Chapter II. The End of the Fete · Глава вторая ОКОНЧАНИЕ ПРАЗДНИКА
HE WOULD NOT SEE ME. He had shut himself up and was writing. At my repeated knocks and appeals he answered through the door:
Он меня не принял. Он заперся и писал. На мой повторительный стук и зов отвечал сквозь двери:
"My friend, I have finished everything. Who can ask anything more of me?"
— Друг мой, я всё покончил, кто может требовать от меня более?
"You haven't finished anything, you've only helped to make a mess of the whole thing. For God's sake, no epigrams, Stepan Trofimovitch! Open the door. We must take steps; they may still come and insult you...."
— Вы ничего не кончили, а только способствовали, что всё провалилось. Ради бога без каламбуров, Степан Трофимович; отворяйте. Надо принять меры; к вам еще могут прийти и вас оскорбить...
I thought myself entitled to be particularly severe and even rigorous. I was afraid he might be going to do something still more mad. But to my surprise I met an extraordinary firmness.
Я считал себя вправе быть особенно строгим и даже взыскательным. Я боялся, чтоб он не предпринял чего-нибудь еще безумнее. Но, к удивлению моему, встретил необыкновенную твердость:
"Don't be the first to insult me then. I thank you for the past, but I repeat I've done with all men, good and bad. I am writing to Darya Pavlovna, whom I've forgotten so unpardonably till now. You may take it to her to-morrow, if you like, now merci."
— Не оскорбляйте же меня первый. Благодарю вас за всё прежнее, но повторяю, что я всё покончил с людьми, с добрыми и злыми. Я пишу письмо к Дарье Павловне, которую так непростительно забывал до сих пор. Завтра снесите его, если хотите, а теперь «merci».
"Stepan Trofimovitch, I assure you that the matter is more serious than you think. Do you think that you've crushed someone there? You've pulverised no one, but have broken yourself to pieces like an empty bottle." (Oh, I was coarse and discourteous, I remember it with regret.) "You've absolutely no reason to write to Darya Pavlovna... and what will you do with yourself without me? What do you understand about practical life? I expect you are plotting something else? You'll simply come to grief again if you go plotting something more...."
— Степан Трофимович, уверяю вас, что дело серьезнее, чем вы думаете. Вы думаете, что вы там кого-нибудь раздробили? Никого вы не раздробили, а сами разбились, как пустая стклянка (о, я был груб и невежлив; вспоминаю с огорчением!). К Дарье Павловне вам решительно писать незачем... и куда вы теперь без меня денетесь? Что смыслите вы на практике? Вы, верно, еще что-нибудь замышляете? Вы только еще раз пропадете, если опять что-нибудь замышляете...
He rose and came close up to the door.
Он встал и подошел к самым дверям.
"You've not been long with them, but you've caught the infection of their tone and language. Dieu vous pardonne, mon ami, et Dieu vous garde. But I've always seen in you the germs of delicate feeling, and you will get over it perhaps--après le temps, of course, like all of us Russians. As for what you say about my impracticability, I'll remind you of a recent idea of mine: a whole mass of people in Russia do nothing whatever but attack other people's impracticability with the utmost fury and with the tiresome persistence of flies in the summer, accusing every one of it except themselves. Cher, remember that I am excited, and don't distress me. Once more merci for everything, and let us part like Karmazinov and the public; that is, let us forget each other with as much generosity as we can. He was posing in begging his former readers so earnestly to forget him; quant à moi, I am not so conceited, and I rest my hopes on the youth of your inexperienced heart. How should you remember a useless old man for long? 'Live more,' my friend, as Nastasya wished me on my last name-day (ces pauvres gens ont quelquefois des mots charmants et pleins de philosophie). I do not wish you much happiness--it will bore you. I do not wish you trouble either, but, following the philosophy of the peasant, I will repeat simply 'live more' and try not to be much bored; this useless wish I add from myself. Well, good-bye, and good-bye for good. Don't stand at my door, I will not open it."
— Вы пробыли с ними недолго, а заразились их языком и тоном, Dieu vous pardonne, mon ami, et Dieu vous garde. Но я всегда замечал в вас зачатки порядочности, и вы, может быть, еще одумаетесь,— après le temps разумеется, как и все мы, русские люди. Насчет замечания вашего о моей непрактичности напомню вам одну мою давнишнюю мысль: что у нас в России целая бездна людей тем и занимаются, что всего яростнее и с особенным надоеданием, как мухи летом, нападают на чужую непрактичность, обвиняя в ней всех и каждого, кроме только себя. Cher, вспомните, что я в волнении, и не мучьте меня. Еще раз вам merci за всё, и расстанемся друг с другом, как Кармазинов с публикой, то есть забудем друг друга как можно великодушнее. Это он схитрил, что так слишком уж упрашивал о забвении своих бывших читателей; quant à moi, я не так самолюбив и более всего надеюсь на молодость вашего неискушенного сердца: где вам долго помнить бесполезного старика? «Живите больше», мой друг, как пожелала мне в прошлые именины Настасия (ces pauvres gens ont quelquefois des mots charmants et pleins de philosophie). Не желаю вам много счастия — наскучит; не желаю и беды; а вслед за народною философией повторю просто: «Живите больше» и постарайтесь как-нибудь не очень скучать; это тщетное пожелание прибавлю уже от себя. Ну, прощайте и прощайте серьезно. Да не стойте у моих дверей, я не отопру.
He went away and I could get nothing more out of him. In spite of his "excitement," he spoke smoothly, deliberately, with weight, obviously trying to be impressive. Of course he was rather vexed with me and was avenging himself indirectly, possibly even for the yesterday's "prison carts" and "floors that give way." His tears in public that morning, in spite of a triumph of a sort, had put him, he knew, in rather a comic position, and there never was a man more solicitous of dignity and punctilio in his relations with his friends than Stepan Trofimovitch. Oh, I don't blame him. But this fastidiousness and irony which he preserved in spite of all shocks reassured me at the time. A man who was so little different from his ordinary self was, of course, not in the mood at that moment for anything tragic or extraordinary. So I reasoned at the time, and, heavens, what a mistake I made! I left too much out of my reckoning.
Он отошел, и я более ничего не добился. Несмотря на «волнение», он говорил плавно, неспешно, с весом и видимо стараясь внушить. Конечно, он на меня несколько досадовал и косвенно мстил мне, ну, может, еще за вчерашние «кибитки» и «раздвигающиеся половицы». Публичные же слезы сего утра, несмотря на некоторого рода победу, ставили его, он знал это, в несколько комическое положение, а не было человека, столь заботящегося о красоте и о строгости форм в сношениях с друзьями, как Степан Трофимович. О, я не виню его! Но эта-то щепетильность и саркастичность, удержавшиеся в нем, несмотря на все потрясения, меня тогда и успокоили: человек, так мало, по-видимому, изменившийся против всегдашнего, уж конечно, не расположен в ту минуту к чему-нибудь трагическому или необычайному. Так я тогда рассудил и, боже мой, как ошибся! Слишком многое я упустил из виду...
In anticipation of events I will quote the few first lines of the letter to Darya Pavlovna, which she actually received the following day:
Предупреждая события, приведу несколько первых строк этого письма к Дарье Павловне, которое та действительно назавтра же получила.
"_Mon enfant,_ my hand trembles, but I've done with everything. You were not present at my last struggle: you did not come to that matinée, and you did well to stay away. But you will be told that in our Russia, which has grown so poor in men of character, one man had the courage to stand up and, in spite of deadly menaces showered on him from all sides, to tell the fools the truth, that is, that they are fools. Oh, ce sont--des pauvres petits vauriens et rien de plus, des petits--fools--voilà le mot! The die is cast; I am going from this town forever and I know not whither. Every one I loved has turned from me. But you, you are a pure and naïve creature; you, a gentle being whose life has been all but linked with mine at the will of a capricious and imperious heart; you who looked at me perhaps with contempt when I shed weak tears on the eve of our frustrated marriage; you, who cannot in any case look on me except as a comic figure--for you, for you is the last cry of my heart, for you my last duty, for you alone! I cannot leave you forever thinking of me as an ungrateful fool, a churlish egoist, as probably a cruel and ungrateful heart--whom, alas, I cannot forget--is every day describing me to you...."
«Mon enfant, рука моя дрожит, но я всё закончил. Вас не было в последней схватке моей с людьми; вы не приехали на это „чтение“ и хорошо сделали. Но вам расскажут, что в нашей обнищавшей характерами России встал один бодрый человек и, несмотря на смертные угрозы, сыпавшиеся со всех сторон, сказал этим дурачкам их правду, то есть что они дурачки. О, ce sont des pauvres petits vauriens et rien de plus, des petits дурачки — voilà le mot! Жребий брошен; я ухожу из этого города навеки и не знаю куда. Все, кого любил, от меня отвернулись. Но вы, вы, создание чистое и наивное, вы, кроткая, которой судьба едва не соединилась с моею, по воле одного капризного и самовластного сердца, вы, может быть, с презрением смотревшая, когда я проливал мои малодушные слезы накануне несостоявшегося нашего брака; вы, которая не можете, кто бы вы ни были, смотреть на меня иначе как на лицо комическое, о, вам, вам последний крик моего сердца, вам последний мой долг, вам одной! Не могу же оставить вас навеки с мыслию обо мне как о неблагодарном глупце, невеже и эгоисте, как, вероятно, и утверждает вам обо мне ежедневно одно неблагодарное и жестокое сердце, которое, увы, не могу забыть...».
And so on and so on, four large pages.
И так далее, и так далее, всего четыре страницы большого формата.
Answering his "I won't open" with three bangs with my fist on the door, and shouting after him that I was sure he would send Nastasya for me three times that day, but I would not come, I gave him up and ran off to Yulia Mihailovna.
Стукнув в ответ на его «не отопру» три раза в дверь кулаком и прокричав ему вслед, что он сегодня же три раза пришлет за мной Настасью, но я уже сам не пойду, я бросил его и побежал к Юлии Михайловне.