The fire frightened the inhabitants of the riverside just because it was evidently a case of arson. It was curious that at the first cry of "fire" another cry was raised that the Shpigulin men had done it. It is now well known that three Shpigulin men really did have a share in setting fire to the town, but that was all; all the other factory hands were completely acquitted, not only officially but also by public opinion. Besides those three rascals (of whom one has been caught and confessed and the other two have so far escaped), Fedka the convict undoubtedly had a hand in the arson. That is all that is known for certain about the fire till now; but when it comes to conjectures it's a very different matter. What had led these three rascals to do it? Had they been instigated by anyone? It is very difficult to answer all these questions even now.
Пожар испугал нашу заречную публику именно тем, что поджог был очевидный. Замечательно, что при первом крике «горим» сейчас же раздался и крик, что «поджигают шпигулинские». Теперь уже слишком хорошо известно, что и в самом деле трое шпигулинских участвовали в поджоге, но — и только; все остальные с фабрики совершенно оправданы и общим мнением и официально. Кроме тех трех негодяев (из коих один пойман и сознался, а двое по сю пору в бегах), несомненно участвовал в поджоге и Федька Каторжный. Вот и все, что покамест известно в точности о происхождении пожара; совсем другое дело догадки. Чем руководствовались эти три негодяя, были или нет кем направлены? На всё это очень трудно ответить даже теперь.
Owing to the strong wind, the fact that the houses at the riverside were almost all wooden, and that they had been set fire to in three places, the fire spread quickly and enveloped the whole quarter with extraordinary rapidity. (The fire burnt, however, only at two ends; at the third spot it was extinguished almost as soon as it began to burn--of which later.) But the Petersburg and Moscow papers exaggerated our calamity. Not more than a quarter, roughly speaking, of the riverside district was burnt down; possibly less indeed. Our fire brigade, though it was hardly adequate to the size and population of the town, worked with great promptitude and devotion. But it would not have been of much avail, even with the zealous co-operation of the inhabitants, if the wind had not suddenly dropped towards morning. When an hour after our flight from the ball I made my way to the riverside, the fire was at its height. A whole street parallel with the river was in flames. It was as light as day. I won't describe the fire; every one in Russia knows what it looks like. The bustle and crush was immense in the lanes adjoining the burning street. The inhabitants, fully expecting the fire to reach their houses, were hauling out their belongings, but had not yet left their dwellings, and were waiting meanwhile sitting on their boxes and feather beds under their windows. Part of the male population were hard at work ruthlessly chopping down fences and even whole huts which were near the fire and on the windward side. None were crying except the children, who had been waked out of their sleep, though the women who had dragged out their chattels were lamenting in sing-song voices. Those who had not finished their task were still silent, busily carrying out their goods. Sparks and embers were carried a long way in all directions. People put them out as best they could. Some helped to put the fire out while others stood about, admiring it. A great fire at night always has a thrilling and exhilarating effect. This is what explains the attraction of fireworks. But in that case the artistic regularity with which the fire is presented and the complete lack of danger give an impression of lightness and playfulness like the effect of a glass of champagne. A real conflagration is a very different matter. Then the horror and a certain sense of personal danger, together with the exhilarating effect of a fire at night, produce on the spectator (though of course not in the householder whose goods are being burnt) a certain concussion of the brain and, as it were, a challenge to those destructive instincts which, alas, lie hidden in every heart, even that of the mildest and most domestic little clerk.... This sinister sensation is almost always fascinating. "I really don't know whether one can look at a fire without a certain pleasure." This is word for word what Stepan Trofimovitch said to me one night on returning home after he had happened to witness a fire and was still under the influence of the spectacle. Of course, the very man who enjoys the spectacle will rush into the fire himself to save a child or an old woman; but that is altogether a different matter.
Огонь, благодаря сильному ветру, почти сплошь деревянным постройкам Заречья и, наконец, поджогу с трех концов, распространился быстро и охватил целый участок с неимоверною силой (впрочем, поджог надо считать скорее с двух концов: третий был захвачен и потушен почти в ту же минуту, как вспыхнуло, о чем ниже). Но в столичных корреспонденциях все-таки преувеличили нашу беду: сгорело не более (а может, и менее) одной четвертой доли всего Заречья, говоря примерно. Наша пожарная команда, хотя и слабая сравнительно с пространством и населением города, действовала, однако, весьма аккуратно и самоотверженно. Но немного бы она сделала, даже и при дружном содействии обывателей, если бы не переменившийся к утру ветер, вдруг упавший пред самым рассветом. Когда я, всего час спустя после бегства с бала, пробрался в Заречье, огонь был уже в полной силе. Целая улица, параллельная реке, пылала. Было светло как днем. Не стану описывать в подробности картину пожара: кто ее на Руси не знает? В ближайших проулках от пылавшей улицы суета и теснота стояли непомерные. Тут огня ждали наверно, и жители вытаскивали имущество, но всё еще не отходили от своих жилищ, а в ожидании сидели на вытащенных сундуках и перинах, каждый под своими окнами. Часть мужского населения была в тяжкой работе, безжалостно рубила заборы и даже сносила целые лачуги, стоявшие ближе к огню и под ветром. Плакали лишь проснувшиеся ребятишки да выли, причитывая, женщины, уже успевшие вытащить свою рухлядь. Неуспевшие пока молча и энергически вытаскивались. Искры и гальки разлетались далеко; их тушили по возможности. На самом пожаре теснились зрители, сбежавшиеся со всех концов города. Иные помогали тушить, другие глазели как любители. Большой огонь по ночам всегда производит впечатление раздражающее и веселящее; на этом основаны фейерверки; но там огни располагаются по изящным, правильным очертаниям и, при полной своей безопасности, производят впечатление игривое и легкое, как после бокала шампанского. Другое дело настоящий пожар: тут ужас и всё же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного огня, производят в зрителе (разумеется, не в самом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и семейного титулярного советника... Это мрачное ощущение почти всегда упоительно. «Я, право, не знаю, можно ли смотреть на пожар без некоторого удовольствия?». Это, слово в слово, сказал мне Степан Трофимович, возвратясь однажды с одного ночного пожара, на который попал случайно, и под первым впечатлением зрелища. Разумеется, тот же любитель ночного огня бросится и сам в огонь спасать погоревшего ребенка или старуху; но ведь это уже совсем другая статья.
Following in the wake of the crowd of sightseers, I succeeded, without asking questions, in reaching the chief centre of danger, where at last I saw Lembke, whom I was seeking at Yulia Mihailovna's request. His position was strange and extraordinary. He was standing on the ruins of a fence. Thirty paces to the left of him rose the black skeleton of a two-storied house which had almost burnt out. It had holes instead of windows at each story, its roof had fallen in, and the flames were still here and there creeping among the charred beams. At the farther end of the courtyard, twenty paces away, the lodge, also a two-storied building, was beginning to burn, and the firemen were doing their utmost to save it. On the right the firemen and the people were trying to save a rather large wooden building which was not actually burning, though it had caught fire several times and was inevitably bound to be burnt in the end. Lembke stood facing the lodge, shouting and gesticulating. He was giving orders which no one attempted to carry out. It seemed to me that every one had given him up as hopeless and left him. Anyway, though every one in the vast crowd of all classes, among whom there were gentlemen, and even the cathedral priest, was listening to him with curiosity and wonder, no one spoke to him or tried to get him away. Lembke, with a pale face and glittering eyes, was uttering the most amazing things. To complete the picture, he had lost his hat and was bareheaded.
Теснясь вслед за любопытною толпой, я без расспрашиваний добрел до главнейшего и опаснейшего пункта, где и увидел наконец Лембке, которого отыскивал по поручению самой Юлии Михайловны. Положение его было удивительное и чрезвычайное. Он стоял на обломках забора; налево от него, шагах в тридцати, высился черный скелет уже совсем почти догоревшего двухэтажного деревянного дома, с дырьями вместо окон в обоих этажах, с провалившеюся крышей и с пламенем, всё еще змеившимся кое-где по обугленным бревнам. В глубине двора, шагах в двадцати от погоревшего дома, начинал пылать флигель, тоже двухэтажный, и над ним изо всех сил старались пожарные. Направо пожарные и народ отстаивали довольно большое деревянное строение, еще не загоревшееся, но уже несколько раз загоравшееся, и которому неминуемо суждено было сгореть. Лембке кричал и жестикулировал лицом к флигелю и отдавал приказания, которых никто не исполнял. Я было подумал, что его так тут и бросили и совсем от него отступились. По крайней мере густая и чрезвычайно разнородная толпа, его окружавшая, в которой вместе со всяким людом были и господа и даже соборный протопоп, хотя и слушали его с любопытством и удивлением, но никто из них с ним не заговаривал и не пробовал его отвести. Лембке, бледный, с сверкающими глазами, произносил самые удивительные вещи; к довершению был без шляпы и уже давно потерял ее.
"It's all incendiarism! It's nihilism! If anything is burning, it's nihilism!" I heard almost with horror; and though there was nothing to be surprised at, yet actual madness, when one sees it, always gives one a shock.
— Всё поджог! Это нигилизм! Если что пылает, то это нигилизм! — услышал я чуть не с ужасом, и хотя удивляться было уже нечему, но наглядная действительность всегда имеет в себе нечто потрясающее.
"Your Excellency," said a policeman, coming up to him, "what if you were to try the repose of home?... It's dangerous for your Excellency even to stand here."
— Ваше превосходительство,— очутился подле него квартальный,— если бы вы соизволили испробовать домашний покой-с... А то здесь даже и стоять опасно для вашего превосходительства.
This policeman, as I heard afterwards, had been told off by the chief of police to watch over Andrey Antonovitch, to do his utmost to get him home, and in case of danger even to use force--a task evidently beyond the man's power.
Этот квартальный, как я узнал потом, нарочно был оставлен при Андрее Антоновиче полицеймейстером, с тем чтобы за ним наблюдать и изо всех сил стараться увезти его домой, а в случае опасности так даже подействовать силой,— поручение, очевидно, свыше сил исполнителя.
"They will wipe away the tears of the people whose houses have been burnt, but they will burn down the town. It's all the work of four scoundrels, four and a half! Arrest the scoundrel! He worms himself into the honour of families. They made use of the governesses to burn down the houses. It's vile, vile! Aie, what's he about?" he shouted, suddenly noticing a fireman at the top of the burning lodge, under whom the roof had almost burnt away and round whom the flames were beginning to flare up. "Pull him down! Pull him down! He will fall, he will catch fire, put him out!... What is he doing there?"
— Слезы погоревших утрут, но город сожгут. Это всё четыре мерзавца, четыре с половиной. Арестовать мерзавца! Он тут один, а четыре с половиной им оклеветаны. Он втирается в честь семейств. Для зажигания домов употребили гувернанток. Это подло, подло! Ай, что он делает! — крикнул он, заметив вдруг на кровле пылавшего флигеля пожарного, под которым уже прогорела крыша и кругом вспыхивал огонь.— Стащить его, стащить, он провалится, он загорится, тушите его... Что он там делает?
"He is putting the fire out, your Excellency."
— Тушит, ваше превосходительство.
"Not likely. The fire is in the minds of men and not in the roofs of houses. Pull him down and give it up! Better give it up, much better! Let it put itself out. Aie, who is crying now? An old woman! It's an old woman shouting. Why have they forgotten the old woman?"
— Невероятно. Пожар в умах, а не на крышах домов. Стащить его и бросить всё! Лучше бросить, лучше бросить! Пусть уж само как-нибудь! Ай, кто еще плачет? Старуха! Кричит старуха, зачем забыли старуху?
There actually was an old woman crying on the ground floor of the burning lodge. She was an old creature of eighty, a relation of the shopkeeper who owned the house. But she had not been forgotten; she had gone back to the burning house while it was still possible, with the insane idea of rescuing her feather bed from a corner room which was still untouched. Choking with the smoke and screaming with the heat, for the room was on fire by the time she reached it, she was still trying with her decrepit hands to squeeze her feather bed through a broken window pane. Lembke rushed to her assistance. Every one saw him run up to the window, catch hold of one corner of the feather bed and try with all his might to pull it out. As ill luck would have it, a board fell at that moment from the roof and hit the unhappy governor. It did not kill him, it merely grazed him on the neck as it fell, but Andrey Antonovitch's career was over, among us at least; the blow knocked him off his feet and he sank on the ground unconscious.
Действительно, в нижнем этаже пылавшего флигеля кричала забытая старуха, восьмидесятилетняя родственница купца, хозяина горевшего дома. Но ее не забыли, а она сама воротилась в горевший дом, пока было можно, с безумною целью вытащить из угловой каморки, еще уцелевшей, свою перину. Задыхаясь в дыму и крича от жару, потому что загорелась и каморка, она все-таки изо всех сил старалась просунуть сквозь выбитое в раме стекло дряхлыми руками свою перину. Лембке бросился к ней на помощь. Все видели, как он подбежал к окну, ухватился за угол перины и изо всех сил стал дергать ее из окна. Как на грех с крыши слетела в этот самый момент выломанная доска и ударила в несчастного. Она не убила его, задев лишь на лету концом по шее, но поприще Андрея Антоновича кончилось, по крайней мере у нас; удар сбил его с ног, и он упал без памяти.
The day dawned at last, gloomy and sullen. The fire was abating; the wind was followed by a sudden calm, and then a fine drizzling rain fell. I was by that time in another part, some distance from where Lembke had fallen, and here I overheard very strange conversations in the crowd. A strange fact had come to light. On the very outskirts of the quarter, on a piece of waste land beyond the kitchen gardens, not less than fifty paces from any other buildings, there stood a little wooden house which had only lately been built, and this solitary house had been on fire at the very beginning, almost before any other. Even had it burnt down, it was so far from other houses that no other building in the town could have caught fire from it, and, vice versa, if the whole riverside had been burnt to the ground, that house might have remained intact, whatever the wind had been. It followed that it had caught fire separately and independently and therefore not accidentally. But the chief point was that it was not burnt to the ground, and at daybreak strange things were discovered within it. The owner of this new house, who lived in the neighbourhood, rushed up as soon as he saw it in flames and with the help of his neighbours pulled apart a pile of faggots which had been heaped up by the side wall and set fire to. In this way he saved the house. But there were lodgers in the house--the captain, who was well known in the town, his sister, and their elderly servant, and these three persons--the captain, his sister, and their servant--had been murdered and apparently robbed in the night. (It was here that the chief of police had gone while Lembke was rescuing the feather bed.) By morning the news had spread and an immense crowd of all classes, even the riverside people who had been burnt out had flocked to the waste land where the new house stood. It was difficult to get there, so dense was the crowd. I was told at once that the captain had been found lying dressed on the bench with his throat cut, and that he must have been dead drunk when he was killed, so that he had felt nothing, and he had "bled like a bull"; that his sister Marya Timofeyevna had been "stabbed all over" with a knife and she was lying on the floor in the doorway, so that probably she had been awake and had fought and struggled with the murderer. The servant, who had also probably been awake, had her skull broken. The owner of the house said that the captain had come to see him the morning before, and that in his drunken bragging he had shown him a lot of money, as much as two hundred roubles. The captain's shabby old green pocket-book was found empty on the floor, but Marya Timofeyevna's box had not been touched, and the silver setting of the ikon had not been removed either; the captain's clothes, too, had not been disturbed. It was evident that the thief had been in a hurry and was a man familiar with the captain's circumstances, who had come only for money and knew where it was kept. If the owner of the house had not run up at that moment the burning faggot stack would certainly have set fire to the house and "it would have been difficult to find out from the charred corpses how they had died."
Наступил наконец угрюмый, мрачный рассвет. Пожар уменьшился; после ветра настала вдруг тишина, а потом пошел мелкий медленный дождь, как сквозь сито. Я уже был в другой части Заречья, далеко от того места, где упал Лембке, и тут в толпе услышал очень странные разговоры. Обнаружился один странный факт: совсем на краю квартала, на пустыре, за огородами, не менее как в пятидесяти шагах от других строений, стоял один только что отстроенный небольшой деревянный дом, и этот-то уединенный дом загорелся чуть не прежде всех, при самом начале пожара. Если б и сгорел, то за расстоянием не мог бы передать огня ни одному из городских строений, и обратно — если бы сгорело всё Заречье, то один этот дом мог бы уцелеть, даже при каком бы то ни было ветре. Выходило, что он запылал отдельно и самостоятельно и, стало быть, неспроста. Но главное состояло в том, что сгореть он не успел и внутри его, к рассвету, обнаружены были удивительные дела. Хозяин этого нового дома, мещанин, живший в ближайшей слободке, только что увидел пожар в своем новом доме, бросился к нему и успел его отстоять, раскидав с помощью соседей зажженные дрова, сложенные у боковой стены. Но в доме жили жильцы — известный в городе капитан с сестрицей и при них пожилая работница, и вот эти-то жильцы, капитан, сестра его и работница, все трое были в эту ночь зарезаны и, очевидно, ограблены. (Вот сюда-то и отлучался полицеймейстер с пожара, когда Лембке спасал перину). К утру известие распространилось, и огромная масса всякого люда и даже погоревшие из Заречья хлынули на пустырь к новому дому. Трудно было и пройти, до того столпились. Мне тотчас рассказали, что капитана нашли с перерезанным горлом, на лавке, одетого, и что зарезали его, вероятно, мертвецки пьяного, так что он и не услышал, а крови из него вышло «как из быка»; что сестра его Марья Тимофеевна вся «истыкана» ножом, а лежала на полу в дверях, так что, верно, билась и боролась с убийцей уже наяву. У служанки, тоже, верно, проснувшейся, пробита была совсем голова. По рассказам хозяина, капитан еще накануне утром заходил к нему нетрезвый, похвалялся и показывал много денег, рублей до двухсот. Старый истрепанный зеленый капитанский бумажник найден на полу пустой; но сундук Марьи Тимофеевны не тронут, и риза серебряная на образе тоже не тронута; из капитанского платья тоже всё оказалось цело. Видно было, что вор торопился и человек был, капитанские дела знавший, приходил за одними деньгами и знал, где они лежат. Если бы не прибежал в ту же минуту хозяин, то дрова, разгоревшись, наверно бы сожгли дом, «а по обгоревшим трупам трудно было бы правду узнать».
So the story was told. One other fact was added: that the person who had taken this house for the Lebyadkins was no other than Mr. Stavrogin, Nikolay Vsyevolodovitch, the son of Varvara Petrovna. He had come himself to take it and had had much ado to persuade the owner to let it, as the latter had intended to use it as a tavern; but Nikolay Vsyevolodovitch was ready to give any rent he asked and had paid for six months in advance.
Так передавалось дело. Прибавлялось и еще сведение: что квартиру эту снял для капитана и сестры его сам господин Ставрогин, Николай Всеволодович, сынок генеральши Ставрогиной, сам и нанимать приходил, очень уговаривал, потому что хозяин отдавать не хотел и дом назначал для кабака, но Николай Всеволодович за ценой не постояли и за полгода вперед выдали.
"The fire wasn't an accident," I heard said in the crowd.
— Горели неспроста,— слышалось в толпе.
But the majority said nothing. People's faces were sullen, but I did not see signs of much indignation. People persisted, however, in gossiping about Stavrogin, saying that the murdered woman was his wife; that on the previous day he had "dishonourably" abducted a young lady belonging to the best family in the place, the daughter of Madame Drozdov, and that a complaint was to be lodged against him in Petersburg; and that his wife had been murdered evidently that he might marry the young lady. Skvoreshniki was not more than a mile and a half away, and I remember I wondered whether I should not let them know the position of affairs. I did not notice, however, that there was anyone egging the crowd on and I don't want to accuse people falsely, though I did see and recognised at once in the crowd at the fire two or three of the rowdy lot I had seen in the refreshment-room. I particularly remember one thin, tall fellow, a cabinet-maker, as I found out later, with an emaciated face and a curly head, black as though grimed with soot. He was not drunk, but in contrast to the gloomy passivity of the crowd seemed beside himself with excitement. He kept addressing the people, though I don't remember his words; nothing coherent that he said was longer than "I say, lads, what do you say to this? Are things to go on like this?" and so saying he waved his arms.
Но большинство молчало. Лица были мрачны, но раздражения большого, видимого, я не заметил. Кругом, однако же, продолжались истории о Николае Всеволодовиче и о том, что убитая — его жена, что вчера он из первого здешнего дома, у генеральши Дроздовой, сманил к себе девицу, дочь, «нечестным порядком», и что жаловаться на него будут в Петербург, а что жена зарезана, то это, видно, для того, чтоб на Дроздовой ему жениться. Скворешники были не более как в двух с половиною верстах, и, помню, мне подумалось: не дать ли туда знать? Впрочем, я не заметил, чтоб особенно кто-нибудь поджигал толпу, не хочу грешить, хотя и мелькнули предо мной две-три рожи из «буфетных», очутившиеся к утру на пожаре и которых я тотчас узнал. Но особенно припоминаю одного худощавого, высокого парня, из мещан, испитого, курчавого, точно сажей вымазанного, слесаря, как узнал я после. Он был не пьян, но, в противоположность мрачно стоявшей толпе, был как бы вне себя. Он всё обращался к народу, хотя и не помню слов его. Всё, что он говорил связного, было не длиннее, как: «Братцы, что ж это? Да неужто так и будет?» — и при этом размахивал руками.