I ran out to him behind the scenes once more, and had time to warn him excitedly that in my opinion the game was up, that he had better not appear at all, but had better go home at once on the excuse of his usual ailment, for instance, and I would take off my badge and come with him. At that instant he was on his way to the platform; he stopped suddenly, and haughtily looking me up and down he pronounced solemnly:
Я, однако, сбегал к нему еще раз за кулисы и успел предупредить, вне себя, что, по моему мнению, всё лопнуло и что лучше ему вовсе не выходить, а сейчас же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я бы тоже скинул бант и с ним отправился. Он в это мгновение проходил уже на эстраду, вдруг остановился, оглядел меня высокомерно с головы до ног и торжественно произнес:
"What grounds have you, sir, for thinking me capable of such baseness?"
— Почему же вы считаете меня, милостивый государь, способным на подобную низость?
I drew back. I was as sure as twice two make four that he would not get off without a catastrophe. Meanwhile, as I stood utterly dejected, I saw moving before me again the figure of the professor, whose turn it was to appear after Stepan Trofimovitch, and who kept lifting up his fist and bringing it down again with a swing. He kept walking up and down, absorbed in himself and muttering something to himself with a diabolical but triumphant smile. I somehow almost unintentionally went up to him. I don't know what induced me to meddle again. "Do you know," I said, "judging from many examples, if a lecturer keeps an audience for more than twenty minutes it won't go on listening. No celebrity is able to hold his own for half an hour."
Я отступил. Я убежден был как дважды два, что без катастрофы он оттуда не выйдет. Между тем как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять фигура приезжего профессора, которому очередь была выходить после Степана Трофимовича и который давеча всё поднимал вверх и опускал со всего размаху кулак. Он всё еще так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему. — Знаете,— сказал я,— по многим примерам, если читающий держит публику более двадцати минут, то она уже не слушает. Полчаса никакая даже знаменитость не продержится...
He stopped short and seemed almost quivering with resentment. Infinite disdain was expressed in his countenance.
Он вдруг остановился и даже как бы весь затрясся от обиды. Необъятное высокомерие выразилось в его лице.
"Don't trouble yourself," he muttered contemptuously and walked on. At that moment Stepan Trofimovitch's voice rang out in the hall.
— Не беспокойтесь,— пробормотал он презрительно и прошел мимо. В эту минуту раздался в зале голос Степана Трофимовича.
"Oh, hang you all," I thought, and ran to the hall.
«Э, чтобы вас всех!» — подумал я и побежал в залу.
Stepan Trofimovitch took his seat in the lecturer's chair in the midst of the still persisting disorder. He was greeted by the first rows with looks which were evidently not over-friendly. (Of late, at the club, people almost seemed not to like him, and treated him with much less respect than formerly.) But it was something to the good that he was not hissed. I had had a strange idea in my head ever since the previous day: I kept fancying that he would be received with hisses as soon as he appeared. They scarcely noticed him, however, in the disorder. What could that man hope for if Karmazinov was treated like this? He was pale; it was ten years since he had appeared before an audience. From his excitement and from all that I knew so well in him, it was clear to me that he, too, regarded his present appearance on the platform as a turning-point of his fate, or something of the kind. That was just what I was afraid of. The man was dear to me. And what were my feelings when he opened his lips and I heard his first phrase?
Степан Трофимович уселся в кресла, еще среди остававшегося беспорядка. В передних рядах его, видимо, встретили нерасположенные взгляды. (В клубе его в последнее время как-то перестали любить и гораздо меньше прежнего уважали). Впрочем, и то уж было хорошо, что не шикали. Странная была у меня идея еще со вчерашнего дня: мне всё казалось, что его тотчас же освищут, лишь только он покажется. А между тем его не сейчас даже и приметили за некоторым остававшимся беспорядком. И на что мог надеяться этот человек, если уж с Кармазиновым так поступили? Он был бледен; десять лет не являлся он пред публикой. По волнению и по всему, слишком мне в нем знакомому, для меня ясно было, что и сам он смотрит на теперешнее появление свое на эстраде как на решение судьбы своей или вроде того. Вот этого-то я и боялся. Дорог мне был этот человек. И что же сталось со мной, когда он отверз уста и я услышал его первую фразу!
"Ladies and gentlemen," he pronounced suddenly, as though resolved to venture everything, though in an almost breaking voice. "Ladies and gentlemen! Only this morning there lay before me one of the illegal leaflets that have been distributed here lately, and I asked myself for the hundredth time, 'Wherein lies its secret?'"
— Господа! — произнес он вдруг, как бы решившись на всё и в то же время почти срывавшимся голосом.— Господа! Еще сегодня утром лежала предо мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я в сотый раз задавал себе вопрос: «В чем ее тайна?».
The whole hall became instantly still, all looks were turned to him, some with positive alarm. There was no denying, he knew how to secure their interest from the first word. Heads were thrust out from behind the scenes; Liputin and Lyamshin listened greedily. Yulia Mihailovna waved to me again.
Вся зала разом притихла, все взгляды обратились к нему, иные с испугом. Нечего сказать, умел заинтересовать с первого слова. Даже из-за кулис выставились головы; Липутин и Лямшин с жадностию прислушивались. Юлия Михайловна опять замахала мне рукой:
"Stop him, whatever happens, stop him," she whispered in agitation. I could only shrug my shoulders: how could one stop a man resolved to venture everything? Alas, I understood what was in Stepan Trofimovitch's mind.
— Остановите, во что бы ни стало остановите! — прошептала она в тревоге. Я только пожал плечами; разве можно было остановить человека решившегося? Увы, я понял Степана Трофимовича.
"Ha ha, the manifestoes!" was whispered in the audience; the whole hall was stirred.
— Эге, о прокламациях! — зашептали в публике; вся зала шевельнулась
"Ladies and gentlemen, I've solved the whole mystery. The whole secret of their effect lies in their stupidity." (His eyes flashed.) "Yes, gentlemen, if this stupidity were intentional, pretended and calculated, oh, that would be a stroke of genius! But we must do them justice: they don't pretend anything. It's the barest, most simple-hearted, most shallow stupidity. C'est la bêtise dans son essence la plus pure, quelque chose comme un simple chimique. If it were expressed ever so little more cleverly, every one would see at once the poverty of this shallow stupidity. But as it is, every one is left wondering: no one can believe that it is such elementary stupidity. 'It's impossible that there's nothing more in it,' every one says to himself and tries to find the secret of it, sees a mystery in it, tries to read between the lines--the effect is attained! Oh, never has stupidity been so solemnly rewarded, though it has so often deserved it.... For, en parenthese, stupidity is of as much service to humanity as the loftiest genius...."
— Господа, я разрешил всю тайну. Вся тайна их эффекта — в их глупости! (Глаза его засверкали).— Да, господа, будь это глупость умышленная, подделанная из расчета,— о, это было бы даже гениально! Но надо отдать им полную справедливость: они ничего не подделали. Это самая обнаженная, самая простодушная, самая коротенькая глупость,— c’est la bêtise dans son essence la plus pure, quelque chose comme un simple chimique. Будь это хоть каплю умнее высказано, и всяк увидал бы тотчас всю нищету этой коротенькой глупости. Но теперь все останавливаются в недоумении: никто не верит, чтоб это было так первоначально глупо. «Не может быть, чтоб тут ничего больше не было»,— говорит себе всякий и ищет секрета, видит тайну, хочет прочесть между строчками — эффект достигнут! О, никогда еще глупость не получала такой торжественной награды, несмотря на то что так часто ее заслуживала... Ибо, en parenthèse, глупость, как и высочайший гений, одинаково полезны в судьбах человечества...
"Epigram of 1840" was commented, in a very modest voice, however, but it was followed by a general outbreak of noise and uproar.
— Каламбуры сороковых годов! — послышался чей-то, весьма, впрочем, скромный, голос, но вслед за ним всё точно сорвалось; зашумели и загалдели.
"Ladies and gentlemen, hurrah! I propose a toast to stupidity!" cried Stepan Trofimovitch, defying the audience in a perfect frenzy.
— Господа, ура! Я предлагаю тост за глупость! — прокричал Степан Трофимович, уже в совершенном исступлении, бравируя залу.
I ran up on the pretext of pouring out some water for him.
Я подбежал к нему как бы под предлогом налить ему воды.
"Stepan Trofimovitch, leave off, Yulia Mihailovna entreats you to."
— Степан Трофимович, бросьте, Юлия Михайловна умоляет...
"No, you leave me alone, idle young man," he cried out at me at the top of his voice. I ran away. "Messieurs," he went on, "why this excitement, why the outcries of indignation I hear? I have come forward with an olive branch. I bring you the last word, for in this business I have the last word--and we shall be reconciled."
— Нет, бросьте вы меня, праздный молодой человек! — накинулся он на меня во весь голос. Я убежал.— Messieurs! — продолжал он,— к чему волнение, к чему крики негодования, которые слышу? Я пришел с оливною ветвию. Я принес последнее слово, ибо в этом деле обладаю последним словом,— и мы помиримся.
"Down with him!" shouted some.
— Долой! — кричали одни.
"Hush, let him speak, let him have his say!" yelled another section. The young teacher was particularly excited; having once brought himself to speak he seemed now unable to be silent.
— Тише, дайте сказать, дайте высказаться,— вопила другая часть. Особенно волновался юный учитель, который, раз осмелившись заговорить, как будто уже не мог остановиться.
"Messieurs, the last word in this business--is forgiveness. I, an old man at the end of my life, I solemnly declare that the spirit of life breathes in us still, and there is still a living strength in the young generation. The enthusiasm of the youth of today is as pure and bright as in our age. All that has happened is a change of aim, the replacing of one beauty by another! The whole difficulty lies in the question which is more beautiful, Shakespeare or boots, Raphael or petroleum?"
— Messieurs, последнее слово этого дела — есть всепрощение. Я, отживший старик, я объявляю торжествен но, что дух жизни веет по-прежнему и живая сила не иссякла в молодом поколении. Энтузиазм современной юности так же чист и светел, как и наших времен. Про изошло лишь одно: перемещение целей, замещение одной красоты другою! Все недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей?
"It's treachery!" growled some.
— Это донос? — ворчали одни.
"Compromising questions!"
— Компрометирующие вопросы!
"Agent provocateur!"
— Agent-provocateur!
"But I maintain," Stepan Trofimovitch shrilled at the utmost pitch of excitement, "I maintain that Shakespeare and Raphael are more precious than the emancipation of the serfs, more precious than Nationalism, more precious than Socialism, more precious than the young generation, more precious than chemistry, more precious than almost all humanity because they are the fruit, the real fruit of all humanity and perhaps the highest fruit that can be. A form of beauty already attained, but for the attaining of which I would not perhaps consent to live.... Oh, heavens!" he cried, clasping his hands, "ten years ago I said the same thing from the platform in Petersburg, exactly the same thing, in the same words, and in just the same way they did not understand it, they laughed and hissed as now; shallow people, what is lacking in you that you cannot understand? But let me tell you, let me tell you, without the English, life is still possible for humanity, without Germany, life is possible, without the Russians it is only too possible, without science, without bread, life is possible--only without beauty it is impossible, for there will be nothing left in the world. That's the secret at the bottom of everything, that's what history teaches! Even science would not exist a moment without beauty--do you know that, you who laugh--it will sink into bondage, you won't invent a nail even!... I won't yield an inch!" he shouted absurdly in confusion, and with all his might banged his fist on the table.
— А я объявляю,— в последней степени азарта провизжал Степан Трофимович,— а я объявляю, что Шекспир и Рафаэль — выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного поколения, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества и, может быть, высший плод, какой только может быть! Форма красоты уже достигнутая, без достижения которой я, может, и жить-то не соглашусь... О боже! — всплеснул он руками, — десять лет назад я точно так же кричал в Петербурге, с эстрады, точно то же и теми словами, и точно так же они не понимали ничего, смеялись и шикали, как теперь; коротенькие люди, чего вам недостает, чтобы понять? Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты,— знаете ли вы про это, смеющиеся,— обратится в хамство, гвоздя не выдумаете!.. Не уступлю! — нелепо прокричал он в заключение и стукнул изо всей силы по столу кулаком.
But all the while that he was shrieking senselessly and incoherently, the disorder in the hall increased. Many people jumped up from their seats, some dashed forward, nearer to the platform. It all happened much more quickly than I describe it, and there was no time to take steps, perhaps no wish to, either. "It's all right for you, with everything found for you, you pampered creatures!" the same divinity student bellowed at the foot of the platform, grinning with relish at Stepan Trofimovitch, who noticed it and darted to the very edge of the platform.
Но покамест он визжал без толку и без порядку, нарушался порядок и в зале. Многие повскочили с мест, иные хлынули вперед, ближе к эстраде. Вообще всё это произошло гораздо быстрее, чем я описываю, и мер не успели принять. Может, тоже и не хотели. — Хорошо вам на всем на готовом, баловники! — проревел у самой эстрады тот же семинарист, с удовольствием скаля зубы на Степана Трофимовича. Тот заметил и подскочил к самому краю:
"Haven't I, haven't I just declared that the enthusiasm of the young generation is as pure and bright as it was, and that it is coming to grief through being deceived only in the forms of beauty! Isn't that enough for you? And if you consider that he who proclaims this is a father crushed and insulted, can one--oh, shallow hearts--can one rise to greater heights of impartiality and fairness?... Ungrateful... unjust.... Why, why can't you be reconciled!"
— Не я ли, не я ли сейчас объявил, что энтузиазм в молодом поколении так же чист и светел, как был, и что оно погибает, ошибаясь лишь в формах прекрасного! Мало вам? И если взять, что провозгласил это убитый, оскорбленный отец, то неужели,— о коротенькие,— не ужели можно стать выше в беспристрастии и спокойствии взгляда?.. Неблагодарные... несправедливые... для чего, для чего вы не хотите мириться!..
And he burst into hysterical sobs. He wiped away his dropping tears with his fingers. His shoulders and breast were heaving with sobs. He was lost to everything in the world.
И он вдруг зарыдал истерически. Он утирал пальцами текущие слезы. Плечи и грудь его сотрясались от рыданий... Он забыл всё на свете.
A perfect panic came over the audience, almost all got up from their seats. Yulia Mihailovna, too, jumped up quickly, seizing her husband by the arm and pulling him up too.... The scene was beyond all belief.
Решительный испуг охватил публику, почти все встали с мест. Быстро вскочила и Юлия Михайловна, схватив под руку супруга и подымая его с кресел... Скандал выходил непомерный.
"Stepan Trofimovitch!" the divinity student roared gleefully. "There's Fedka the convict wandering about the town and the neighbourhood, escaped from prison. He is a robber and has recently committed another murder. Allow me to ask you: if you had not sold him as a recruit fifteen years ago to pay a gambling debt, that is, more simply, lost him at cards, tell me, would he have got into prison? Would he have cut men's throats now, in his struggle for existence? What do you say, Mr. Æsthete?"
— Степан Трофимович! — радостно проревел семинарист.— Здесь в городе и в окрестностях бродит теперь Федька Каторжный, беглый с каторги. Он грабит и недавно еще совершил новое убийство. Позвольте спросить: если б вы его пятнадцать лет назад не отдали в рекруты в уплату за карточный долг, то есть попросту не проиграли в картишки, скажите, попал бы он в каторгу? резал бы людей, как теперь, в борьбе за существование? Что скажете, господин эстетик?
I decline to describe the scene that followed. To begin with there was a furious volley of applause. The applause did not come from all--probably from some fifth part of the audience--but they applauded furiously. The rest of the public made for the exit, but as the applauding part of the audience kept pressing forward towards the platform, there was a regular block. The ladies screamed, some of the girls began to cry and asked to go home. Lembke, standing up by his chair, kept gazing wildly about him. Yulia Mihailovna completely lost her head--for the first time during her career amongst us. As for Stepan Trofimovitch, for the first moment he seemed literally crushed by the divinity student's words, but he suddenly raised his arms as though holding them out above the public and yelled:
Я отказываюсь описывать последовавшую сцену. Во-первых, раздался неистовый аплодисмент. Аплодировали не все, какая-нибудь пятая доля залы, но аплодировали неистово. Вся остальная публика хлынула к выходу, но так как аплодировавшая часть публики всё теснилась вперед к эстраде, то и произошло всеобщее замешательство. Дамы вскрикивали, некоторые девицы заплакали и просились домой. Лембке, стоя у своего места, дико и часто озирался кругом. Юлия Михайловна совсем потерялась — в первый раз во время своего у нас поприща. Что же до Степана Трофимовича, то в первое мгновение он, казалось, буквально был раздавлен словами семинариста; но вдруг поднял обе руки, как бы распростирая их над публикой, и завопил:
"I shake the dust from off my feet and I curse you.... It's the end, the end...."
— Отрясаю прах ног моих и проклинаю... Конец... конец...
And turning, he ran behind the scenes, waving his hands menacingly.
И, повернувшись, он побежал за кулисы, махая и грозя руками.
"He has insulted the audience!... Verhovensky!" the angry section roared. They even wanted to rush in pursuit of him. It was impossible to appease them, at the moment, any way, and--a final catastrophe broke like a bomb on the assembly and exploded in its midst: the third reader, the maniac who kept waving his fist behind the scenes, suddenly ran on to the platform. He looked like a perfect madman. With a broad, triumphant smile, full of boundless self-confidence, he looked round at the agitated hall and he seemed to be delighted at the disorder. He was not in the least disconcerted at having to speak in such an uproar, on the contrary, he was obviously delighted. This was so obvious that it attracted attention at once.
— Он оскорбил общество!.. Верховенского! — заревели неистовые. Хотели даже броситься за ним в погоню. Унять было невозможно, по крайней мере в ту минуту, и — вдруг окончательная катастрофа как бомба разразилась над собранием и треснула среди его: третий чтец, тот маньяк, который всё махал кулаком за кулисами, вдруг выбежал на сцену. Вид его был совсем сумасшедший. С широкою, торжествующею улыбкой, полной безмерной самоуверенности, осматривал он взволнованную залу и, казалось, сам был рад беспорядку. Его нимало не смущало, что ему придется читать в такой суматохе, напротив, видимо радовало. Это было так очевидно, что сразу обратило на себя внимание.
"What's this now?" people were heard asking. "Who is this? Sh-h! What does he want to say?"
— Это еще что? — раздались вопросы,— это еще кто? Тс! что он хочет сказать?
"Ladies and gentlemen," the maniac shouted with all his might, standing at the very edge of the platform and speaking with almost as shrill, feminine a voice as Karmazinov's, but without the aristocratic lisp. "Ladies and gentlemen! Twenty years ago, on the eve of war with half Europe, Russia was regarded as an ideal country by officials of all ranks! Literature was in the service of the censorship; military drill was all that was taught at the universities; the troops were trained like a ballet, and the peasants paid the taxes and were mute under the lash of serfdom. Patriotism meant the wringing of bribes from the quick and the dead. Those who did not take bribes were looked upon as rebels because they disturbed the general harmony. The birch copses were extirpated in support of discipline. Europe trembled.... But never in the thousand years of its senseless existence had Russia sunk to such ignominy...."
— Господа! — закричал изо всей силы маньяк, стоя у самого края эстрады и почти таким же визгливо-женственным голосом, как и Кармазинов, но только без дворянского присюсюкивания.— Господа! Двадцать лет на зад, накануне войны с пол-Европой, Россия стояла идеалом в глазах всех статских и тайных советников. Литература служила в цензуре; в университетах преподавалась шагистика; войско обратилось в балет, а народ платил подати и молчал под кнутом крепостного права. Патриотизм обратился в дранье взяток с живого и с мертвого. Не бравшие взяток считались бунтовщиками, ибо нарушали гармонию. Березовые рощи истреблялись на помощь порядку. Европа трепетала... Но никогда Россия, во всю бестолковую тысячу лет своей жизни, не доходила до такого позора...
He raised his fist, waved it ecstatically and menacingly over his head and suddenly brought it down furiously, as though pounding an adversary to powder. A frantic yell rose from the whole hall, there was a deafening roar of applause; almost half the audience was applauding: their enthusiasm was excusable. Russia was being put to shame publicly, before every one. Who could fail to roar with delight?
Он поднял кулак, восторженно и грозно махая им над головой, и вдруг яростно опустил его вниз, как бы разбивая в прах противника. Неистовый вопль раздался со всех сторон, грянул оглушительный аплодисман. Аплодировала уже чуть не половина залы; увлекались невиннейше: бесчестилась Россия всенародно, публично, и разве можно было не реветь от восторга?
"This is the real thing! Come, this is something like! Hurrah! Yes, this is none of your æsthetics!"
— Вот это дело! Вот так дело! Ура! Нет, это уж не эстетика!
The maniac went on ecstatically:
Маньяк продолжал в восторге:
"Twenty years have passed since then. Universities have been opened and multiplied. Military drill has passed into a legend; officers are too few by thousands, the railways have eaten up all the capital and have covered Russia as with a spider's web, so that in another fifteen years one will perhaps get somewhere. Bridges are rarely on fire, and fires in towns occur only at regular intervals, in turn, at the proper season. In the law courts judgments are as wise as Solomon's, and the jury only take bribes through the struggle for existence, to escape starvation. The serfs are free, and flog one another instead of being flogged by the land-owners. Seas and oceans of vodka are consumed to support the budget, and in Novgorod, opposite the ancient and useless St. Sophia, there has been solemnly put up a colossal bronze globe to celebrate a thousand years of disorder and confusion; Europe scowls and begins to be uneasy again.... Fifteen years of reforms! And yet never even in the most grotesque periods of its madness has Russia sunk..."
— С тех пор прошло двадцать лет. Университеты открыты и приумножены. Шагистика обратилась в легенду; офицеров недостает до комплекта тысячами. Железные дороги поели все капиталы и облегли Россию как паутиной, так что лет через пятнадцать, пожалуй, можно будет куда-нибудь и съездить. Мосты горят только изредка, а города сгорают правильно, в установленном порядке по очереди, в пожарный сезон. На судах соломоновские приговоры, а присяжные берут взятки единственно лишь в борьбе за существование, когда приходится умирать им с голоду. Крепостные на воле и лупят друг друга розгача ми вместо прежних помещиков. Моря и океаны водки испиваются на помощь бюджету, а в Новгороде, напротив древней и бесполезной Софии,— торжественно воздвигнут бронзовый колоссальный шар на память тысячелетию уже минувшего беспорядка и бестолковщины. Европа хмурится и вновь начинает беспокоиться... Пятнадцать лет реформ! А между тем никогда Россия, даже в самые карикатурные эпохи своей бестолковщины, не доходила...
The last words could not be heard in the roar of the crowd. One could see him again raise his arm and bring it down triumphantly again. Enthusiasm was beyond all bounds: people yelled, clapped their hands, even some of the ladies shouted: "Enough, you can't beat that!" Some might have been drunk. The orator scanned them all and seemed revelling in his own triumph. I caught a glimpse of Lembke in indescribable excitement, pointing something out to somebody. Yulia Mihailovna, with a pale face, said something in haste to the prince, who had run up to her. But at that moment a group of six men, officials more or less, burst on to the platform, seized the orator and dragged him behind the scenes. I can't understand how he managed to tear himself away from them, but he did escape, darted up to the edge of the platform again and succeeded in shouting again, at the top of his voice, waving his fist: "But never has Russia sunk..."
Последних слов даже нельзя было и расслышать за ревом толпы. Видно было, как он опять поднял руку и победоносно еще раз опустил ее. Восторг перешел все пределы: вопили, хлопали в ладоши, даже иные из дам кричали: «Довольно! Лучше ничего не скажете!». Были как пьяные. Оратор обводил всех глазами и как бы таял в собственном торжестве. Я видел мельком, что Лембке в невыразимом волнении кому-то что-то указывал. Юлия Михайловна, вся бледная, торопливо говорила о чем-то подбежавшему к ней князю... Но в эту минуту целая толпа, человек в шесть, лиц более или менее официальных, ринулась из-за кулис на эстраду, подхватила оратора и повлекла за кулисы. Не понимаю, как мог он от них вырваться, но он вырвался, вновь подскочил к самому краю и успел еще прокричать что было мочи, махая своим кулаком: — Но никогда Россия еще не доходила...
But he was dragged away again. I saw some fifteen men dash behind the scenes to rescue him, not crossing the platform but breaking down the light screen at the side of it.... I saw afterwards, though I could hardly believe my eyes, the girl student (Virginsky's sister) leap on to the platform with the same roll under her arm, dressed as before, as plump and rosy as ever, surrounded by two or three women and two or three men, and accompanied by her mortal enemy, the schoolboy. I even caught the phrase:
Но уже его тащили вновь. Я видел, как человек пятнадцать, может быть, ринулись его освобождать за кулисы, но не через эстраду, а сбоку, разбивая легкую загородку, так что та наконец и упала... Я видел потом, не веря глазам своим, что на эстраду вдруг откуда-то вскочила студентка (родственница Виргинского), с тем же своим свертком под мышкой, так же одетая, такая же красная, такая же сытенькая, окруженная двумя-тремя женщинами, двумя-тремя мужчинами, в сопровождении смертельного врага своего гимназиста. Я успел даже расслышать фразу:
"Ladies and gentlemen, I've come to call attention to the sufferings of poor students and to rouse them to a general protest..."
— Господа, я приехала, чтоб заявить о страданиях несчастных студентов и возбудить их повсеместно к протесту.
But I ran away. Hiding my badge in my pocket I made my way from the house into the street by back passages which I knew of. First of all, of course, I went to Stepan Trofimovitch's.
Но я бежал. Свой бант я спрятал в карман и задними ходами, мне известными, выбрался из дому на улицу. Прежде всего, конечно, к Степану Трофимовичу.