется, и сам почувствовал, что слишком много взял на себя: совершив свой подвиг, он так опешил от собственной дерзости, что даже не уходил с эстрады и стоял, как будто желая что-то еще прибавить. Он, верно, предполагал, что выйдет как-нибудь в другом роде; но даже кучка безобразников, аплодировавшая во время выходки, вдруг замолкла, тоже как бы опешившая. Глупее всего, что многие из них приняли всю выходку патетически, то есть вовсе не за пасквиль, а действительно за реальную правду насчет гувернантки, за стишки с направлением. Но излишняя развязность стихов поразила наконец и их. Что же до всей публики, то вся зала не только была скандализована, но видимо обиделась. Я не ошибаюсь, передавая впечатление. Юлия Михайловна говорила потом, что еще мгновение, и она бы упала в обморок. Один из самых наипочтеннейших старичков поднял свою старушку, и оба вышли из залы под провожавшими их тревожными взглядами публики. Кто знает, может быть, пример увлек бы и еще некоторых, если бы в ту минуту не явился на эстраду сам Кармазинов, во фраке и в белом галстуке и с тетрадью в руке. Юлия Михайловна обратила на него восторженный взгляд, как на избавителя... Но я уже был за кулисами; мне надо было Липутина.
"You did that on purpose!" I said, seizing him indignantly by the arm.
— Это вы нарочно! — проговорил я, хватая его в негодовании за руку.
"I assure you I never thought..." he began, cringing and lying at once, pretending to be unhappy. "The verses had only just been brought and I thought that as an amusing pleasantry...."
— Я, ей-богу, никак не думал,— скорчился он, тотчас же начиная лгать и прикидываться несчастным,— стишки только что сейчас принесли, и я подумал, что как веселая шутка...
"You did not think anything of the sort. You can't really think that stupid rubbish an amusing pleasantry?"
— Вовсе вы этого не подумали. Неужто вы находите эту бездарную дрянь веселою шуткой?
"Yes, I do."
— Да-с, нахожу-с.
"You are simply lying, and it wasn't brought to you just now. You helped Lebyadkin to compose it yourself, yesterday very likely, to create a scandal. The last verse must have been yours, the part about the sexton too. Why did he come on in a dress-coat? You must have meant him to read it, too, if he had not been drunk?"
— Вы просто лжете, и вовсе вам не сейчас принесли. Вы сами это сочинили с Лебядкиным вместе, может быть еще вчера, для скандалу. Последний стих непременно ваш, про пономаря тоже. Почему он вышел во фраке? Значит, вы его и читать готовили, если б он не напился пьян?
Liputin looked at me coldly and ironically.
Липутин холодно и язвительно посмотрел на меня.
"What business is it of yours?" he asked suddenly with strange calm.
— Вам-то что за дело? — спросил он вдруг с странным спокойствием.
"What business is it of mine? You are wearing the steward's badge, too.... Where is Pyotr Stepanovitch?"
— Как что? Вы тоже носите этот бант... Где Петр Степанович?
"I don't know, somewhere here; why do you ask?"
— Не знаю; здесь где-нибудь; а что?
"Because now I see through it. It's simply a plot against Yulia Mihailovna so as to ruin the day by a scandal...."
— А то, что я теперь вижу насквозь. Это просто заговор против Юлии Михайловны, чтоб оскандалить день...
Liputin looked at me askance again.
Липутин опять искоса посмотрел на меня.
"But what is it to you?" he said, grinning. He shrugged his shoulders and walked away.
— Да вам-то что? — ухмыльнулся он, пожал плечами и отошел в сторону.
It came over me with a rush. All my suspicions were confirmed. Till then, I had been hoping I was mistaken! What was I to do? I was on the point of asking the advice of Stepan Trofimovitch, but he was standing before the looking-glass, trying on different smiles, and continually consulting a piece of paper on which he had notes. He had to go on immediately after Karmazinov, and was not in a fit state for conversation. Should I run to Yulia Mihailovna? But it was too soon to go to her: she needed a much sterner lesson to cure her of her conviction that she had "a following," and that every one was "fanatically devoted" to her. She would not have believed me, and would have thought I was dreaming. Besides, what help could she be? "Eh," I thought, "after all, what business is it of mine? I'll take off my badge and go home _when it begins._" That was my mental phrase, "when it begins"; I remember it.
Меня как бы обдало. Все мои подозрения оправдывались. А я-то еще надеялся, что ошибаюсь! Что мне было делать? Я было думал посоветоваться со Степаном Трофимовичем, но тот стоял пред зеркалом, примеривал разные улыбки и беспрерывно справлялся с бумажкой, на которой у него были сделаны отметки. Ему сейчас после Кармазинова следовало выходить, и разговаривать со мною он уже был не в состоянии. Бежать к Юлии Михайловне? Но к той было рано: той надо было гораздо покрепче урок, чтоб исцелить ее от убеждения в «окруженности» и во всеобщей к ней «фанатической преданности». Она бы мне не поверила и сочла духовидцем. Да и чем она могла помочь? «Э,— подумал я,— да ведь и в самом деле мне-то что за дело, сниму бант и уйду домой, когда начнется». Я так и произнес «когда начнется», я это помню.
But I had to go and listen to Karmazinov. Taking a last look round behind the scenes, I noticed that a good number of outsiders, even women among them, were flitting about, going in and out. "Behind the scenes" was rather a narrow space completely screened from the audience by a curtain and communicating with other rooms by means of a passage. Here our readers were awaiting their turns. But I was struck at that moment by the reader who was to follow Stepan Trofimovitch. He, too, was some sort of professor (I don't know to this day exactly what he was) who had voluntarily left some educational institution after a disturbance among the students, and had arrived in the town only a few days before. He, too, had been recommended to Yulia Mihailovna, and she had received him with reverence. I know now that he had only spent one evening in her company before the reading; he had not spoken all that evening, had listened with an equivocal smile to the jests and the general tone of the company surrounding Yulia Mihailovna, and had made an unpleasant impression on every one by his air of haughtiness, and at the same time almost timorous readiness to take offence. It was Yulia Mihailovna herself who had enlisted his services. Now he was walking from corner to corner, and, like Stepan Trofimovitch, was muttering to himself, though he looked on the ground instead of in the looking-glass. He was not trying on smiles, though he often smiled rapaciously. It was obvious that it was useless to speak to him either. He looked about forty, was short and bald, had a greyish beard, and was decently dressed. But what was most interesting about him was that at every turn he took he threw up his right fist, brandished it above his head and suddenly brought it down again as though crushing an antagonist to atoms. He went through this by-play every moment. It made me uncomfortable. I hastened away to listen to Karmazinov.
Но надо было идти слушать Кармазинова. Оглянувшись в последний раз за кулисами, я заметил, что тут шныряет-таки довольно постороннего народа и даже женщин, выходят и уходят. Эти «за кулисы» было довольно узкое пространство, отгороженное от публики наглухо занавесью и сообщавшееся сзади через коридор с другими комнатами. Тут наши читавшие ожидали своей очереди. Но меня особенно поразил в это мгновение следующий после Степана Трофимовича лектор. Это был тоже какой-то вроде профессора (я и теперь не знаю в точности, кто он такой), удалившийся добровольно из какого-то заведения после какой-то студенческой истории и заехавший зачем-то в наш город всего только несколько дней назад. Его тоже рекомендовали Юлии Михайловне, и она приняла его с благоговением. Я знаю теперь, что он был у ней всего только на одном вечере до чтения, весь тот вечер промолчал, двусмысленно улыбался шуткам и тону компании, окружавшей Юлию Михайловну, и на всех произвел впечатление неприятное надменным и в то же время до пугливости обидчивым своим видом. Это сама Юлия Михайловна его завербовала читать. Теперь он ходил из угла в угол и тоже, как и Степан Трофимович, шептал про себя, но смотрел в землю, а не в зеркало. Улыбок не примерял, хотя часто и плотоядно улыбался. Ясно, что и с ним тоже нельзя было говорить. Ростом он был мал, лет сорока на вид, лысый и плешивый, с седоватою бородкой, одет прилично. Но всего интереснее было, что он с каждым поворотом подымал вверх свой правый кулак, мотал им в воздухе над головою и вдруг опускал его вниз, как будто разбивая в прах какого-то сопротивника. Этот фокус проделывал он поминутно. Мне стало жутко. Поскорее побежал я слушать Кармазинова.