There was a feeling in the hall that something was wrong again. Let me state to begin with that I have the deepest reverence for genius, but why do our geniuses in the decline of their illustrious years behave sometimes exactly like little boys? What though he was Karmazinov, and came forward with as much dignity as five Kammerherrs rolled into one? How could he expect to keep an audience like ours listening for a whole hour to a single paper? I have observed, in fact, that however big a genius a man may be, he can't monopolise the attention of an audience at a frivolous literary matinée for more than twenty minutes with impunity. The entrance of the great writer was received, indeed, with the utmost respect: even the severest elderly men showed signs of approval and interest, and the ladies even displayed some enthusiasm. The applause was brief, however, and somehow uncertain and not unanimous. Yet there was no unseemly behaviour in the back rows, till Karmazinov began to speak, not that anything very bad followed then, but only a sort of misunderstanding. I have mentioned already that he had rather a shrill voice, almost feminine in fact, and at the same time a genuinely aristocratic lisp. He had hardly articulated a few words when someone had the effrontery to laugh aloud--probably some ignorant simpleton who knew nothing of the world, and was congenitally disposed to laughter. But there was nothing like a hostile demonstration; on the contrary people said "sh-h!" and the offender was crushed. But Mr. Karmazinov, with an affected air and intonation, announced that "at first he had declined absolutely to read." (Much need there was to mention it!) "There are some lines which come so deeply from the heart that it is impossible to utter them aloud, so that these holy things cannot be laid before the public"--(Why lay them then?)--"but as he had been begged to do so, he was doing so, and as he was, moreover, laying down his pen forever, and had sworn to write no more, he had written this last farewell; and as he had sworn never, on any inducement, to read anything in public," and so on, and so on, all in that style.
В зале опять носилось что-то неладное. Объявляю заранее: я преклоняюсь пред величием гения; но к чему же эти господа наши гении в конце своих славных лет поступают иногда совершенно как маленькие мальчики? Ну что же в том, что он Кармазинов и вышел с осанкою пятерых камергеров? Разве можно продержать на одной статье такую публику, как наша, целый час? Вообще я сделал замечание, что будь разгений, но в публичном легком литературном чтении нельзя занимать собою публику более двадцати минут безнаказанно. Правда, выход великого гения встречен был до крайности почтительно. Даже самые строгие старички изъявили одобрение и любопытство, а дамы так даже некоторый восторг. Аплодисмент, однако, был коротенький, и как-то недружный, сбившийся. Зато в задних рядах ни единой выходки, до самого того мгновения, когда господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего не вышло особенно дурного, а так, как будто недоразумение. Я уже прежде упоминал, что у него был слишком крикливый голос, несколько даже женственный, и притом с настоящим благородным дворянским присюсюкиванием. Только лишь произнес он несколько слов, вдруг кто-то громко позволил себе засмеяться,— вероятно, какой-нибудь неопытный дурачок, не видавший еще ничего светского, и притом при врожденной смешливости. Но демонстрации не было ни малейшей; напротив, дураку же и зашикали, и он уничтожился. Но вот господин Кармазинов, жеманясь и тонируя, объявляет, что он «сначала ни за что не соглашался читать» (очень надо было объявлять!). «Есть, дескать, такие строки, которые до того выпеваются из сердца, что и сказать нельзя, так что этакую святыню никак нельзя нести в публику» (ну так зачем же понес?); «но так как его упросили, то он и понес, и так как, сверх того, он кладет перо навеки и поклялся более ни за что не писать, то уж так и быть, написал эту последнюю вещь; и так как он поклялся ни за что и ничего никогда не читать в публике, то уж так и быть, прочтет эту последнюю статью публике» и т. д., и т. д.— всё в этом роде.
But all that would not have mattered; every one knows what authors' prefaces are like, though, I may observe, that considering the lack of culture of our audience and the irritability of the back rows, all this may have had an influence. Surely it would have been better to have read a little story, a short tale such as he had written in the past--over-elaborate, that is, and affected, but sometimes witty. It would have saved the situation. No, this was quite another story! It was a regular oration! Good heavens, what wasn't there in it! I am positive that it would have reduced to rigidity even a Petersburg audience, let alone ours. Imagine an article that would have filled some thirty pages of print of the most affected, aimless prattle; and to make matters worse, the gentleman read it with a sort of melancholy condescension as though it were a favour, so that it was almost insulting to the audience. The subject.... Who could make it out? It was a sort of description of certain impressions and reminiscences. But of what? And about what? Though the leading intellects of the province did their utmost during the first half of the reading, they could make nothing of it, and they listened to the second part simply out of politeness. A great deal was said about love, indeed, of the love of the genius for some person, but I must admit it made rather an awkward impression. For the great writer to tell us about his first kiss seemed to my mind a little incongruous with his short and fat little figure... Another thing that was offensive; these kisses did not occur as they do with the rest of mankind. There had to be a framework of gorse (it had to be gorse or some such plant that one must look up in a flora) and there had to be a tint of purple in the sky, such as no mortal had ever observed before, or if some people had seen it, they had never noticed it, but he seemed to say, "I have seen it and am describing it to you, fools, as if it were a most ordinary thing." The tree under which the interesting couple sat had of course to be of an orange colour. They were sitting somewhere in Germany. Suddenly they see Pompey or Cassius on the eve of a battle, and both are penetrated by a thrill of ecstasy. Some wood-nymph squeaked in the bushes. Gluck played the violin among the reeds. The title of the piece he was playing was given in full, but no one knew it, so that one would have had to look it up in a musical dictionary. Meanwhile a fog came on, such a fog, such a fog, that it was more like a million pillows than a fog. And suddenly everything disappears and the great genius is crossing the frozen Volga in a thaw. Two and a half pages are filled with the crossing, and yet he falls through the ice. The genius is drowning--you imagine he was drowned? Not a bit of it; this was simply in order that when he was drowning and at his last gasp, he might catch sight of a bit of ice, the size of a pea, but pure and crystal "as a frozen tear," and in that tear was reflected Germany, or more accurately the sky of Germany, and its iridescent sparkle recalled to his mind the very tear which "dost thou remember, fell from thine eyes when we were sitting under that emerald tree, and thou didst cry out joyfully: 'There is no crime!' 'No,' I said through my tears, 'but if that is so, there are no righteous either.' We sobbed and parted forever." She went off somewhere to the sea coast, while he went to visit some caves, and then he descends and descends and descends for three years under Suharev Tower in Moscow, and suddenly in the very bowels of the earth, he finds in a cave a lamp, and before the lamp a hermit. The hermit is praying. The genius leans against a little barred window, and suddenly hears a sigh. Do you suppose it was the hermit sighing? Much he cares about the hermit! Not a bit of it, this sigh simply reminds him of her first sigh, thirty-seven years before, "in Germany, when, dost thou remember, we sat under an agate tree and thou didst say to me, 'Why love? See ochra is growing all around and I love thee; but the ochra will cease to grow, and I shall cease to love.'" Then the fog comes on again, Hoffman appears on the scene, the wood-nymph whistles a tune from Chopin, and suddenly out of the fog appears Ancus Marcius over the roofs of Rome, wearing a laurel wreath. "A chill of ecstasy ran down our backs and we parted forever"--and so on and so on. Perhaps I am not reporting it quite right and don't know how to report it, but the drift of the babble was something of that sort. And after all, how disgraceful this passion of our great intellects for jesting in a superior way really is! The great European philosopher, the great man of science, the inventor, the martyr--all these who labour and are heavy laden, are to the great Russian genius no more than so many cooks in his kitchen. He is the master and they come to him, cap in hand, awaiting orders. It is true he jeers superciliously at Russia too, and there is nothing he likes better than exhibiting the bankruptcy of Russia in every relation before the great minds of Europe, but as regards himself, no, he is at a higher level than all the great minds of Europe; they are only material for his jests. He takes another man's idea, tacks on to it its antithesis, and the epigram is made. There is such a thing as crime, there is no such thing as crime; there is no such thing as justice, there are no just men; atheism, Darwinism, the Moscow bells.... But alas, he no longer believes in the Moscow bells; Rome, laurels.... But he has no belief in laurels even.... We have a conventional attack of Byronic spleen, a grimace from Heine, something of Petchorin--and the machine goes on rolling, whistling, at full speed. "But you may praise me, you may praise me, that I like extremely; it's only in a manner of speaking that I lay down the pen; I shall bore you three hundred times more, you'll grow weary of reading me...."
Но всё бы это ничего, и кто не знает авторских предисловий? Хотя замечу, при малой образованности нашей публики и при раздражительности задних рядов это всё могло повлиять. Ну не лучше ли было бы прочитать маленькую повесть, крошечный рассказик в том роде, как он прежде писывал,— то есть хоть обточенно и жеманно, но иногда с остроумием? Этим было бы всё спасено. Нет-с, не тут-то было! Началась рацея! Боже, чего тут не было! Положительно скажу, что даже столичная публика доведена была бы до столбняка, не только наша. Представьте себе почти два печатных листа самой жеманной и бесполезной болтовни; этот господин вдобавок читал еще как-то свысока, пригорюнясь, точно из милости, так что выходило даже с обидой для нашей публики. Тема... Но кто ее мог разобрать, эту тему? Это был какой-то отчет о каких-то впечатлениях, о каких-то воспоминаниях. Но чего? Но об чем? Как ни хмурились наши губернские лбы целую половину чтения, ничего не могли одолеть, так что вторую половину прослушали лишь из учтивости. Правда, много говорилось о любви, о любви гения к какой-то особе, но, признаюсь, это вышло несколько неловко. К небольшой толстенькой фигурке гениального писателя как-то не шло бы рассказывать, на мой взгляд, о своем первом поцелуе... И, что опять-таки обидно, эти поцелуи происходили как-то не так, как у всего человечества. Тут непременно кругом растет дрок (непременно дрок или какая-нибудь такая трава, о которой надобно справляться в ботанике). При этом на небе непременно какой-то фиолетовый оттенок, которого, конечно, никто никогда не примечал из смертных, то есть и все видели, но не умели приметить, а «вот, дескать, я поглядел и описываю вам, дуракам, как самую обыкновенную вещь». Дерево, под которым уселась интересная пара, непременно какого-нибудь оранжевого цвета. Сидят они где-то в Германии. Вдруг они видят Помпея или Кассия накануне сражения, и обоих пронизывает холод восторга. Какая-то русалка запищала в кустах. Глюк заиграл в тростнике на скрипке. Пиеса, которую он играл, названа en toutes lettres, но никому не известна, так что об ней надо справляться в музыкальном словаре. Меж тем заклубился туман, так заклубился, так заклубился, что более похож был на миллион подушек, чем на туман. И вдруг всё изчезает, и великий гений переправляется зимой в оттепель через Волгу. Две с половиною страницы переправы, но все-таки попадает в прорубь. Гений тонет,— вы думаете, утонул? И не думал; это всё для того, что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная, «как замороженная слеза», и в этой льдинке отразилась Германия или, лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой своею отражение напомнило ему ту самую слезу, которая, «помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под изумрудным деревом и ты воскликнула радостно: „Нет преступления!“. „Да,— сказал я сквозь слезы,— но коли так, то ведь нет и праведников“. Мы зарыдали и расстались навеки».— Она куда-то на берег моря, он в какие-то пещеры; и вот он спускается, спускается, три года спускается в Москве под Сухаревою башней, и вдруг в самых недрах земли, в пещере находит лампадку, а пред лампадкой схимника. Схимник молится. Гений приникает к крошечному решетчатому оконцу и вдруг слышит вздох. Вы думаете, это схимник вздохнул? Очень ему надо вашего схимника! Нет-с, просто-запросто этот вздох «напомнил ему ее первый вздох, тридцать семь лет назад», когда, «помнишь, в Германии, мы сидели под агатовым деревом, и ты сказала мне: „К чему любить? Смотри, кругом растет вохра, и я люблю, но перестанет расти вохра, и я разлюблю“». Тут опять заклубился туман, явился Гофман, просвистала из Шопена русалка, и вдруг из тумана, в лавровом венке, над кровлями Рима появился Анк Марций. «Озноб восторга охватил наши спины, и мы расстались навеки» и т. д., и т. д. Одним словом, я, может, и не так передаю и передать не умею, но смысл болтовни был именно в этом роде. И наконец, что за позорная страсть у наших великих умов к каламбурам в высшем смысле! Великий европейский философ, великий ученый, изобретатель, труженик, мученик — все эти труждающиеся и обремененные для нашего русского великого гения решительно вроде поваров у него на кухне. Он барин, а они являются к нему с колпаками в руках и ждут приказаний. Правда, он надменно усмехается и над Россией, и ничего нет приятнее ему, как объявить банкротство России во всех отношениях пред великими умами Европы, но что касается его самого,— нет-с, он уже над этими великими умами Европы возвысился; все они лишь материал для его каламбуров. Он берет чужую идею, приплетает к ней ее антитез, и каламбур готов. Есть преступление, нет преступления; правды нет, праведников нет; атеизм, дарвинизм, московские колокола... Но увы, он уже не верит в московские колокола; Рим, лавры... но он даже не верит в лавры... Тут казенный припадок байроновской тоски, гримаса из Гейне, что-нибудь из Печорина,— и пошла, и пошла, засвистала машина... «А впрочем, похвалите, похвалите, я ведь это ужасно люблю; я ведь это только так говорю, что кладу перо; подождите, я еще вам триста раз надоем, читать устанете...».
Of course it did not end without trouble; but the worst of it was that it was his own doing. People had for some time begun shuffling their feet, blowing their noses, coughing, and doing everything that people do when a lecturer, whoever he may be, keeps an audience for longer than twenty minutes at a literary matinée. But the genius noticed nothing of all this. He went on lisping and mumbling, without giving a thought to the audience, so that every one began to wonder. Suddenly in a back row a solitary but loud voice was heard:
Разумеется, кончилось не так ладно; но то худо, что с него-то и началось. Давно уже началось шарканье, сморканье, кашель и всё то, что бывает, когда на литературном чтении литератор, кто бы он ни был, держит публику более двадцати минут. Но гениальный писатель ничего этого не замечал. Он продолжал сюсюкать и мямлить, знать не зная публики, так что все стали приходить в недоумение. Как вдруг в задних рядах послышался одинокий, но громкий голос:
"Good Lord, what nonsense!"
— Господи, какой вздор!
The exclamation escaped involuntarily, and I am sure was not intended as a demonstration. The man was simply worn out. But Mr. Karmazinov stopped, looked sarcastically at the audience, and suddenly lisped with the deportment of an aggrieved kammerherr.
Это выскочило невольно и, я уверен, безо всякой демонстрации. Просто устал человек. Но господин Кармазинов приостановился, насмешливо поглядел на публику и вдруг просюсюкал с осанкою уязвленного камергера:
"I'm afraid I've been boring you dreadfully, gentlemen?"
— Я, кажется, вам, господа, надоел порядочно?
That was his blunder, that he was the first to speak; for provoking an answer in this way he gave an opening for the rabble to speak, too, and even legitimately, so to say, while if he had restrained himself, people would have gone on blowing their noses and it would have passed off somehow. Perhaps he expected applause in response to his question, but there was no sound of applause; on the contrary, every one seemed to subside and shrink back in dismay.
Вот в том-то и вина его, что он первый заговорил; ибо, вызывая таким образом на ответ, тем самым дал возможность всякой сволочи тоже заговорить и, так сказать, даже законно, тогда как если б удержался, то посморкались-посморкались бы, и сошло бы как-нибудь... Может быть, он ждал аплодисмента в ответ на свой вопрос; но аплодисмента не раздалось; напротив, все как будто испугались, съежились и притихли.
"You never did see Ancus Marcius, that's all brag," cried a voice that sounded full of irritation and even nervous exhaustion.
— Вы вовсе никогда не видали Анк Марция, это всё слог,— раздался вдруг один раздраженный, даже как бы наболевший голос.
"Just so," another voice agreed at once. "There are no such things as ghosts nowadays, nothing but natural science. Look it up in a scientific book."
— Именно,— подхватил сейчас же другой голос,— нынче нет привидений, а естественные науки. Справьтесь с естественными науками.
"Gentlemen, there was nothing I expected less than such objections," said Karmazinov, extremely surprised. The great genius had completely lost touch with his Fatherland in Karlsruhe.
— Господа, я менее всего ожидал таких возражений,— ужасно удивился Кармазинов. Великий гений совсем отвык в Карлсруэ от отечества.
"Nowadays it's outrageous to say that the world stands on three fishes," a young lady snapped out suddenly. "You can't have gone down to the hermit's cave, Karmazinov. And who talks about hermits nowadays?"
— В наш век стыдно читать, что мир стоит на трех рыбах,— протрещала вдруг одна девица.— Вы, Кармазинов, не могли спускаться в пещеры к пустыннику. Да и кто говорит теперь про пустынников?
"Gentlemen, what surprises me most of all is that you take it all so seriously. However... however, you are perfectly right. No one has greater respect for truth and realism than I have...."
— Господа, всего более удивляет меня, что это так серьезно. Впрочем... впрочем, вы совершенно правы. Никто более меня не уважает реальную правду...
Though he smiled ironically he was tremendously overcome. His face seemed to express: "I am not the sort of man you think, I am on your side, only praise me, praise me more, as much as possible, I like it extremely...."
Он хоть и улыбался иронически, но сильно был поражен. Лицо его так и выражало: «Я ведь не такой, как вы думаете, я ведь за вас, только хвалите меня, хвалите больше, как можно больше, я это ужасно люблю...».
"Gentlemen," he cried, completely mortified at last, "I see that my poor poem is quite out of place here. And, indeed, I am out of place here myself, I think."
— Господа,— прокричал он наконец, уже совсем уязвленный,— я вижу, что моя бедная поэмка не туда попала. Да и сам я, кажется, не туда попал.
"You threw at the crow and you hit the cow," some fool, probably drunk, shouted at the top of his voice, and of course no notice ought to have been taken of him. It is true there was a sound of disrespectful laughter.
— Метил в ворону, а попал в корову,— крикнул во всё горло какой-то дурак, должно быть пьяный, и на него, уж конечно, не надо бы обращать внимания. Правда, раздался непочтительный смех.
"A cow, you say?" Karmazinov caught it up at once, his voice grew shriller and shriller. "As for crows and cows, gentlemen, I will refrain. I've too much respect for any audience to permit myself comparisons, however harmless; but I did think..."
— В корову, говорите вы? — тотчас же подхватил Кармазинов. Голос его становился всё крикливее.— На счет ворон и коров я позволю себе, господа, удержаться. Я слишком уважаю даже всякую публику, чтобы позволить себе сравнения, хотя бы и невинные; но я думал...
"You'd better be careful, sir," someone shouted from a back row.
— Однако вы, милостивый государь, не очень бы...— прокричал кто-то из задних рядов.
"But I had supposed that laying aside my pen and saying farewell to my readers, I should be heard..."
— Но я полагал, что, кладя перо и прощаясь с читателем, буду выслушан...
"No, no, we want to hear you, we want to," a few voices from the front row plucked up spirit to exclaim at last.
— Нет, нет, мы желаем слушать, желаем,— раздалось несколько осмелившихся наконец голосов из первого ряда.
"Read, read!" several enthusiastic ladies' voices chimed in, and at last there was an outburst of applause, sparse and feeble, it is true. "Believe me, Karmazinov, every one looks on it as an honour..." the marshal's wife herself could not resist saying.
— Читайте, читайте! — подхватило несколько восторженных дамских голосов, и наконец-то прорвался аплодисмент, правда мелкий, жиденький. Кармазинов криво улыбнулся и привстал с места. — Поверьте, Кармазинов, что все считают даже за честь...— не удержалась даже сама предводительша.
"Mr. Karmazinov!" cried a fresh young voice in the back of the hall suddenly. It was the voice of a very young teacher from the district school who had only lately come among us, an excellent young man, quiet and gentlemanly. He stood up in his place. "Mr. Karmazinov, if I had the happiness to fall in love as you have described to us, I really shouldn't refer to my love in an article intended for public reading...." He flushed red all over.
— Господин Кармазинов,— раздался вдруг один свежий юный голос из глубины залы. Это был голос очень молоденького учителя уездного училища, прекрасного молодого человека, тихого и благородного, у нас недавнего еще гостя. Он даже привстал с места.— Господин Кармазинов, если б я имел счастие так полюбить, как вы нам описали, то, право, я не поместил бы про мою любовь в статью, назначенную для публичного чтения... Он даже весь покраснел.
"Ladies and gentlemen," cried Karmazinov, "I have finished. I will omit the end and withdraw. Only allow me to read the six last lines:
— Господа,— прокричал Кармазинов,— я кончил. Я опускаю конец и удаляюсь. Но позвольте мне прочесть только шесть заключительных строк.
"Yes, dear reader, farewell!" he began at once from the manuscript without sitting down again in his chair. "Farewell, reader; I do not greatly insist on our parting friends; what need to trouble you, indeed. You may abuse me, abuse me as you will if it affords you any satisfaction. But best of all if we forget one another forever. And if you all, readers, were suddenly so kind as to fall on your knees and begin begging me with tears, 'Write, oh, write for us, Karmazinov--for the sake of Russia, for the sake of posterity, to win laurels,' even then I would answer you, thanking you, of course, with every courtesy, 'No, we've had enough of one another, dear fellow-countrymen, merci! It's time we took our separate ways!' _Merci, merci, merci!_" Karmazinov bowed ceremoniously, and, as red as though he had been cooked, retired behind the scenes.
«Да, друг читатель, прощай! — начал он тотчас же по рукописи и уже не садясь в кресла.— Прощай, читатель; даже не очень настаиваю на том, чтобы мы расстались друзьями: к чему в самом деле тебя беспокоить? Даже брани, о, брани меня, сколько хочешь, если тебе это доставит какое-нибудь удовольствие. Но лучше всего, если бы мы забыли друг друга навеки. И если бы все вы, читатели, стали вдруг настолько добры, что, стоя на коленях, начали упрашивать со слезами: „Пиши, о, пиши для нас, Кармазинов,— для отечества, для потомства, для лавровых венков“, то и тогда бы я вам ответил, разумеется поблагодарив со всею учтивостью: „Нет уж, довольно мы повозились друг с другом, милые соотечественники, merci! Пора нам в разные стороны! Merci, merci, merci“». Кармазинов церемонно поклонился и весь красный, как будто его сварили, отправился за кулисы.
"Nobody would go down on their knees; a wild idea!"
— И вовсе никто не будет стоять на коленях; дикая фантазия.
"What conceit!"
— Экое ведь самолюбие!
"That's only humour," someone more reasonable suggested.
— Это только юмор,— поправил было кто-то потолковее.
"Spare me your humour."
— Нет, уж избавьте от вашего юмора.
"I call it impudence, gentlemen!"
— Однако ведь это дерзость, господа.
"Well, he's finished now, anyway!"
— По крайней мере теперь-то хоть кончил.
"Ech, what a dull show!"
— Эк скуки натащили!
But all these ignorant exclamations in the back rows (though they were confined to the back rows) were drowned in applause from the other half of the audience. They called for Karmazinov. Several ladies with Yulia Mihailovna and the marshal's wife crowded round the platform. In Yulia Mihailovna's hands was a gorgeous laurel wreath resting on another wreath of living roses on a white velvet cushion.
Но все эти невежественные возгласы задних рядов (не одних, впрочем, задних) были заглушены аплодисментом другой части публики. Вызывали Кармазинова. Несколько дам, имея во главе Юлию Михайловну и предводительшу, столпились у эстрады. В руках Юлии Михайловны явился роскошный лавровый венок, на белой бархатной подушке, в другом венке из живых роз.
"Laurels!" Karmazinov pronounced with a subtle and rather sarcastic smile. "I am touched, of course, and accept with real emotion this wreath prepared beforehand, but still fresh and unwithered, but I assure you, mesdames, that I have suddenly become so realistic that I feel laurels would in this age be far more appropriate in the hands of a skilful cook than in mine...."
— Лавры! — произнес Кармазинов с тонкою и не сколько язвительною усмешкой.— Я, конечно, тронут и принимаю этот заготовленный заранее, но еще не успевший увянуть венок с живым чувством; но уверяю вас, mesdames, я настолько вдруг сделался реалистом, что считаю в наш век лавры гораздо уместнее в руках искусного повара, чем в моих...
"Well, a cook is more useful," cried the divinity student, who had been at the "meeting" at Virginsky's. There was some disorder. In many rows people jumped up to get a better view of the presentation of the laurel wreath.
— Да повара-то полезнее,— прокричал тот самый семинарист, который был в «заседании» у Виргинского. Порядок несколько нарушился. Из многих рядов повскочили, чтобы видеть церемонию с лавровым венком.
"I'd give another three roubles for a cook this minute," another voice assented loudly, too loudly; insistently, in fact.
— Я за повара теперь еще три целковых придам,— громко подхватил другой голос, слишком даже громко, громко с настойчивостью.
"Is it possible there's no buffet?..."
— Да неужели здесь нет буфета?
"Gentlemen, it's simply a swindle...."
— Господа, это просто обман...
It must be admitted, however, that all these unbridled gentlemen still stood in awe of our higher officials and of the police superintendent, who was present in the hall. Ten minutes later all had somehow got back into their places, but there was not the same good order as before. And it was into this incipient chaos that poor Stepan Trofimovitch was thrust.
Впрочем, надо признаться, что все эти разнузданные господа еще сильно боялись наших сановников, да и пристава, бывшего в зале. Кое-как, минут в десять, все опять разместились, но прежнего порядка уже не восстановлялось. И вот в этот-то начинающийся хаос и попал бедный Степан Трофимович...