All that night, with its almost grotesque incidents, and the terrible dénouement that followed in the early morning, still seems to me like a hideous nightmare, and is, for me at least, the most painful chapter in my chronicle. I was late for the ball, and it was destined to end so quickly that I arrived not long before it was over. It was eleven o'clock when I reached the entrance of the marshal's house, where the same White Hall in which the matinée had taken place had, in spite of the short interval between, been cleared and made ready to serve as the chief ballroom for the whole town, as we expected, to dance in. But far as I had been that morning from expecting the ball to be a success, I had had no presentiment of the full truth. Not one family of the higher circles appeared; even the subordinate officials of rather more consequence were absent--and this was a very striking fact. As for ladies and girls, Pyotr Stepanovitch's arguments (the duplicity of which was obvious now) turned out to be utterly incorrect: exceedingly few had come; to four men there was scarcely one lady--and what ladies they were! Regimental ladies of a sort, three doctors' wives with their daughters, two or three poor ladies from the country, the seven daughters and the niece of the secretary whom I have mentioned already, some wives of tradesmen, of post-office clerks and other small fry--was this what Yulia Mihailovna expected? Half the tradespeople even were absent. As for the men, in spite of the complete absence of all persons of consequence, there was still a crowd of them, but they made a doubtful and suspicious impression. There were, of course, some quiet and respectful officers with their wives, some of the most docile fathers of families, like that secretary, for instance, the father of his seven daughters. All these humble, insignificant people had come, as one of these gentlemen expressed it, because it was "inevitable." But, on the other hand, the mass of free-and-easy people and the mass too of those whom Pyotr Stepanovitch and I had suspected of coming in without tickets, seemed even bigger than in the afternoon. So far they were all sitting in the refreshment bar, and had gone straight there on arriving, as though it were the meeting-place they had agreed upon. So at least it seemed to me. The refreshment bar had been placed in a large room, the last of several opening out of one another. Here Prohoritch was installed with all the attractions of the club cuisine and with a tempting display of drinks and dainties. I noticed several persons whose coats were almost in rags and whose get-up was altogether suspicious and utterly unsuitable for a ball. They had evidently been with great pains brought to a state of partial sobriety which would not last long; and goodness knows where they had been brought from, they were not local people. I knew, of course, that it was part of Yulia Mihailovna's idea that the ball should be of the most democratic character, and that "even working people and shopmen should not be excluded if any one of that class chanced to pay for a ticket." She could bravely utter such words in her committee with absolute security that none of the working people of our town, who all lived in extreme poverty, would dream of taking a ticket. But in spite of the democratic sentiments of the committee, I could hardly believe that such sinister-looking and shabby people could have been admitted in the regular way. But who could have admitted them, and with what object? Lyamshin and Liputin had already been deprived of their steward's rosettes, though they were present at the ball, as they were taking part in the "literary quadrille." But, to my amazement, Liputin's place was taken by the divinity student, who had caused the greatest scandal at the matinée by his skirmish with Stepan Trofimovitch; and Lyamshin's was taken by Pyotr Stepanovitch himself. What was to be looked for under the circumstances? I tried to listen to the conversation. I was struck by the wildness of some ideas I heard expressed. It was maintained in one group, for instance, that Yulia Mihailovna had arranged Liza's elopement with Stavrogin and had been paid by the latter for doing so. Even the sum paid was mentioned. It was asserted that she had arranged the whole fête with a view to it, and that that was the reason why half the town had not turned up at the ball, and that Lembke himself was so upset about it that "his mind had given way," and that, crazy as he was, "she had got him in tow." There was a great deal of laughter too, hoarse, wild and significant. Every one was criticising the ball, too, with great severity, and abusing Yulia Mihailovna without ceremony. In fact it was disorderly, incoherent, drunken and excited babble, so it was difficult to put it together and make anything of it. At the same time there were simple-hearted people enjoying themselves at the refreshment-bar; there were even some ladies of the sort who are surprised and frightened at nothing, very genial and festive, chiefly military ladies with their husbands. They made parties at the little tables, were drinking tea, and were very merry. The refreshment-bar made a snug refuge for almost half of the guests. Yet in a little time all this mass of people must stream into the ballroom. It was horrible to think of it!
Вся эта ночь с своими почти нелепыми событиями и с страшною «развязкой» наутро мерещится мне до сих пор как безобразный, кошмарный сон и составляет — для меня по крайней мере — самую тяжелую часть моей хроники. Я хотя и опоздал на бал, но все-таки приехал к его концу,— так быстро суждено было ему окончиться. Был уже одиннадцатый час, когда я достиг подъезда дома предводительши, где та же давешняя Белая зала, в которой происходило чтение, уже была, несмотря на малый срок, прибрана и приготовлена служить главною танцевальною залой, как предполагалось, для всего города. Но как ни был я худо настроен в пользу бала еще давеча утром,— всё же я не предчувствовал полной истины: ни единого семейства из высшего круга не явилось; даже чиновники чуть-чуть позначительнее манкировали,— а уж это была чрезвычайно сильная черта. Что до дам и девиц, то давешние расчеты Петра Степановича (теперь уже очевидно коварные) оказались в высшей степени неправильными: съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама, да и какие дамы! «Какие-то» жены полковых обер-офицеров, разная почтамтская и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три помещицы из бедненьких, семь дочерей и одна племянница того секретаря, о котором я как-то упоминал выше, купчихи,— того ли ожидала Юлия Михайловна? Даже купцы наполовину не съехались. Что до мужчин, то, несмотря на компактное отсутствие всей нашей знати, масса их все-таки была густа, но производила двусмысленное и подозрительное впечатление. Конечно, тут было несколько весьма тихих и почтительных офицеров со своими женами, несколько самых послушных отцов семейств, как всё тот же, например, секретарь, отец своих семи дочерей. Весь этот смирный мелкотравчатый люд явился, так сказать, «по неизбежности», как выразился один из этих господ. Но, с другой стороны, масса бойких особ и, кроме того, масса таких лиц, которых я и Петр Степанович заподозрили давеча как впущенных без билетов, казалось, еще увеличилась против давешнего. Все они пока сидели в буфете и, являясь, так и проходили прямо в буфет, как в заранее условленное место. Так по крайней мере мне показалось. Буфет помещался в конце анфилады комнат, в просторной зале, где водворился Прохорыч со всеми обольщениями клубной кухни и с заманчивою выставкой закусок и выпивок. Я заметил тут несколько личностей чуть не в прорванных сюртуках, в самых сомнительных, слишком не в бальных костюмах, очевидно вытрезвленных с непомерным трудом и на малое время, и бог знает откуда взятых, каких-то иногородних. Мне, конечно, было известно, что по идее Юлии Михайловны предположено было устроить бал самый демократический, «не отказывая даже и мещанам, если бы случилось, что кто-нибудь из таковых внесет за билет». Эти слова она смело могла выговорить в своем комитете, в полной уверенности, что никому из мещан нашего города, сплошь нищих, не придет в голову взять билет. Но все-таки я усумнился, чтоб этих мрачных и почти оборванных сертучников можно было впустить, несмотря на весь демократизм комитета. Но кто же их впустил и с какою целью? Липутин и Лямшин были уже лишены своих распорядительских бантов (хотя и присутствовали на бале, участвуя в «кадрили литературы»); но место Липутина занял, к удивлению моему, тот давешний семинарист, который всего более оскандалил «утро» схваткой со Степаном Трофимовичем, а место Лямшина — сам Петр Степанович; чего же можно было ожидать в таком случае? Я старался прислушаться к разговорам. Иные мнения поражали своею дикостью. Утверждали, например, в одной кучке, что всю историю Ставрогина с Лизой обделала Юлия Михайловна и за это взяла со Ставрогина деньги. Называли даже сумму. Утверждали, что даже и праздник устроила она с этою целью; потому-то-де половина города и не явилась, узнав, в чем дело , а сам Лембке был так фраппирован, что «расстроился в рассудке», и она теперь его «водит» помешанного. Тут много было и хохоту, сиплого, дикого и себе на уме. Все страшно тоже критиковали бал, а Юлию Михайловну ругали безо всякой церемонии. Вообще болтовня была беспорядочная, отрывистая, хмельная и беспокойная, так что трудно было сообразиться и что-нибудь вывести. Тут же в буфете приютился и просто веселый люд, даже было несколько дам из таких, которых уже ничем не удивишь и не испугаешь, прелюбезных и развеселых, большею частию всё офицерских жен, с своими мужьями. Они устроились на отдельных столиках компаниями и чрезвычайно весело пили чай. Буфет обратился в теплое пристанище чуть не для половины съехавшейся публики. И однако, через несколько времени вся эта масса должна была нахлынуть в залу; страшно было и подумать
Meanwhile the prince had succeeded in arranging three skimpy quadrilles in the White Hall. The young ladies were dancing, while their parents were enjoying watching them. But many of these respectable persons had already begun to think how they could, after giving their girls a treat, get off in good time before "the trouble began." Absolutely every one was convinced that it certainly would begin. It would be difficult for me to describe Yulia Mihailovna's state of mind. I did not talk to her though I went close up to her. She did not respond to the bow I made her on entering; she did not notice me (really did not notice). There was a painful look in her face and a contemptuous and haughty though restless and agitated expression in her eyes. She controlled herself with evident suffering--for whose sake, with what object? She certainly ought to have gone away, still more to have got her husband away, and she remained! From her face one could see that her eyes were "fully opened," and that it was useless for her to expect any thing more. She did not even summon Pyotr Stepanovitch (he seemed to avoid her; I saw him in the refreshment-room, he was extremely lively). But she remained at the ball and did not let Andrey Antonovitch leave her side for a moment. Oh, up to the very last moment, even that morning she would have repudiated any hint about his health with genuine indignation. But now her eyes were to be opened on this subject too. As for me, I thought from the first glance that Andrey Antonovitch looked worse than he had done in the morning. He seemed to be plunged into a sort of oblivion and hardly to know where he was. Sometimes he looked about him with unexpected severity--at me, for instance, twice. Once he tried to say something; he began loudly and audibly but did not finish the sentence, throwing a modest old clerk who happened to be near him almost into a panic. But even this humble section of the assembly held sullenly and timidly aloof from Yulia Mihailovna and at the same time turned upon her husband exceedingly strange glances, open and staring, quite out of keeping with their habitually submissive demeanour.
А пока в Белой зале с участием князя образовались три жиденькие кадрильки. Барышни танцевали, а родители на них радовались. Но и тут многие из этих почтенных особ уже начинали обдумывать, как бы им, повеселив своих девиц, убраться посвоевременнее, а не тогда, «когда начнется». Решительно все уверены были, что непременно начнется. Трудно было бы мне изобразить душевное состояние самой Юлии Михайловны. Я с нею не заговаривал, хотя и подходил довольно близко. На мой поклон при входе она не ответила, не заметив меня (действительно не заметив). Лицо ее было болезненное, взгляд презрительный и высокомерный, но блуждающий и тревожный. Она с видимым мучением преодолевала себя,— для чего и для кого? Ей следовало непременно уехать и, главное, увезти супруга, а она оставалась! Уже по лицу ее можно было заметить, что глаза ее «совершенно открылись» и что ей нечего больше ждать. Она даже не подзывала к себе и Петра Степановича (тот, кажется, и сам ее избегал; я видел его в буфете, он был чрезмерно весел). Но она все-таки оставалась на бале и ни на миг не отпускала от себя Андрея Антоновича. О, она до самого последнего мгновения с самым искренним негодованием отвергла бы всякий намек на его здоровье, даже давеча утром. Но теперь глаза ее и на этот счет должны были открыться. Что до меня, то мне с первого взгляда показалось, что Андрей Антонович смотрит хуже, чем давеча утром. Казалось, он был в каком-то забвении и не совсем сознавал, где находится. Иногда вдруг оглядывался с неожиданною строгостью, например раза два на меня. Один раз попробовал о чем-то заговорить, начал вслух и громко, и не докончил, произведя почти испуг в одном смиренном старичке чиновнике, случившемся подле него. Но даже и эта смиренная половина публики, присутствовавшая в Белой зале, мрачно и боязливо сторонилась от Юлии Михайловны, бросая в то же время чрезвычайно странные взгляды на ее супруга, взгляды, слишком не гармонировавшие, по своей пристальности и откровенности, с напуганностью этих людей.
"Yes, that struck me, and I suddenly began to guess about Andrey Antonovitch," Yulia Mihailovna confessed to me afterwards.
«Вот эта-то черта меня и пронзила, и я вдруг начала догадываться об Андрее Антоновиче»,— признавалась потом мне самому Юлия Михайловна.
Yes, she was to blame again! Probably when after my departure she had settled with Pyotr Stepanovitch that there should be a ball and that she should be present she must have gone again to the study where Andrey Antonovitch was sitting, utterly "shattered" by the matinée; must again have used all her fascinations to persuade him to come with her. But what misery she must have been in now! And yet she did not go away. Whether it was pride or simply she lost her head, I do not know. In spite of her haughtiness, she attempted with smiles and humiliation to enter into conversation with some ladies, but they were confused, confined themselves to distrustful monosyllables, "Yes" and "No," and evidently avoided her.
Да, она опять была виновата! Вероятно, давеча, когда после моего бегства порешено было с Петром Степановичем быть балу и быть на бале,— вероятно, она опять ходила в кабинет уже окончательно «потрясенного» на «чтении» Андрея Антоновича, опять употребила все свои обольщения и привлекла его с собой. Но как мучилась, должно быть, теперь! И все-таки не уезжала! Гордость ли ее мучила или просто она потерялась — не знаю. Она с унижением и с улыбками, при всем своем высокомерии, пробовала заговорить с иными дамами, но те тотчас терялись, отделывались односложными, недоверчивыми «да-с» и «нет-с» и видимо ее избегали.
The only person of undoubted consequence who was present at the ball was that distinguished general whom I have described already, the one who after Stavrogin's duel with Gaganov opened the door to public impatience at the marshal's wife's. He walked with an air of dignity through the rooms, looked about, and listened, and tried to appear as though he had come rather for the sake of observation than for the sake of enjoying himself.... He ended by establishing himself beside Yulia Mihailovna and not moving a step away from her, evidently trying to keep up her spirits, and reassure her. He certainly was a most kind-hearted man, of very high rank, and so old that even compassion from him was not wounding. But to admit to herself that this old gossip was venturing to pity her and almost to protect her, knowing that he was doing her honour by his presence, was very vexatious. The general stayed by her and never ceased chattering.
Из бесспорных сановников нашего города очутился тут на бале лишь один — тот самый важный отставной генерал, которого я уже раз описывал и который у предводительши после дуэли Ставрогина с Гагановым «отворил дверь общественному нетерпению». Он важно расхаживал по залам, присматривался и прислушивался и старался показать вид, что приехал более для наблюдения нравов, чем для несомненного удовольствия. Он кончил тем, что совсем пристроился к Юлии Михайловне и не отходил от нее ни шагу, видимо стараясь ее ободрить и успокоить. Без сомнения, это был человек добрейший, очень сановитый и до того уже старый, что от него можно было вынести даже и сожаление. Но сознаться себе самой, что этот старый болтун осмеливается ее сожалеть и почти протежировать, понимая, что делает ей честь своим присутствием, было очень досадно. А генерал не отставал и всё болтал без умолку.
"They say a town can't go on without seven righteous men... seven, I think it is, I am not sure of the number fixed.... I don't know how many of these seven, the certified righteous of the town... have the honour of being present at your ball. Yet in spite of their presence I begin to feel unsafe. Vous me pardonnez, charmante dame, n'est-ce pas? I speak allegorically, but I went into the refreshment-room and I am glad I escaped alive.... Our priceless Prohoritch is not in his place there, and I believe his bar will be destroyed before morning. But I am laughing. I am only waiting to see what the 'literary quadrille' is going to be like, and then home to bed. You must excuse a gouty old fellow. I go early to bed, and I would advise you too to go 'by-by,' as they say aux enfants. I've come, you know, to have a look at the pretty girls... whom, of course, I could meet nowhere in such profusion as here. They all live beyond the river and I don't drive out so far. There's a wife of an officer... in the chasseurs I believe he is... who is distinctly pretty, distinctly, and... she knows it herself. I've talked to the sly puss; she is a sprightly one... and the girls too are fresh-looking; but that's all, there's nothing but freshness. Still, it's a pleasure to look at them. There are some rosebuds, but their lips are thick. As a rule there's an irregularity about female beauty in Russia, and... they are a little like buns.... vous me pardonnez, n'est-ce pas?... with good eyes, however, laughing eyes.... These rose buds are charming for two years when they are young... even for three... then they broaden out and are spoilt forever... producing in their husbands that deplorable indifference which does so much to promote the woman movement... that is, if I understand it correctly.... H'm! It's a fine hall; the rooms are not badly decorated. It might be worse. The music might be much worse.... I don't say it ought to have been. What makes a bad impression is that there are so few ladies. I say nothing about the dresses. It's bad that that chap in the grey trousers should dare to dance the cancan so openly. I can forgive him if he does it in the gaiety of his heart, and since he is the local chemist.... Still, eleven o'clock is a bit early even for chemists. There were two fellows fighting in the refreshment-bar and they weren't turned out. At eleven o'clock people ought to be turned out for fighting, whatever the standard of manners.... Three o'clock is a different matter; then one has to make concessions to public opinion--if only this ball survives till three o'clock. Varvara Petrovna has not kept her word, though, and hasn't sent flowers. H'm! She has no thoughts for flowers, pauvre mère! And poor Liza! Have you heard? They say it's a mysterious story... and Stavrogin is to the front again.... H'm! I would have gone home to bed... I can hardly keep my eyes open. But when is this 'literary quadrille' coming on?"
— Город, говорят, не стоит без семи праведников... семи, кажется, не помню по-ло-жен-ного числа. Не знаю, сколько из этих семи... несомненных праведников нашего города... имели честь посетить ваш бал, но, несмотря на их присутствие, я начинаю чувствовать себя не безопасным. Vous me pardonnerez, charmante dame, n’est-ce pas? Говорю ал-ле-го-ри-чески, но сходил в буфет и рад, что цел вернулся... Наш бесценный Прохорыч там не на месте, и, кажется, к утру его палатку снесут. Впрочем, смеюсь. Я только жду, какая это будет «кадриль ли-те-ратуры», а там в постель. Простите старого подагрика, я ложусь рано, да и вам бы советовал ехать «спатиньки», как говорят aux enfants. А я ведь приехал для юных красавиц... которых, конечно, нигде не могу встретить в таком богатом комплекте, кроме здешнего места... Все из-за реки, а я туда не езжу. Жена одного офицера... кажется, егерского... очень даже недурна, очень и... и сама это знает. Я с плутовочкой разговаривал; бойка и... ну и девочки тоже свежи; но и только; кроме свежести, ничего. Впрочем, я с удовольствием. Есть бутончики; только губы толсты. Вообще в русской красоте женских лиц мало той правильности и... и несколько на блин сводится... Vous me pardonnerez, n’est-ce pas... при хороших, впрочем, глазках... смеющихся глазках. Эти бутончики года по два своей юности о-ча-ро-вательны, даже по три... ну а там расплываются навеки... производя в своих мужьях тот печальный ин-диф-фе-рентизм, который столь способствует развитию женского вопроса... если только я правильно понимаю этот вопрос... Гм. Зала хороша; комнаты убраны недурно. Могло быть хуже. Музыка могла быть гораздо хуже... не говорю — должна быть. Дурной эффект, что мало дам вообще. О нарядах не у-по-ми-наю. Дурно, что этот в серых брюках так откровенно позволяет себе кан-ка-ни-ровать. Я прощу, если он с радости и так как он здешний аптекарь... но в одиннадцатом часу все-таки рано и для аптекаря... Там в буфете двое подрались и не были выведены. В одиннадцатом часу еще должно выводить драчунов, каковы бы ни были нравы публики... не говорю в третьем часу, тут уже необходима уступка общественному мнению,— и если только этот бал доживет до третьего часу. Варвара Петровна слова, однако, не сдержала и не дала цветов. Гм, ей не до цветов, pauvre mère! А бедная Лиза, вы слышали? Говорят, таинственная история и... и опять на арене Ставрогин... Гм. Я бы спать поехал... совсем клюю носом. А когда же эта «кадриль ли-те-ра-туры»?
At last the "literary quadrille" began. Whenever of late there had been conversation in the town on the ball it had invariably turned on this literary quadrille, and as no one could imagine what it would be like, it aroused extraordinary curiosity. Nothing could be more unfavourable to its chance of success, and great was the disappointment.
Наконец началась и «кадриль литературы». В городе, в последнее время, чуть только начинался где-нибудь разговор о предстоящем бале, непременно сейчас же сводили на эту «кадриль литературы», и так как никто не мог представить, что это такое, то и возбуждала она непомерное любопытство. Опаснее ничего не могло быть для успеха, и — каково же было разочарование!
The side doors of the White Hall were thrown open and several masked figures appeared. The public surrounded them eagerly. All the occupants of the refreshment-bar trooped to the last man into the hall. The masked figures took their places for the dance. I succeeded in making my way to the front and installed myself just behind Yulia Mihailovna, Von Lembke, and the general. At this point Pyotr Stepanovitch, who had kept away till that time, skipped up to Yulia Mihailovna.
Отворились боковые двери Белой залы, до тех пор запертые, и вдруг появилось несколько масок. Публика с жадностью их обступила. Весь буфет до последнего человека разом ввалился в залу. Маски расположились танцевать. Мне удалось протесниться на первый план, и я пристроился как раз сзади Юлии Михайловны, фон Лембке и генерала. Тут подскочил к Юлии Михайловне пропадавший до сих пор Петр Степанович.
"I've been in the refreshment-room all this time, watching," he whispered, with the air of a guilty schoolboy, which he, however, assumed on purpose to irritate her even more. She turned crimson with anger.
— Я всё в буфете и наблюдаю,— прошептал он с видом виноватого школьника, впрочем нарочно подделанным, чтобы еще более ее раздразнить. Та вспыхнула от гнева.
"You might give up trying to deceive me now at least, insolent man!" broke from her almost aloud, so that it was heard by other people. Pyotr Stepanovitch skipped away extremely well satisfied with himself.
— Хоть бы теперь-то вы меня не обманывали, наглый человек! — вырвалось у ней почти громко, так что в публике услышали. Петр Степанович отскочил, чрезвычайно довольный собой.
It would be difficult to imagine a more pitiful, vulgar, dull and insipid allegory than this "literary quadrille." Nothing could be imagined less appropriate to our local society. Yet they say it was Karmazinov's idea. It was Liputin indeed who arranged it with the help of the lame teacher who had been at the meeting at Virginsky's. But Karmazinov had given the idea and had, it was said, meant to dress up and to take a special and prominent part in it. The quadrille was made up of six couples of masked figures, who were not in fancy dress exactly, for their clothes were like every one else's. Thus, for instance, one short and elderly gentleman wearing a dress-coat--in fact, dressed like every one else--wore a venerable grey beard, tied on (and this constituted his disguise). As he danced he pounded up and down, taking tiny and rapid steps on the same spot with a stolid expression of countenance. He gave vent to sounds in a subdued but husky bass, and this huskiness was meant to suggest one of the well-known papers. Opposite this figure danced two giants, X and Z, and these letters were pinned on their coats, but what the letters meant remained unexplained. "Honest Russian thought" was represented by a middle-aged gentleman in spectacles, dress-coat and gloves, and wearing fetters (real fetters). Under his arm he had a portfolio containing papers relating to some "case." To convince the sceptical, a letter from abroad testifying to the honesty of "honest Russian thought" peeped out of his pocket. All this was explained by the stewards, as the letter which peeped out of his pocket could not be read. "Honest Russian thought" had his right hand raised and in it held a glass as though he wanted to propose a toast. In a line with him on each side tripped a crop-headed Nihilist girl; while vis-à-vis danced another elderly gentleman in a dress-coat with a heavy cudgel in his hand. He was meant to represent a formidable periodical (not a Petersburg one), and seemed to be saying, "I'll pound you to a jelly." But in spite of his cudgel he could not bear the spectacles of "honest Russian thought" fixed upon him and tried to look away, and when he did the pas de deux, he twisted, turned, and did not know what to do with himself--so terrible, probably, were the stings of his conscience! I don't remember all the absurd tricks they played, however; it was all in the same style, so that I felt at last painfully ashamed. And this same expression, as it were, of shame was reflected in the whole public, even on the most sullen figures that had come out of the refreshment-room. For some time all were silent and gazed with angry perplexity. When a man is ashamed he generally begins to get angry and is disposed to be cynical. By degrees a murmur arose in the audience.
Трудно было бы представить более жалкую, более пошлую, более бездарную и пресную аллегорию, как эта «кадриль литературы». Ничего нельзя было придумать менее подходящего к нашей публике; а между тем придумывал ее, говорят, Кармазинов. Правда, устраивал Липутин, советуясь с тем самым хромым учителем, который был на вечере у Виргинского. Но Кармазинов все-таки давал идею и даже сам, говорят, хотел нарядиться и взять какую-то особую и самостоятельную роль. Кадриль состояла из шести пар жалких масок,— даже почти и не масок, потому что они были в таких же платьях, как и все. Так, например, один пожилой господин, невысокого роста, во фраке,— одним словом, так, как все одеваются,— с почтенною седою бородой (подвязанною, и в этом состоял весь костюм), танцуя, толокся на одном месте с солидным выражением в лице, часто и мелко семеня ногами и почти не сдвигаясь с места. Он издавал какие-то звуки умеренным, но охрипшим баском, и вот эта-то охриплость голоса и должна была означать одну из известных газет. Напротив этой маски танцевали два какие-то гиганта X и Z, и эти буквы были у них пришпилены на фраках, но что означали эти X и Z, так и осталось неразъясненным. «Честная русская мысль» изображалась в виде господина средних лет, в очках, во фраке, в перчатках и — в кандалах (в настоящих кандалах). Под мышкой этой мысли был портфель с каким-то «делом». Из кармана выглядывало распечатанное письмо из-за границы, заключавшее в себе удостоверение, для всех сомневающихся, в честности «честной русской мысли». Всё это досказывалось распорядителями уже изустно, потому что торчавшее из кармана письмо нельзя же было прочесть. В приподнятой правой руке «честная русская мысль» держала бокал, как будто желая провозгласить тост. По обе стороны ее и с нею рядом семенили две стриженые нигилистки, а vis-à-vis танцевал какой-то тоже пожилой господин, во фраке, но с тяжелою дубиной в руке и будто бы изображал собою непетербургское, но грозное издание: «Прихлопну — мокренько будет». Но, несмотря на свою дубину, он никак не мог снести пристально устремленных на него очков «честной русской мысли» и старался глядеть по сторонам, а когда делал pas de deux, то изгибался, вертелся и не знал, куда деваться,— до того, вероятно, мучила его совесть... Впрочем, не упомню всех этих тупеньких выдумок; всё было в таком же роде, так что, наконец, мне стало мучительно стыдно. И вот именно то же самое впечатление как бы стыда отразилось и на всей публике, даже на самых угрюмых физиономиях, явившихся из буфета. Некоторое время все молчали и смотрели в сердитом недоумении. Человек в стыде обыкновенно начинает сердиться и наклонен к цинизму. Мало-помалу загудела наша публика:
"What's the meaning of it?" a man who had come in from the refreshment-room muttered in one of the groups.
— Это что ж такое? — пробормотал в одной кучке один буфетник.
"It's silly."
— Глупость какая-то.
"It's something literary. It's a criticism of the Voice."
— Какая-то литература. «Голос» критикуют.
"What's that to me?"
— Да мне-то что.
From another group:
Из другой кучки:
"No, they are not asses; it's we who are the asses."
— Нет, они не ослы, а ослы-то мы.
"Why are you an ass?"
— Почему ты осел?
"I am not an ass."
— Да я не осел.
"Well, if you are not, I am certainly not."
— А коль уж ты не осел, так я и подавно.
From a third group:
Из третьей кучки:
"We ought to give them a good smacking and send them flying."
— Надавать бы всем киселей, да и к черту!
"Pull down the hall!"
— Растрясти весь зал!
From a fourth group:
Из четвертой:
"I wonder the Lembkes are not ashamed to look on!"
— Как не совестно Лембкам смотреть?
"Why should they be ashamed? You are not."
— Почему им совестно? Ведь тебе не совестно?
"Yes, I am ashamed, and he is the governor."
— Да и мне совестно, а он губернатор.
"And you are a pig."
— А ты свинья.
"I've never seen such a commonplace ball in my life," a lady observed viciously, quite close to Yulia Mihailovna, obviously with the intention of being overheard. She was a stout lady of forty with rouge on her cheeks, wearing a bright-coloured silk dress. Almost every one in the town knew her, but no one received her. She was the widow of a civil councillor, who had left her a wooden house and a small pension; but she lived well and kept horses. Two months previously she had called on Yulia Mihailovna, but the latter had not received her.
— В жизнь мою не видывала такого самого обыкновенного бала,— ядовито проговорила подле самой Юлии Михайловны одна дама, очевидно с желанием быть услышанною. Эта дама была лет сорока, плотная и нарумяненная, в ярком шелковом платье; в городе ее почти все знали, но никто не принимал. Была она вдова статского советника, оставившего ей деревянный дом и скудный пенсион, но жила хорошо и держала лошадей. Юлии Михайловне, месяца два назад, сделала визит первая, но та не приняла ее.
"That might have been foreseen," she added, looking insolently into Yulia Mihailovna's face.
— Так точно и предвидеть было возможно-с,— прибавила она, нагло заглядывая в глаза Юлии Михайловне.
"If you could foresee it, why did you come?" Yulia Mihailovna could not resist saying.
— А если могли предвидеть, то зачем же пожаловали? — не стерпела Юлия Михайловна.
"Because I was too simple," the sprightly lady answered instantly, up in arms and eager for the fray; but the general intervened.
— Да по наивности-с,— мигом отрезала бойкая дама и вся так и всполохнулась (ужасно желая сцепиться); но генерал стал между ними:
"Chère dame"--he bent over to Yulia Mihailovna--"you'd really better be going. We are only in their way and they'll enjoy themselves thoroughly without us. You've done your part, you've opened the ball, now leave them in peace. And Andrey Antonovitch doesn't seem to be feeling quite satisfactorily.... To avoid trouble."
— Chère dame, — наклонился он к Юлии Михайловне,— право бы уехать. Мы их только стесняем, а без нас они отлично повеселятся. Вы всё исполнили, открыли им бал, ну и оставьте их в покое... Да и Андрей Антонович не совсем, кажется, чувствует себя у-до-вле-тво-рительно... Чтобы не случилось беды?
But it was too late.
Но уже было поздно.
All through the quadrille Andrey Antonovitch gazed at the dancers with a sort of angry perplexity, and when he heard the comments of the audience he began looking about him uneasily. Then for the first time he caught sight of some of the persons who had come from the refreshment-room; there was an expression of extreme wonder in his face. Suddenly there was a loud roar of laughter at a caper that was cut in the quadrille. The editor of the "menacing periodical, not a Petersburg one," who was dancing with the cudgel in his hands, felt utterly unable to endure the spectacled gaze of "honest Russian thought," and not knowing how to escape it, suddenly in the last figure advanced to meet him standing on his head, which was meant, by the way, to typify the continual turning upside down of common sense by the menacing non-Petersburg gazette. As Lyamshin was the only one who could walk standing on his head, he had undertaken to represent the editor with the cudgel. Yulia Mihailovna had had no idea that anyone was going to walk on his head. "They concealed that from me, they concealed it," she repeated to me afterwards in despair and indignation. The laughter from the crowd was, of course, provoked not by the allegory, which interested no one, but simply by a man's walking on his head in a swallow-tail coat. Lembke flew into a rage and shook with fury.
Андрей Антонович всё время кадрили смотрел на танцующих с каким-то гневливым недоумением, а когда начались отзывы в публике, начал беспокойно озираться кругом. Тут в первый раз бросились ему в глаза некоторые буфетные личности; взгляд его выразил чрезвычайное удивление. Вдруг раздался громкий смех над одною проделкой в кадрили: издатель «грозного непетербургского издания», танцевавший с дубиной в руках, почувствовав окончательно, что не может вынести на себе очков «честной русской мысли», и не зная, куда от нее деваться, вдруг, в последней фигуре, пошел навстречу очкам вверх ногами, что, кстати, и должно было обозначать постоянное извращение вверх ногами здравого смысла в «грозном непетербургском издании». Так как один Лямшин умел ходить вверх ногами, то он и взялся представлять издателя с дубиной. Юлия Михайловна решительно не знала, что будут ходить вверх ногами. «От меня это утаили, утаили»,— повторяла она мне потом в отчаянии и негодовании. Хохот толпы приветствовал, конечно, не аллегорию, до которой никому не было дела, а просто хождение вверх ногами во фраке с фалдочками. Лембке вскипел и затрясся.
"Rascal!" he cried, pointing to Lyamshin, "take hold of the scoundrel, turn him over... turn his legs... his head... so that his head's up... up!"
— Негодяй! — крикнул он, указывая на Лямшина.— Схватить мерзавца, обернуть... обернуть его ногами... головой... чтоб голова вверху... вверху!
Lyamshin jumped on to his feet. The laughter grew louder.
Лямшин вскочил на ноги. Хохот усиливался.
"Turn out all the scoundrels who are laughing!" Lembke prescribed suddenly. There was an angry roar and laughter in the crowd.
— Выгнать всех мерзавцев, которые смеются! — предписал вдруг Лембке. Толпа загудела и загрохотала.
"You can't do like that, your Excellency."
— Этак нельзя, ваше превосходительство.
"You mustn't abuse the public."
— Публику нельзя ругать-с.
"You are a fool yourself!" a voice cried suddenly from a corner.
— Сам дурак! — раздался голос откуда-то из угла.
"Filibusters!" shouted someone from the other end of the room.
— Флибустьеры! — крикнул кто-то из другого конца.
Lembke looked round quickly at the shout and turned pale. A vacant smile came on to his lips, as though he suddenly understood and remembered something.
Лембке быстро обернулся на крик и весь побледнел. Тупая улыбка показалась на его губах,— как будто он что-то вдруг понял и вспомнил.
"Gentlemen," said Yulia Mihailovna, addressing the crowd which was pressing round them, as she drew her husband away--"gentlemen, excuse Andrey Antonovitch. Andrey Antonovitch is unwell... excuse... forgive him, gentlemen."
— Господа,— обратилась Юлия Михайловна к надвигавшейся толпе, в то же время увлекая за собою мужа,— господа, извините Андрея Антоновича, Андрей Антонович нездоров... извините... простите его, господа!
I positively heard her say "forgive him." It all happened very quickly. But I remember for a fact that a section of the public rushed out of the hall immediately after those words of Yulia Mihailovna's as though panic-stricken. I remember one hysterical, tearful feminine shriek:
Я именно слышал, как она сказала: «простите». Сцена была очень быстра. Но я решительно помню, что часть публики уже в это самое время устремилась вон из зала, как бы в испуге, именно после этих слов Юлии Михайловны. Я даже запоминаю один истерический женский крик сквозь слезы:
"Ach, the same thing again!"
— Ах, опять как давеча!
And in the retreat of the guests, which was almost becoming a crush, another bomb exploded exactly as in the afternoon.
И вдруг в эту уже начавшуюся почти давку опять ударила бомба, именно «опять как давеча»:
"Fire! All the riverside quarter is on fire!"
— Пожар! Всё Заречье горит!
I don't remember where this terrible cry rose first, whether it was first raised in the hall, or whether someone ran upstairs from the entry, but it was followed by such alarm that I can't attempt to describe it. More than half the guests at the ball came from the quarter beyond the river, and were owners or occupiers of wooden houses in that district. They rushed to the windows, pulled back the curtains in a flash, and tore down the blinds. The riverside was in flames. The fire, it is true, was only beginning, but it was in flames in three separate places--and that was what was alarming.
Не помню только, где впервые раздался этот ужасный крик: в залах ли, или, кажется, кто-то вбежал с лестницы из передней, но вслед за тем наступила такая тревога, что и рассказать не возьмусь. Больше половины собравшейся на бал публики были из Заречья — владетели тамошних деревянных домов или их обитатели. Бросились к окнам, мигом раздвинули гардины, сорвали шторы. Заречье пылало. Правда, пожар только еще начался, но пылало в трех совершенно разных местах,— это-то и испугало.
"Arson! The Shpigulin men!" roared the crowd.
— Поджог! Шпигулинские! — вопили в толпе.
I remember some very characteristic exclamations:
Я упомнил несколько весьма характерных восклицаний:
"I've had a presentiment in my heart that there'd be arson, I've had a presentiment of it these last few days!"
— Так и предчувствовало мое сердце, что подожгут, все эти дни оно чувствовало!
"The Shpigulin men, the Shpigulin men, no one else!"
— Шпигулинские, шпигулинские, некому больше!
"We were all lured here on purpose to set fire to it!"
— Нас и собрали тут нарочно, чтобы там поджечь!
This last most amazing exclamation came from a woman; it was an unintentional involuntary shriek of a housewife whose goods were burning. Every one rushed for the door. I won't describe the crush in the vestibule over sorting out cloaks, shawls, and pelisses, the shrieks of the frightened women, the weeping of the young ladies. I doubt whether there was any theft, but it was no wonder that in such disorder some went away without their wraps because they were unable to find them, and this grew into a legend with many additions, long preserved in the town. Lembke and Yulia Mihailovna were almost crushed by the crowd at the doors.
Этот последний, самый удивительный крик был женский, неумышленный, невольный крик погоревшей Коробочки. Всё хлынуло к выходу. Не стану описывать давки в передней при разборе шуб, платков и салопов, визга испуганных женщин, плача барышень. Вряд ли было какое воровство, но не удивительно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без теплой одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось в городе с легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна были почти сдавлены толпою в дверях.
"Stop, every one! Don't let anyone out!" yelled Lembke, stretching out his arms menacingly towards the crowding people. "Every one without exception to be strictly searched at once!"
— Всех остановить! Не выпускать ни одного! — вопил Лембке, грозно простирая руку навстречу теснившимся.— Всем поголовно строжайший обыск, немедленно!
A storm of violent oaths rose from the crowd.
Из залы посыпались крепкие ругательства.
"Andrey Antonovitch! Andrey Antonovitch!" cried Yulia Mihailovna in complete despair.
— Андрей Антонович! Андрей Антонович!— восклицала Юлия Михайловна в совершенном отчаянии.
"Arrest her first!" shouted her husband, pointing his finger at her threateningly. "Search her first! The ball was arranged with a view to the fire...."
— Арестовать первую! — крикнул тот, грозно наводя на нее свой перст.— Обыскать первую! Бал устроен с целью поджога...
She screamed and fell into a swoon. (Oh, there was no doubt of its being a real one.) The general, the prince, and I rushed to her assistance; there were others, even among the ladies, who helped us at that difficult moment. We carried the unhappy woman out of this hell to her carriage, but she only regained consciousness as she reached the house, and her first utterance was about Andrey Antonovitch again. With the destruction of all her fancies, the only thing left in her mind was Andrey Antonovitch. They sent for a doctor. I remained with her for a whole hour; the prince did so too. The general, in an access of generous feeling (though he had been terribly scared), meant to remain all night "by the bedside of the unhappy lady," but within ten minutes he fell asleep in an arm-chair in the drawing-room while waiting for the doctor, and there we left him.
Она вскрикнула и упала в обморок (о, уж конечно, в настоящий обморок). Я, князь и генерал бросились на помощь; были и другие, которые нам помогли в эту трудную минуту, даже из дам. Мы вынесли несчастную из этого ада в карету; но она очнулась, лишь подъезжая к дому, и первый крик ее был опять об Андрее Антоновиче. С разрушением всех ее фантазий пред нею остался один только Андрей Антонович. Послали за доктором. Я прождал у нее целый час, князь тоже; генерал в припадке великодушия (хотя и очень перепугался сам) хотел не отходить всю ночь от «постели несчастной», но через десять минут заснул в зале, еще в ожидании доктора, в креслах, где мы его так и оставили.
The chief of the police, who had hurried from the ball to the fire, had succeeded in getting Andrey Antonovitch out of the hall after us, and attempted to put him into Yulia Mihailovna's carriage, trying all he could to persuade his Excellency "to seek repose." But I don't know why he did not insist. Andrey Antonovitch, of course, would not hear of repose, and was set on going to the fire; but that was not a sufficient reason. It ended in his taking him to the fire in his droshky. He told us afterwards that Lembke was gesticulating all the way and "shouting orders that it was impossible to obey owing to their unusualness." It was officially reported later on that his Excellency had at that time been in a delirious condition "owing to a sudden fright."
Полицеймейстер, поспешивший с бала на пожар, успел вывести вслед за нами Андрея Антоновича и хотел было усадить его в карету к Юлии Михайловне, убеждая изо всех сил его превосходительство «взять покой». Но, не понимаю почему, не настоял. Конечно, Андрей Антонович не хотел и слышать о покое и рвался на пожар; но это был не резон. Кончилось тем, что он же и повез его на пожар в своих дрожках. Потом рассказывал, что Лембке всю дорогу жестикулировал и «такие идеи выкрикивали, что по необычайности невозможно было исполнить-с». Впоследствии так и доложено было, что его превосходительство в те минуты уже состояли от «внезапности испуга» в белой горячке.
There is no need to describe how the ball ended. A few dozen rowdy fellows, and with them some ladies, remained in the hall. There were no police present. They would not let the orchestra go, and beat the musicians who attempted to leave. By morning they had pulled all Prohoritch's stall to pieces, had drunk themselves senseless, danced the Kamarinsky in its unexpurgated form, made the rooms in a shocking mess, and only towards daybreak part of this hopelessly drunken rabble reached the scene of the fire to make fresh disturbances there. The other part spent the night in the rooms dead drunk, with disastrous consequences to the velvet sofas and the floor. Next morning, at the earliest possibility, they were dragged out by their legs into the street. So ended the fête for the benefit of the governesses of our province.
Нечего рассказывать, как кончился бал. Несколько десятков гуляк, а с ними даже несколько дам осталось в залах. Полиции никакой. Музыку не отпустили и уходивших музыкантов избили. К утру всю «палатку Прохорыча» снесли, пили без памяти, плясали комаринского без цензуры, комнаты изгадили, и только на рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела на догоравшее пожарище на новые беспорядки... Другая же половина так и заночевала в залах, в мертвопьяном состоянии, со всеми последствиями, на бархатных диванах и на полу. Поутру, при первой возможности, их вытащили за ноги на улицу. Тем и кончилось празднество в пользу гувернанток нашей губернии.