There I was the witness of a revolting scene: the poor woman was deceived to her face, and I could do nothing. Indeed, what could I say to her? I had had time to reconsider things a little and reflect that I had nothing to go upon but certain feelings and suspicious presentiments. I found her in tears, almost in hysterics, with compresses of eau-de-Cologne and a glass of water. Before her stood Pyotr Stepanovitch, who talked without stopping, and the prince, who held his tongue as though it had been under a lock. With tears and lamentations she reproached Pyotr Stepanovitch for his "desertion." I was struck at once by the fact that she ascribed the whole failure, the whole ignominy of the matinée, everything in fact, to Pyotr Stepanovitch's absence.
Здесь я очутился свидетелем сцены возмутительной: бедную женщину обманывали в глаза, а я ничего не мог сделать. В самом деле, что мог я сказать ей? Я уже успел несколько опомниться и рассудить, что у меня всего лишь какие-то ощущения, подозрительные предчувствия, а более ведь ничего. Я застал ее в слезах, почти в истерике, за одеколонными примочками, за стаканом воды. Перед нею стоял Петр Степанович, говоривший без умолку, и князь, молчавший, как будто его заперли на замок. Она со слезами и вскрикиваниями укоряла Петра Степановича за «отступничество». Меня сразу поразило, что всю неудачу, весь позор этого утра, одним словом всё, она приписывала одному лишь отсутствию Петра Степановича.
In him I observed an important change: he seemed a shade too anxious, almost serious. As a rule he never seemed serious; he was always laughing, even when he was angry, and he was often angry. Oh, he was angry now! He was speaking coarsely, carelessly, with vexation and impatience. He said that he had been taken ill at Gaganov's lodging, where he had happened to go early in the morning. Alas, the poor woman was so anxious to be deceived again! The chief question which I found being discussed was whether the ball, that is, the whole second half of the fête, should or should not take place. Yulia Mihailovna could not be induced to appear at the ball "after the insults she had received that morning"; in other words, her heart was set on being compelled to do so, and by him, by Pyotr Stepanovitch. She looked upon him as an oracle, and I believe if he had gone away she would have taken to her bed at once. But he did not want to go away; he was desperately anxious that the ball should take place and that Yulia Mihailovna should be present at it.
В нем же я заметил одну важную перемену: он был как будто чем-то слишком уж озабочен, почти серьезен. Обыкновенно он никогда не казался серьезным, всегда смеялся, даже когда злился, а злился он часто. О, он и теперь был зол, говорил грубо, небрежно, с досадой и нетерпением. Он уверял, что заболел головною болью и рвотой на квартире у Гаганова, к которому забежал случайно ранним утром. Увы, бедной женщине так хотелось быть еще обманутою! Главный вопрос, который я застал на столе, состоял в том: быть или не быть балу, то есть всей второй половине праздника? Юлия Михайловна ни за что не соглашалась явиться на бал после «давешних оскорблений», другими словами, всеми силами желала быть к тому принужденною, и непременно им, Петром Степановичем. Она глядела на него как на оракула, и, кажется, если б он сейчас ушел, то слегла бы в постель. Но он и не хотел уходить: ему самому надо было изо всех сил, чтобы бал состоялся сегодня и чтоб Юлия Михайловна непременно была на нем...
"Come, what is there to cry about? Are you set on having a scene? On venting your anger on somebody? Well, vent it on me; only make haste about it, for the time is passing and you must make up your mind. We made a mess of it with the matinée; we'll pick up on the ball. Here, the prince thinks as I do. Yes, if it hadn't been for the prince, how would things have ended there?"
— Ну, чего плакать! Вам непременно надо сцену? На ком-нибудь злобу сорвать? Ну и рвите на мне, только скорее, потому что время идет, а надо решиться. Напорти ли чтением, скрасим балом. Вот и князь того же мнения. Да-с, не будь князя, чем бы у вас там кончилось?
The prince had been at first opposed to the ball (that is, opposed to Yulia Mihailovna's appearing at it; the ball was bound to go on in any case), but after two or three such references to his opinion he began little by little to grunt his acquiescence.
Князь был вначале против бала (то есть против появления Юлии Михайловны на бале, бал же во всяком случае должен был состояться), но после двух-трех таких ссылок на его мнение он стал мало-помалу мычать в знак согласия.
I was surprised too at the extraordinary rudeness of Pyotr Stepanovitch's tone. Oh, I scout with indignation the contemptible slander which was spread later of some supposed liaison between Yulia Mihailovna and Pyotr Stepanovitch. There was no such thing, nor could there be. He gained his ascendency over her from the first only by encouraging her in her dreams of influence in society and in the ministry, by entering into her plans, by inventing them for her, and working upon her with the grossest flattery. He had got her completely into his toils and had become as necessary to her as the air she breathed. Seeing me, she cried, with flashing eyes:
Удивила меня тоже уж слишком необыкновенная невежливость тона Петра Степановича. О, я с негодованием отвергаю низкую сплетню, распространившуюся уже потом, о каких-то будто бы связях Юлии Михайловны с Петром Степановичем. Ничего подобного не было и быть не могло. Взял он над нею лишь тем, что поддакивал ей изо всех сил с самого начала в ее мечтах влиять на общество и на министерство, вошел в ее планы, сам сочинял их ей, действовал грубейшею лестью, опутал ее с головы до ног и стал ей необходим, как воздух. Увидев меня, она вскричала, сверкая глазами:
"Here, ask him. He kept by my side all the while, just like the prince did. Tell me, isn't it plain that it was all a preconcerted plot, a base, designing plot to damage Andrey Antonovitch and me as much as possible? Oh, they had arranged it beforehand. They had a plan! It's a party, a regular party."
— Вот спросите его, он тоже всё время не отходил от меня, как и князь. Скажите, не явно ли, что всё это заговор, низкий, хитрый заговор, чтобы сделать всё, что только можно злого, мне и Андрею Антоновичу? О, они уговорились! У них был план. Это партия, целая партия!
"You are exaggerating as usual. You've always some romantic notion in your head. But I am glad to see Mr...." (He pretended to have forgotten my name.) "He'll give us his opinion."
— Далеко махнули, как и всегда. Вечно в голове поэма. Я, впрочем, рад господину... (он сделал вид, что забыл мое имя), он нам скажет свое мнение.
"My opinion," I hastened to put in, "is the same as Yulia Mihailovna's. The plot is only too evident. I have brought you these ribbons, Yulia Mihailovna. Whether the ball is to take place or not is not my business, for it's not in my power to decide; but my part as steward is over. Forgive my warmth, but I can't act against the dictates of common sense and my own convictions."
— Мое мнение,— поторопился я,— во всем согласно с мнением Юлии Михайловны. Заговор слишком явный. Я принес вам эти ленты, Юлия Михайловна. Состоится или не состоится бал,— это, конечно, не мое дело, потому что не моя власть; но роль моя как распорядителя кончена. Простите мою горячность, но я не могу действовать в ущерб здравому смыслу и убеждению.
"You hear! You hear!" She clasped her hands.
— Слышите, слышите! — всплеснула она руками.
"I hear, and I tell you this." He turned to me. "I think you must have eaten something which has made you all delirious. To my thinking, nothing has happened, absolutely nothing but what has happened before and is always liable to happen in this town. A plot, indeed! It was an ugly failure, disgracefully stupid. But where's the plot? A plot against Yulia Mihailovna, who has spoiled them and protected them and fondly forgiven them all their schoolboy pranks! Yulia Mihailovna! What have I been hammering into you for the last month continually? What did I warn you? What did you want with all these people--what did you want with them? What induced you to mix yourself up with these fellows? What was the motive, what was the object of it? To unite society? But, mercy on us! will they ever be united?"
— Слышу-с и вот что скажу вам,— обратился он ко мне,— я полагаю, что все вы чего-то такого съели, от чего все в бреду. По-моему, ничего не произошло, ровно ничего такого, чего не было прежде и чего не могло быть всегда в здешнем городе. Какой заговор? Вышло некрасиво, глупо до позора, но где же заговор? Это против Юлии-то Михайловны, против ихней-то баловницы, покровительницы, прощавшей им без пути все их школьничества? Юлия Михайловна! О чем я вам долбил весь месяц без умолку? О чем предупреждал? Ну на что, на что вам был весь этот народ? Надо было связаться с людишками! Зачем, для чего? Соединять общество? Да разве они соединятся, помилосердуйте!
"When did you warn me? On the contrary, you approved of it, you even insisted on it.... I confess I am so surprised.... You brought all sorts of strange people to see me yourself."
— Когда же вы предупреждали меня? Напротив, вы одобряли, вы даже требовали... Я, признаюсь, до того удивлена... Вы сами ко мне приводили многих странных людей.
"On the contrary, I opposed you; I did not approve of it. As for bringing them to see you, I certainly did, but only after they'd got in by dozens and only of late to make up 'the literary quadrille'--we couldn't get on without these rogues. Only I don't mind betting that a dozen or two more of the same sort were let in without tickets to-day."
— Напротив, я спорил с вами, а не одобрял, а водить — это точно водил, но когда уже они сами налезли дюжинами, и то только в последнее время, чтобы составить «кадриль литературы», а без этих хамов не обойдешься. Но только бьюсь об заклад, сегодня десяток-другой таких же других хамов без билетов провели!
"Not a doubt of it," I agreed.
— Непременно,— подтвердил я.
"There, you see, you are agreeing already. Think what the tone has been lately here--I mean in this wretched town. It's nothing but insolence, impudence; it's been a crying scandal all the time. And who's been encouraging it? Who's screened it by her authority? Who's upset them all? Who has made all the small fry huffy? All their family secrets are caricatured in your album. Didn't you pat them on the back, your poets and caricaturists? Didn't you let Lyamshin kiss your hand? Didn't a divinity student abuse an actual state councillor in your presence and spoil his daughter's dress with his tarred boots? Now, can you wonder that the public is set against you?"
— Вот видите, вы уже соглашаетесь. Вспомните, какой был в последнее время здесь тон, то есть во всем городишке? Ведь это обратилось в одно только нахальство, бесстыдство; ведь это был скандал с трезвоном без перерыву. А кто поощрял? Кто авторитетом своим прикрывал? Кто всех с толку сбил? Кто всю мелюзгу разозлил? Ведь у вас в альбоме все здешние семейные тайны воспроизведены. Не вы ли гладили по головке ваших поэтов и рисовальщиков? Не вы ли давали целовать ручку Лямшину? Не в вашем ли присутствии семинарист действительного статского советника обругал, а его дочери дегтярными сапожищами платье испортил? Чего ж вы удивляетесь, что публика против вас настроена?
"But that's all your doing, yours! Oh, my goodness!"
— Но ведь это всё вы, вы же сами! О боже мой!
"No, I warned you. We quarrelled. Do you hear, we quarrelled?"
— Нет-с, я вас предостерегал, мы ссорились, слышите ли, мы ссорились!
"Why, you are lying to my face!"
— Да вы в глаза лжете.
"Of course it's easy for you to say that. You need a victim to vent your wrath on. Well, vent it on me as I've said already. I'd better appeal to you, Mr...." (He was still unable to recall my name.) "We'll reckon on our fingers. I maintain that, apart from Liputin, there was nothing preconcerted, nothing! I will prove it, but first let us analyse Liputin. He came forward with that fool Lebyadkin's verses. Do you maintain that that was a plot? But do you know it might simply have struck Liputin as a clever thing to do. Seriously, seriously. He simply came forward with the idea of making every one laugh and entertaining them--his protectress Yulia Mihailovna first of all. That was all. Don't you believe it? Isn't that in keeping with all that has been going on here for the last month? Do you want me to tell the whole truth? I declare that under other circumstances it might have gone off all right. It was a coarse joke--well, a bit strong, perhaps; but it was amusing, you know, wasn't it?"
— Ну да уж конечно, вам это ничего не стоит сказать. Вам теперь надо жертву, на ком-нибудь злобу сорвать; ну и рвите на мне, я сказал. Я лучше к вам обращусь, господин... (Он все не мог вспомнить моего имени). Сочтем по пальцам: я утверждаю, что, кроме Липутина, никакого заговора не было, ни-ка-кого! Я докажу, но анализируем сначала Липутина. Он вышел со стихами дурака Лебядкина — что ж это, по-вашему, заговор? Да знаете ли, что Липутину это просто остроумным могло показаться? Серьезно, серьезно, остроумным. Он просто вышел с целию всех насмешить и развеселить, а покровительницу Юлию Михайловну первую, вот и все. Не верите? Ну не в тоне ли это всего того, что было здесь целый месяц? И, хотите, все скажу: ей-богу, при других обстоятельствах, пожалуй бы, и прошло! Шутка грубая, ну там сальная, что ли, а ведь смешная, ведь смешная?
"What! You think what Liputin did was clever?" Yulia Mihailovna cried in intense indignation. "Such stupidity, such tactlessness, so contemptible, so mean! It was intentional! Oh, you are saying it on purpose! I believe after that you are in the plot with them yourself."
— Как! Вы считаете поступок Липутина остроумным? — в страшном негодовании вскричала Юлия Михайловна.— Этакую глупость, этакую бестактность, эту низость, подлость, этот умысел, о, вы это нарочно! Вы сами с ними после этого в заговоре!
"Of course I was behind the scenes, I was in hiding, I set it all going. But if I were in the plot--understand that, anyway--it wouldn't have ended with Liputin. So according to you I had arranged with my papa too that he should cause such a scene on purpose? Well, whose fault is it that my papa was allowed to read? Who tried only yesterday to prevent you from allowing it, only yesterday?"
— Непременно, сзади сидел, спрятался, всю машинку двигал! Да ведь если б я участвовал в заговоре,— вы хоть это поймите! — так не кончилось бы одним Липутиным! Стало быть, я, по-вашему, сговорился и с папенькой, чтоб он нарочно такой скандал произвел? Ну-с, кто виноват, что папашу допустили читать? Кто вас вчера останавливал, еще вчера, вчера?
"_Oh, hier il avait tant d'esprit,_ I was so reckoning on him; and then he has such manners. I thought with him and Karmazinov... Only think!"
— Oh, hier il avait tant d’esprit, я так рассчитывала, и притом у него манеры: я думала, он и Кармазинов .. и вот!
"Yes, only think. But in spite of tant d'esprit papa has made things worse, and if I'd known beforehand that he'd make such a mess of it, I should certainly not have persuaded you yesterday to keep the goat out of the kitchen garden, should I--since I am taking part in this conspiracy against your fête that you are so positive about? And yet I did try to dissuade you yesterday; I tried to because I foresaw it. To foresee everything was, of course, impossible; he probably did not know himself a minute before what he would fire off--these nervous old men can't be reckoned on like other people. But you can still save the situation: to satisfy the public, send to him to-morrow by administrative order, and with all the ceremonies, two doctors to inquire into his health. Even to-day, in fact, and take him straight to the hospital and apply cold compresses. Every one would laugh, anyway, and see that there was nothing to take offence at. I'll tell people about it in the evening at the ball, as I am his son. Karmazinov is another story. He was a perfect ass and dragged out his article for a whole hour. He certainly must have been in the plot with me! 'I'll make a mess of it too,' he thought, 'to damage Yulia Mihailovna.'"
— Да-с, и вот. Но, несмотря на весь tant d’esprit, папенька подгадил, а если б я сам знал вперед, что он так подгадит, то, принадлежа к несомненному заговору против вашего праздника, я бы уж, без сомнения, вас не стал вчера уговаривать не пускать козла в огород, так ли-с? А между тем я вас вчера отговаривал,— отговаривал потому, что предчувствовал. Все предусмотреть, разумеется, возможности не было: он, наверно, и сам не знал, еще за минуту, чем выпалит. Эти нервные старички разве похожи на людей! Но еще можно спасти: пошлите к нему завтра же, для удовлетворения публики, административным порядком и со всеми онёрами, двух докторов, узнать о здоровье, даже сегодня бы можно, и прямо в больницу, на холодные примочки. По крайней мере все рассмеются и увидят, что обижаться нечем. Я об этом еще сегодня же на бале возвещу, так как я сын. Другое дело Кармазинов, тот вышел зеленым ослом и протащил свою статью целый час,— вот уж этот, без сомнения, со мной в заговоре! Дай, дескать, уж и я нагажу, чтобы повредить Юлии Михайловне!
"Oh, Karmazinov! Quelle honte! I was burning, burning with shame for his audience!"
— О, Кармазинов, quelle honte! Я сгорела, сгорела со стыда за нашу публику!
"Well, I shouldn't have burnt, but have cooked him instead. The audience was right, you know. Who was to blame for Karmazinov, again? Did I foist him upon you? Was I one of his worshippers? Well, hang him! But the third maniac, the political--that's a different matter. That was every one's blunder, not only my plot."
— Ну-с, я бы не сгорел, а его самого изжарил. Публика-то ведь права. А кто опять виноват в Кармазинове? Навязывал я вам его или нет? Участвовал в его обожании или нет? Ну да черт с ним, а вот третий маньяк, политический, ну это другая статья. Тут уж все дали маху, а не мой один заговор.
"Ah, don't speak of it! That was awful, awful! That was my fault, entirely my fault!"
— Ах, не говорите, это ужасно, ужасно! В этом я, я одна виновата!
"Of course it was, but I don't blame you for that. No one can control them, these candid souls! You can't always be safe from them, even in Petersburg. He was recommended to you, and in what terms too! So you will admit that you are bound to appear at the ball to-night. It's an important business. It was you put him on to the platform. You must make it plain now to the public that you are not in league with him, that the fellow is in the hands of the police, and that you were in some inexplicable way deceived. You ought to declare with indignation that you were the victim of a madman. Because he is a madman and nothing more. That's how you must put it about him. I can't endure these people who bite. I say worse things perhaps, but not from the platform, you know. And they are talking about a senator too."
— Конечно-с, но уж тут я вас оправдаю. Э, кто за ними усмотрит, за откровенными! От них и в Петербурге не уберегутся. Ведь он вам был рекомендован; да еще как! Так согласитесь, что вы теперь даже обязаны появиться на бале. Ведь это штука важная, ведь вы его сами на кафедру взвели. Вы именно должны теперь публично заявить, что вы с этим не солидарны, что молодец уже в руках полиции, а что вы были необъяснимым образом обмануты. Вы должны объявить с негодованием, что вы были жертвою сумасшедшего человека. Потому что ведь это сумасшедший, и больше ничего. О нем так и доложить надо. Я этих кусающихся терпеть не могу. Я, пожалуй, сам еще пуще говорю, но ведь не с кафедры же. А они теперь как раз кричат про сенатора.
"What senator? Who's talking?"
— Про какого сенатора? Кто кричит?
"I don't understand it myself, you know. Do you know anything about a senator, Yulia Mihailovna?"
— Видите ли, я сам ничего не понимаю. Вам, Юлия Михайловна, ничего не известно про какого-нибудь сенатора?
"You see, they are convinced that a senator has been appointed to be governor here, and that you are being superseded from Petersburg. I've heard it from lots of people."
— Видите ли, они убеждены, что сюда назначен сенатор, а что вас сменяют из Петербурга. Я от многих слышал.
"I've heard it too," I put in.
— И я слышал,— подтвердил я.
"Who said so?" asked Yulia Mihailovna, flushing all over.
— Кто это говорил? — вся вспыхнула Юлия Михайловна.
"You mean, who said so first? How can I tell? But there it is, people say so. Masses of people are saying so. They were saying so yesterday particularly. They are all very serious about it, though I can't make it out. Of course the more intelligent and competent don't talk, but even some of those listen."
— То есть кто заговорил первый? Почем я знаю. А так, говорят. Масса говорит. Вчера особенно говорили. Все как-то уж очень серьезны, хоть ничего не разберешь. Конечно, кто поумнее и покомпетентнее — не говорят, но и из тех иные прислушиваются.
"How mean! And... how stupid!"
— Какая низость! И... какая глупость!
"Well, that's just why you must make your appearance, to show these fools."
— Ну так вот именно вам теперь и явиться, чтобы показать этим дуракам.
"I confess I feel myself that it's my duty, but... what if there's another disgrace in store for us? What if people don't come? No one will come, you know, no one!"
— Признаюсь, я сама чувствую, что я даже обязана, но... что если ждет другой позор? Что если не соберутся? Ведь никто не приедет, никто, никто!
"How hot you are! They not come! What about the new clothes? What about the girls' dresses? I give you up as a woman after that! Is that your knowledge of human nature?"
— Экой пламень! Это они-то не приедут? А платья нашитые, а костюмы девиц? Да я от вас после этого как от женщины отрекаюсь. Вот человекознание!
"The marshal's wife won't come, she won't."
— Предводительша не будет, не будет!
"But, after all, what has happened? Why won't they come?" he cried at last with angry impatience.
— Да что тут, наконец, случилось! Почему не приедут? — вскричал он наконец в злобном нетерпении.
"Ignominy, disgrace--that's what's happened. I don't know what to call it, but after it I can't face people."
— Бесславие, позор — вот что случилось. Было я не знаю что, но такое, после чего мне войти невозможно.
"Why? How are you to blame for it, after all? Why do you take the blame of it on yourself? Isn't it rather the fault of the audience, of your respectable residents, your patresfamilias? They ought to have controlled the roughs and the rowdies--for it was all the work of roughs and rowdies, nothing serious. You can never manage things with the police alone in any society, anywhere. Among us every one asks for a special policeman to protect him wherever he goes. People don't understand that society must protect itself. And what do our patresfamilias, the officials, the wives and daughters, do in such cases? They sit quiet and sulk. In fact there's not enough social initiative to keep the disorderly in check."
— Почему? Да вы-то, наконец, чем виноваты? С чего вы берете вину на себя? Не виновата ли скорее публика, ваши старцы, ваши отцы семейств? Они должны были негодяев и шелопаев сдержать,— потому что тут ведь одни шелопаи да негодяи, и ничего серьезного. Ни в каком обществе и нигде одною полицией не управишься. У нас каждый требует, входя, чтоб за ним особого кварташку отрядили его оберегать. Не понимают, что общество оберегает само себя. А что у нас делают отцы семейств, сановники, жены, девы в подобных обстоятельствах? Молчат и дуются. Даже настолько, чтобы шалунов сдержать, общественной инициативы недостает.
"Ah, that's the simple truth! They sit quiet, sulk and... gaze about them."
— Ах, это золотая правда! Молчат, дуются и... озираются.
"And if it's the truth, you ought to say so aloud, proudly, sternly, just to show that you are not defeated, to those respectable residents and mothers of families. Oh, you can do it; you have the gift when your head is clear. You will gather them round you and say it aloud. And then a paragraph in the Voice and the Financial News. Wait a bit, I'll undertake it myself, I'll arrange it all for you. Of course there must be more superintendence: you must look after the buffet; you must ask the prince, you must ask Mr.... You must not desert us, monsieur, just when we have to begin all over again. And finally, you must appear arm-in-arm with Andrey Antonovitch.... How is Andrey Antonovitch?"
— А коли правда, вам тут ее и высказать, вслух, гордо, строго. Именно показать, что вы не разбиты. Именно этим старичкам и матерям. О, вы сумеете, у вас есть дар, когда голова ясна. Вы их сгруппируете — и вслух, и вслух. А потом корреспонденцию в «Голос» и в «Биржевые». Постойте, я сам за дело возьмусь, я вам всё устрою. Разумеется, побольше внимания, наблюдать буфет; просить князя, просить господина... Не можете же вы нас оставить, monsieur, когда именно надо всё вновь начинать. Ну и, наконец, вы под руку с Андреем Антоновичем. Как здоровье Андрея Антоновича?
"Oh, how unjustly, how untruly, how cruelly you have always judged that angelic man!" Yulia Mihailovna cried in a sudden, outburst, almost with tears, putting her handkerchief to her eyes. Pyotr Stepanovitch was positively taken aback for the moment. "Good heavens! I.... What have I said? I've always..."
— О, как несправедливо, как неверно, как обидно судили вы всегда об этом ангельском человеке! — вдруг, с неожиданным порывом и чуть не со слезами, вскричала Юлия Михайловна, поднося платок к глазам. Петр Степанович в первое мгновение даже осекся: — Помилуйте, я... да я что же... я всегда...
"You never have, never! You have never done him justice."
— Вы никогда, никогда! Никогда вы не отдавали ему справедливости!
"There's no understanding a woman," grumbled Pyotr Stepanovitch, with a wry smile.
— Никогда не поймешь женщину! — проворчал Петр Степанович с кривою усмешкой.
"He is the most sincere, the most delicate, the most angelic of men! The most kind-hearted of men!"
— Это самый правдивый, самый деликатный, самый ангельский человек! Самый добрый человек!
"Well, really, as for kind-heartedness... I've always done him justice...."
— Помилуйте, да я что ж насчет доброты... я всегда отдавал насчет доброты...
"Never! But let us drop it. I am too awkward in my defence of him. This morning that little Jesuit, the marshal's wife, also dropped some sarcastic hints about what happened yesterday."
— Никогда! Но оставим. Я слишком неловко вступилась. Давеча этот иезуит предводительша закинула тоже несколько саркастических намеков о вчерашнем.
"Oh, she has no thoughts to spare for yesterday now, she is full of to-day. And why are you so upset at her not coming to the ball to-night? Of course, she won't come after getting mixed up in such a scandal. Perhaps it's not her fault, but still her reputation... her hands are soiled."
— О, ей теперь не до намеков о вчерашнем, у ней нынешнее. И чего вы так беспокоитесь, что она на бал не приедет? Конечно, не приедет, коли въехала в такой скандал. Может, она и не виновата, а все-таки репутация; ручки грязны.
"What do you mean; I don't understand? Why are her hands soiled?" Yulia Mihailovna looked at him in perplexity.
— Что такое, я не пойму: почему руки грязны? — с недоумением посмотрела Юлия Михайловна.
"I don't vouch for the truth of it, but the town is ringing with the story that it was she brought them together."
— То есть я ведь не утверждаю, но в городе уже звонят, что она-то и сводила.
"What do you mean? Brought whom together?"
— Что такое? Кого сводила?
"What, do you mean to say you don't know?" he exclaimed with well-simulated wonder. "Why Stavrogin and Lizaveta Nikolaevna."
— Э, да вы разве еще не знаете? — вскричал он с удивлением, отлично подделанным,— да Ставрогина и Лизавету Николаевну!
"What? How?" we all cried out at once.
— Как? Что? — вскричали мы все.
"Is it possible you don't know? Phew! Why, it is quite a tragic romance: Lizaveta Nikolaevna was pleased to get out of that lady's carriage and get straight into Stavrogin's carriage, and slipped off with 'the latter' to Skvoreshniki in full daylight. Only an hour ago, hardly an hour."
— Да неужто же не знаете? Фью! Да ведь тут трагироманы произошли: Лизавета Николаевна прямо из кареты предводительши изволила пересесть в карету Ставрогина и улизнула с «сим последним» в Скворешники среди бела дня. Всего час назад, часу нет.
We were flabbergasted. Of course we fell to questioning him, but to our wonder, although he "happened" to be a witness of the scene himself, he could give us no detailed account of it. The thing seemed to have happened like this: when the marshal's wife was driving Liza and Mavriky Nikolaevitch from the matinée to the house of Praskovya Ivanovna (whose legs were still bad) they saw a carriage waiting a short distance, about twenty-five paces, to one side of the front door. When Liza jumped out, she ran straight to this carriage; the door was flung open and shut again; Liza called to Mavriky Nikolaevitch, "Spare me," and the carriage drove off at full speed to Skvoreshniki. To our hurried questions whether it was by arrangement? Who was in the carriage? Pyotr Stepanovitch answered that he knew nothing about it; no doubt it had been arranged, but that he did not see Stavrogin himself; possibly the old butler, Alexey Yegorytch, might have been in the carriage. To the question "How did he come to be there, and how did he know for a fact that she had driven to Skvoreshniki?" he answered that he happened to be passing and, at seeing Liza, he had run up to the carriage (and yet he could not make out who was in it, an inquisitive man like him!) and that Mavriky Nikolaevitch, far from setting off in pursuit, had not even tried to stop Liza, and had even laid a restraining hand on the marshal's wife, who was shouting at the top of her voice: "She is going to Stavrogin, to Stavrogin." At this point I lost patience, and cried furiously to Pyotr Stepanovitch:
Мы остолбенели. Разумеется, кинулись расспрашивать далее, но, к удивлению, он хоть и был сам, «нечаянно», свидетелем, ничего, однако же, не мог рассказать обстоятельно. Дело происходило будто бы так: когда предводительша подвезла Лизу и Маврикия Николаевича, с «чтения», к дому Лизиной матери (всё больной ногами), то недалеко от подъезда, шагах в двадцати пяти, в сторонке, ожидала чья-то карета. Когда Лиза выпрыгнула на подъезд, то прямо побежала к этой карете; дверца отворилась, захлопнулась; Лиза крикнула Маврикию Николаевичу: «Пощадите меня!» — и карета во всю прыть понеслась в Скворешники. На торопливые вопросы наши: «Было ли тут условие? Кто сидел в карете?» — Петр Степанович отвечал, что ничего не знает; что, уж конечно, было условие, но что самого Ставрогина в карете не разглядел; могло быть, что сидел камердинер, старичок Алексей Егорыч. На вопрос: «Как же вы тут очутились? И почему наверно знаете, что поехала в Скворешники?» — он ответил, что случился тут потому, что проходил мимо, а увидав Лизу, даже подбежал к карете (и все-таки не разглядел, кто в карете, при его-то любопытстве!), а что Маврикий Николаевич не только не пустился в погоню, но даже не попробовал остановить Лизу, даже своею рукой придержал кричавшую во весь голос предводительшу: «Она к Ставрогину, она к Ставрогину!». Тут я вдруг вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу:
"It's all your doing, you rascal! This was what you were doing this morning. You helped Stavrogin, you came in the carriage, you helped her into it... it was you, you, you! Yulia Mihailovna, he is your enemy; he will be your ruin too! Beware of him!"
— Это ты, негодяй, всё устроил! Ты на это и утро убил. Ты Ставрогину помогал, ты приехал в карете, ты посадил... ты, ты, ты! Юлия Михайловна, это враг ваш, он погубит и вас! Берегитесь!
And I ran headlong out of the house. I wonder myself and cannot make out to this day how I came to say that to him. But I guessed quite right: it had all happened almost exactly as I said, as appeared later. What struck me most was the obviously artificial way in which he broke the news. He had not told it at once on entering the house as an extraordinary piece of news, but pretended that we knew without his telling us which was impossible in so short a time. And if we had known it, we could not possibly have refrained from mentioning it till he introduced the subject. Besides, he could not have heard yet that the town was "ringing with gossip" about the marshal's wife in so short a time. Besides, he had once or twice given a vulgar, frivolous smile as he told the story, probably considering that we were fools and completely taken in. But I had no thought to spare for him; the central fact I believed, and ran from Yulia Mihailovna's, beside myself. The catastrophe cut me to the heart. I was wounded almost to tears; perhaps I did shed some indeed. I was at a complete loss what to do. I rushed to Stepan Trofimovitch's, but the vexatious man still refused to open the door. Nastasya informed me, in a reverent whisper, that he had gone to bed, but I did not believe it. At Liza's house I succeeded in questioning the servants. They confirmed the story of the elopement, but knew nothing themselves. There was great commotion in the house; their mistress had been attacked by fainting fits, and Mavriky Nikolaevitch was with her. I did not feel it possible to ask for Mavriky Nikolaevitch. To my inquiries about Pyotr Stepanovitch they told me that he had been in and out continually of late, sometimes twice in the day. The servants were sad, and showed particular respectfulness in speaking of Liza; they were fond of her. That she was ruined, utterly ruined, I did not doubt; but the psychological aspect of the matter I was utterly unable to understand, especially after her scene with Stavrogin the previous day. To run about the town and inquire at the houses of acquaintances, who would, of course, by now have heard the news and be rejoicing at it, seemed to me revolting, besides being humiliating for Liza. But, strange to say, I ran to see Darya Pavlovna, though I was not admitted (no one had been admitted into the house since the previous morning). I don't know what I could have said to her and what made me run to her. From her I went to her brother's. Shatov listened sullenly and in silence. I may observe that I found him more gloomy than I had ever seen him before; he was awfully preoccupied and seemed only to listen to me with an effort. He said scarcely anything and began walking up and down his cell from corner to corner, treading more noisily than usual. As I was going down the stairs he shouted after me to go to Liputin's: "There you'll hear everything." Yet I did not go to Liputin's, but after I'd gone a good way towards home I turned back to Shatov's again, and, half opening the door without going in, suggested to him laconically and with no kind of explanation, "Won't you go to Marya Timofyevna to-day?" At this Shatov swore at me, and I went away. I note here that I may not forget it that he did purposely go that evening to the other end of the town to see Marya Timofyevna, whom he had not seen for some time. He found her in excellent health and spirits and Lebyadkin dead drunk, asleep on the sofa in the first room. This was at nine o'clock. He told me so himself next day when we met for a moment in the street. Before ten o'clock I made up my mind to go to the ball, but not in the capacity of a steward (besides my rosette had been left at Yulia Mihailovna's). I was tempted by irresistible curiosity to listen, without asking any questions, to what people were saying in the town about all that had happened. I wanted, too, to have a look at Yulia Mihailovna, if only at a distance. I reproached myself greatly that I had left her so abruptly that afternoon.
И я опрометью выбежал из дому. Я до сих пор не понимаю и сам дивлюсь, как это я тогда ему крикнул. Но я совершенно угадал: всё почти так и произошло, как я ему высказал, что и оказалось впоследствии. Главное, слишком заметен был тот очевидно фальшивый прием, с которым он сообщил известие. Он не сейчас рассказал, придя в дом, как первую и чрезвычайную новость, а сделал вид, что мы будто уж знаем и без него,— что невозможно было в такой короткий срок. А если бы и знали, всё равно не могли бы молчать о том, пока он заговорит. Не мог он тоже слышать, что в городе уже «звонят» про предводительшу, опять-таки по краткости срока. Кроме того, рассказывая, он раза два как-то подло и ветрено улыбнулся, вероятно считал нас уже за вполне обманутых дураков. Но мне было уже не до него; главному факту я верил и выбежал от Юлии Михайловны вне себя. Катастрофа поразила меня в самое сердце. Мне было больно почти до слез; да, может быть, я и плакал. Я совсем не знал, что предпринять. Бросился к Степану Трофимовичу, но досадный человек опять не отпер. Настасья уверяла меня с благоговейным шепотом, что лег почивать, но я не поверил. В доме Лизы мне удалось расспросить слуг; они подтвердили о бегстве, но ничего не знали сами. В доме происходила тревога; с больною барыней начались обмороки; а при ней находился Маврикий Николаевич. Мне показалось невозможным вызвать Маврикия Николаевича. О Петре Степановиче, на расспросы мои, подтвердили, что он шнырял в доме все последние дни, иногда по два раза на день. Слуги были грустны и говорили о Лизе с какою-то особенною почтительностию; ее любили. Что она погибла, погибла совсем,— в этом я не сомневался, но психологической стороны дела я решительно не понимал, особенно после вчерашней сцены ее с Ставрогиным. Бегать по городу и справляться в знакомых, злорадных домах, где уже весть, конечно, теперь разнеслась, казалось мне противным, да и для Лизы унизительным. Но странно, что я забежал к Дарье Павловне, где, впрочем, меня не приняли (в ставрогинском доме никого не принимали со вчерашнего дня); не знаю, что бы мог я сказать ей и для чего забегал? От нее направился к ее брату. Шатов выслушал угрюмо и молча. Замечу, что я застал его еще в небывалом мрачном настроении; он был ужасно задумчив и выслушал меня как бы через силу. Он почти ничего не сказал и стал ходить взад и вперед, из угла в угол, по своей каморке, больше обыкновенного топая сапогами. Когда же я сходил уже с лестницы, крикнул мне вслед, чтоб я зашел к Липутину: «Там всё узнаете» Но к Липутину я не зашел, а воротился уже далеко с дороги опять к Шатову и, полурастворив дверь, не входя, предложил ему лаконически и безо всяких объяснений: не сходит ли он сегодня к Марье Тимофеевне? На это Шатов выбранился, и я ушел. Записываю, чтобы не забыть, что в тот же вечер он нарочно ходил на край города к Марье Тимофеевне, которую давненько не видал. Он нашел ее в возможно добром здоровье и расположении, а Лебядкина мертвецки пьяным, спавшим на диване в первой комнате. Было это ровно в девять часов. Так сам он мне передавал уже назавтра, встретясь со мной впопыхах на улице. Я же в десятом часу вечера решился сходить на бал, но уже не в качестве «молодого человека распорядителя» (да и бант мой остался у Юлии Михайловны), а из непреодолимого любопытства прислушаться (не расспрашивая): как говорят у нас в городе обо всех этих событиях вообще? Да и на Юлию Михайловну хотелось мне поглядеть, хотя бы издали. Я очень упрекал себя, что так выбежал от нее давеча.