Chapter IV. The Last Resolution · Глава четвертая ПОСЛЕДНЕЕ РЕШЕНИЕ
THAT MORNING MANY people saw Pyotr Stepanovitch. All who saw him remembered that he was in a particularly excited state. At two o'clock he went to see Gaganov, who had arrived from the country only the day before, and whose house was full of visitors hotly discussing the events of the previous day. Pyotr Stepanovitch talked more than anyone and made them listen to him. He was always considered among us as a "chatterbox of a student with a screw loose," but now he talked of Yulia Mihailovna, and in the general excitement the theme was an enthralling one. As one who had recently been her intimate and confidential friend, he disclosed many new and unexpected details concerning her; incidentally (and of course unguardedly) he repeated some of her own remarks about persons known to all in the town, and thereby piqued their vanity. He dropped it all in a vague and rambling way, like a man free from guile driven by his sense of honour to the painful necessity of clearing up a perfect mountain of misunderstandings, and so simple-hearted that he hardly knew where to begin and where to leave off. He let slip in a rather unguarded way, too, that Yulia Mihailovna knew the whole secret of Stavrogin and that she had been at the bottom of the whole intrigue. She had taken him in too, for he, Pyotr Stepanovitch, had also been in love with this unhappy Liza, yet he had been so hoodwinked that he had almost taken her to Stavrogin himself in the carriage. "Yes, yes, it's all very well for you to laugh, gentlemen, but if only I'd known, if I'd known how it would end!" he concluded. To various excited inquiries about Stavrogin he bluntly replied that in his opinion the catastrophe to the Lebyadkins was a pure coincidence, and that it was all Lebyadkin's own fault for displaying his money. He explained this particularly well. One of his listeners observed that it was no good his "pretending"; that he had eaten and drunk and almost slept at Yulia Mihailovna's, yet now he was the first to blacken her character, and that this was by no means such a fine thing to do as he supposed. But Pyotr Stepanovitch immediately defended himself. "I ate and drank there not because I had no money, and it's not my fault that I was invited there. Allow me to judge for myself how far I need to be grateful for that."
В это утро Петра Степановича многие видели; видевшие упомнили, что он был в чрезвычайно возбужденном состоянии. В два часа пополудни он забегал к Гаганову, всего за день прибывшему из деревни и у которого собрался полон дом посетителей, много и горячо говоривших о только что происшедших событиях. Петр Степанович говорил больше всех и заставил себя слушать. Его всегда считали у нас за «болтливого студента с дырой в голове», но теперь он говорил об Юлии Михайловне, а при всеобщей суматохе тема была захватывающая. Он сообщил о ней, в качестве ее недавнего и интимнейшего конфидента, много весьма новых и неожиданных подробностей; нечаянно (и, конечно, неосторожно) сообщил несколько ее личных отзывов о всем известных в городе лицах, чем тут же кольнул самолюбия. Выходило у него неясно и сбивчиво, как у человека не хитрого, но который поставлен, как честный человек, в мучительную необходимость разъяснить разом целую гору недоумений и который, в простодушной своей неловкости, сам не знает, с чего начать и чем кончить. Довольно тоже неосторожно проскользнуло у него, что Юлии Михайловне была известна вся тайна Ставрогина и что она-то и вела всю интригу. Она-де и его, Петра Степановича, подвела, потому что он сам был влюблен в эту несчастную Лизу, а между тем его так «подвернули», что он же почти проводил ее в карете к Ставрогину. «Да, да, хорошо вам, господа, смеяться, а если б я только знал, если б знал, чем это кончится!» — заключил он. На разные тревожные вопросы о Ставрогине он прямо заявил, что катастрофа с Лебядкиным, по его мнению, чистый случай и виновен во всем сам Лебядкин, показывавший деньги. Он это особенно хорошо разъяснил. Один из слушателей как-то заметил ему, что он напрасно «представляется»; что он ел, пил, чуть не спал в доме Юлии Михайловны, а теперь первый же ее и чернит, и что это вовсе не так красиво, как он полагает. Но Петр Степанович тотчас же защитил себя: «Я ел и пил не потому, что у меня не было денег, и не виноват, что меня туда приглашали. Позвольте мне самому судить, насколько мне быть за то благодарным».
The general impression was in his favour. "He may be rather absurd, and of course he is a nonsensical fellow, yet still he is not responsible for Yulia Mihailovna's foolishness. On the contrary, it appears that he tried to stop her."
Вообще впечатление осталось в его пользу: «Пусть он малый нелепый и, конечно, пустой, но ведь чем же он виноват в глупостях Юлии Михайловны? Напротив, выходит, что он же ее останавливал...».
About two o'clock the news suddenly came that Stavrogin, about whom there was so much talk, had suddenly left for Petersburg by the midday train. This interested people immensely; many of them frowned. Pyotr Stepanovitch was so much struck that I was told he turned quite pale and cried out strangely, "Why, how could they have let him go?" He hurried away from Gaganov's forthwith, yet he was seen in two or three other houses.
Около двух часов разнеслось вдруг известие, что Ставрогин, о котором было столько речей, уехал внезапно с полуденным поездом в Петербург. Это очень заинтересовало; многие нахмурились. Петр Степанович был до того поражен, что, рассказывают, даже переменился в лице и странно вскричал: «Да кто же мог его выпустить?». Он тотчас убежал от Гаганова. Однако же его видели еще в двух или трех домах.
Towards dusk he succeeded in getting in to see Yulia Mihailovna though he had the greatest pains to do so, as she had absolutely refused to see him. I heard of this from the lady herself only three weeks afterwards, just before her departure for Petersburg. She gave me no details, but observed with a shudder that "he had on that occasion astounded her beyond all belief." I imagine that all he did was to terrify her by threatening to charge her with being an accomplice if she "said anything." The necessity for this intimidation arose from his plans at the moment, of which she, of course, knew nothing; and only later, five days afterwards, she guessed why he had been so doubtful of her reticence and so afraid of a new outburst of indignation on her part.
Около сумерок он нашел возможность проникнуть и к Юлии Михайловне, хотя и с величайшим трудом, потому что та решительно не хотела принять его. Только три недели спустя узнал я об этом обстоятельстве от нее же самой, пред выездом ее в Петербург. Она не сообщила подробностей, но заметила с содроганием, что он «изумил ее тогда вне всякой меры». Полагаю, что он просто напугал ее угрозой сообщничества, в случае если б ей вздумалось «говорить». Необходимость же попугать тесно связывалась с его тогдашними замыслами, ей, разумеется, неизвестными, и только потом, дней пять спустя, догадалась она, почему он так сомневался в ее молчании и так опасался новых взрывов ее негодования...
Between seven and eight o'clock, when it was dark, all the five members of the quintet met together at Ensign Erkel's lodgings in a little crooked house at the end of the town. The meeting had been fixed by Pyotr Stepanovitch himself, but he was unpardonably late, and the members waited over an hour for him. This Ensign Erkel was that young officer who had sat the whole evening at Virginsky's with a pencil in his hand and a notebook before him. He had not long been in the town; he lodged alone with two old women, sisters, in a secluded by-street and was shortly to leave the town; a meeting at his house was less likely to attract notice than anywhere. This strange boy was distinguished by extreme taciturnity: he was capable of sitting for a dozen evenings in succession in noisy company, with the most extraordinary conversation going on around him, without uttering a word, though he listened with extreme attention, watching the speakers with his childlike eyes. His face was very pretty and even had a certain look of cleverness. He did not belong to the quintet; it was supposed that he had some special job of a purely practical character. It is known now that he had nothing of the sort and probably did not understand his position himself. It was simply that he was filled with hero-worship for Pyotr Stepanovitch, whom he had only lately met. If he had met a monster of iniquity who had incited him to found a band of brigands on the pretext of some romantic and socialistic object, and as a test had bidden him rob and murder the first peasant he met, he would certainly have obeyed and done it. He had an invalid mother to whom he sent half of his scanty pay--and how she must have kissed that poor little flaxen head, how she must have trembled and prayed over it! I go into these details about him because I feel very sorry for him.
В восьмом часу вечера, когда уже совсем стемнело, на краю города, в Фомином переулке, в маленьком покривившемся домике, в квартире прапорщика Эркеля, собрались наши в полном комплекте, впятером. Общее собрание назначено было тут самим Петром Степановичем; но он непростительно опоздал, и члены ждали его уже час. Этот прапорщик Эркель был тот самый заезжий офицерик, который на вечере у Виргинского просидел всё время с карандашом в руках и с записною книжкой пред собою. В город он прибыл недавно, нанимал уединенно в глухом переулке у двух сестер, старух мещанок, и скоро должен был уехать, собраться у него было всего неприметнее. Этот странный мальчик отличался необыкновенною молчаливостью; он мог просидеть десять вечеров сряду в шумной компании и при самых необыкновенных разговорах, сам не говоря ни слова, а напротив, с чрезвычайным вниманием следя своими детскими глазами за говорившими и слушая. Лицо у него было прехорошенькое и даже как бы умное. К пятерке он не принадлежал; наши предполагали, что он имел какие-то и откуда-то особые поручения, чисто по исполнительной части. Теперь известно, что у него не было никаких поручений, да и вряд ли сам он понимал свое положение. Он только преклонился пред Петром Степановичем, встретив его незадолго. Если б он встретился с каким-нибудь преждевременно развращенным монстром и тот под каким-нибудь социально-романическим предлогом подбил его основать разбойничью шайку и для пробы велел убить и ограбить первого встречного мужика, то он непременно бы пошел и послушался. У него была где-то больная мать, которой он отсылал половину своего скудного жалованья,— и как, должно быть, она целовала эту бедную белокурую головку, как дрожала за нее, как молилась о ней! Я потому так много о нем распространяюсь, что мне его очень жаль
"Our fellows" were excited. The events of the previous night had made a great impression on them, and I fancy they were in a panic. The simple disorderliness in which they had so zealously and systematically taken part had ended in a way they had not expected. The fire in the night, the murder of the Lebyadkins, the savage brutality of the crowd with Liza, had been a series of surprises which they had not anticipated in their programme. They hotly accused the hand that had guided them of despotism and duplicity. In fact, while they were waiting for Pyotr Stepanovitch they worked each other up to such a point that they resolved again to ask him for a definite explanation, and if he evaded again, as he had done before, to dissolve the quintet and to found instead a new secret society "for the propaganda of ideas" and on their own initiative on the basis of democracy and equality. Liputin, Shigalov, and the authority on the peasantry supported this plan; Lyamshin said nothing, though he looked approving. Virginsky hesitated and wanted to hear Pyotr Stepanovitch first. It was decided to hear Pyotr Stepanovitch, but still he did not come; such casualness added fuel to the flames. Erkel was absolutely silent and did nothing but order the tea, which he brought from his landladies in glasses on a tray, not bringing in the samovar nor allowing the servant to enter.
Наши были возбуждены. Происшествия прошлой ночи их поразили, и, кажется, они перетрусили. Простой, хотя и систематический скандал, в котором они так усердно до сих пор принимали участие, развязался для них неожиданно. Ночной пожар, убийство Лебядкиных, буйство толпы над Лизой — все это были такие сюрпризы, которых они не предполагали в своей программе. Они с жаром обвиняли двигавшую их руку в деспотизме и неоткровенности. Одним словом, пока ждали Петра Степановича, они так настроили себя взаимно, что опять решились окончательно спросить у него категорического объяснения, а если он еще раз, как это уже и было, уклонится, то разорвать даже и пятерку, но с тем, чтобы вместо нее основать новое тайное общество «пропаганды идей», и уже от себя, на началах равноправных и демократических. Липутин, Шигалев и знаток народа особенно поддерживали эту мысль; Лямшин помалчивал, хотя и с согласным видом. Виргинский колебался и желал выслушать сначала Петра Степановича. Положили выслушать Петра Степановича; но тот всё еще не приходил; такая небрежность еще больше подлила яду. Эркель совершенно молчал и распорядился лишь подать чаю, который принес от хозяек собственноручно в стаканах на подносе, не внося самовара и не впуская служанки.
Pyotr Stepanovitch did not turn up till half-past eight. With rapid steps he went up to the circular table before the sofa round which the company were seated; he kept his cap in his hand and refused tea. He looked angry, severe, and supercilious. He must have observed at once from their faces that they were "mutinous."
Петр Степанович явился только в половине девятого. Быстрыми шагами подошел он к круглому столу пред диваном, за которым разместилась компания; шапку оставил в руках и от чаю отказался. Вид имел злой, строгий и высокомерный. Должно быть, тотчас же заметил по лицам, что «бунтуют».
"Before I open my mouth, you've got something hidden; out with it."
— Прежде чем раскрою рот, выкладывайте свое, вы что-то подобрались,— заметил он, с злобною усмешкой обводя глазами физиономии.
Liputin began "in the name of all," and declared in a voice quivering with resentment "that if things were going on like that they might as well blow their brains out." Oh, they were not at all afraid to blow their brains out, they were quite ready to, in fact, but only to serve the common cause (a general movement of approbation). So he must be more open with them so that they might always know beforehand, "or else what would things be coming to?" (Again a stir and some guttural sounds.) To behave like this was humiliating and dangerous. "We don't say so because we are afraid, but if one acts and the rest are only pawns, then one would blunder and all would be lost." (Exclamations. "Yes, yes." General approval.)
Липутин начал «от лица всех» и вздрагивавшим от обиды голосом заявил, «что если так продолжать, то можно самому разбить лоб-с». О, они вовсе не боятся разбивать свои лбы и даже готовы, но единственно лишь для общего дела. (Общее шевеление и одобрение). А потому пусть будут и с ними откровенны, чтоб им всегда знать заранее, «а то что ж будет?» (Опять шевеление, несколько гортанных звуков). Так действовать унизительно и опасно... Мы вовсе не потому, что боимся, а если действует один, а остальные только пешки, то один наврет, и все попадутся. (Восклицания: да, да! Общая поддержка).
"Damn it all, what do you want?"
— Черт возьми, чего же вам надо?
"What connection is there between the common cause and the petty intrigues of Mr. Stavrogin?" cried Liputin, boiling over. "Suppose he is in some mysterious relation to the centre, if that legendary centre really exists at all, it's no concern of ours. And meantime a murder has been committed, the police have been roused; if they follow the thread they may find what it starts from."
— А какое отношение с общим делом,— закипел Липутин,— имеют интрижки господина Ставрогина? Пусть он там принадлежит каким-то таинственным образом к центру, если только в самом деле существует этот фантастический центр, да мы-то этого знать не хотим-с. А между тем совершилось убийство, возбуждена полиция; по нитке и до клубка дойдут.
"If Stavrogin and you are caught, we shall be caught too," added the authority on the peasantry.
— Попадетесь вы со Ставрогиным, и мы попадемся,— прибавил знаток народа.
"And to no good purpose for the common cause," Virginsky concluded despondently.
— И совсем бесполезно для общего дела,— уныло закончил Виргинский.
"What nonsense! The murder is a chance crime; it was committed by Fedka for the sake of robbery."
— Что за вздор! Убийство — дело случая, сделано Федькой для грабежа.
"H'm! Strange coincidence, though," said Liputin, wriggling.
— Гм. Странное, однако же, совпадение-с,— скорчился Липутин.
"And if you will have it, it's all through you."
— А если хотите, произошло чрез вас же.
"Through us?"
— Это как через нас?
"In the first place, you, Liputin, had a share in the intrigue yourself; and the second chief point is, you were ordered to get Lebyadkin away and given money to do it; and what did you do? If you'd got him away nothing would have happened."
— Во-первых, вы, Липутин, сами в этой интриге участвовали, а во-вторых и главное, вам приказано было отправить Лебядкина и выданы деньги, а вы что сделали? Если б отправили, так ничего бы и не было.
"But wasn't it you yourself who suggested the idea that it would be a good thing to set him on to read his verses?"
— Да не вы ли сами дали идею, что хорошо бы было выпустить его читать стихи?
"An idea is not a command. The command was to get him away."
— Идея не приказание. Приказание было отправить.
"Command! Rather a queer word.... On the contrary, your orders were to delay sending him off."
— Приказание. Довольно странное слово... Напротив, вы именно приказали остановить отправку.
"You made a mistake and showed your foolishness and self-will. The murder was the work of Fedka, and he carried it out alone for the sake of robbery. You heard the gossip and believed it. You were scared. Stavrogin is not such a fool, and the proof of that is he left the town at twelve o'clock after an interview with the vice-governor; if there were anything in it they would not let him go to Petersburg in broad daylight."
— Вы ошиблись и выказали глупость и своеволие. А убийство — дело Федьки, и действовал он один, из грабежа. Вы слышали, что звонят, и поверили. Вы струсили. Ставрогин не так глуп, а доказательство — он уехал в двенадцать часов дня, после свидания с вице-губернатором; если бы что-нибудь было, его бы не выпустили в Петербург среди бела дня.
"But we are not making out that Mr. Stavrogin committed the murder himself," Liputin rejoined spitefully and unceremoniously. "He may have known nothing about it, like me; and you know very well that I knew nothing about it, though I am mixed up in it like mutton in a hash."
— Да ведь мы вовсе не утверждаем, что господин Ставрогин сам убивал,— ядовито и не стесняясь подхватил Липутин,— он мог даже и не знать-с, равно как и я; а вам самим слишком хорошо известно, что я ничего не знал-с, хотя тут же влез как баран в котел.
"Whom are you accusing?" said Pyotr Stepanovitch, looking at him darkly.
— Кого же вы обвиняете? — мрачно посмотрел Петр Степанович.
"Those whose interest it is to burn down towns."
— А тех самых, кому надобно города сжигать-с.
"You make matters worse by wriggling out of it. However, won't you read this and pass it to the others, simply as a fact of interest?"
— Хуже всего то, что вы вывертываетесь. Впрочем, не угодно ли прочесть и показать другим; это только для сведения.
He pulled out of his pocket Lebyadkin's anonymous letter to Lembke and handed it to Liputin. The latter read it, was evidently surprised, and passed it thoughtfully to his neighbour; the letter quickly went the round.
Он вынул из кармана анонимное письмо Лебядкина к Лембке и передал Липутину. Тот прочел, видимо удивился и задумчиво передал соседу; письмо быстро обошло круг
"Is that really Lebyadkin's handwriting?" observed Shigalov.
— Действительно ли это рука Лебядкина? — заметил Шигалев.
"It is," answered Liputin and Tolkatchenko (the authority on the peasantry).
— Его рука,— заявили Липутин и Толкаченко (то есть знаток народа).
"I simply brought it as a fact of interest and because I knew you were so sentimental over Lebyadkin," repeated Pyotr Stepanovitch, taking the letter back. "So it turns out, gentlemen, that a stray Fedka relieves us quite by chance of a dangerous man. That's what chance does sometimes! It's instructive, isn't it?"
— Я только для сведения и зная, что вы так расчувствовались о Лебядкине,— повторил Петр Степанович, принимая назад письмо,— таким образом, господа, какой-нибудь Федька совершенно случайно избавляет нас от опасного человека. Вот что иногда значит случай! Не правда ли, поучительно?
The members exchanged rapid glances.
Члены быстро переглянулись.
"And now, gentlemen, it's my turn to ask questions," said Pyotr Stepanovitch, assuming an air of dignity. "Let me know what business you had to set fire to the town without permission."
— А теперь, господа, пришел и мой черед спрашивать,— приосанился Петр Степанович.— Позвольте узнать, с какой стати вы изволили зажечь город без позволения?
"What's this! We, we set fire to the town? That is laying the blame on others!" they exclaimed.
— Это что! Мы, мы город зажгли? Вот уж с больной-то головы! — раздались восклицания.
"I quite understand that you carried the game too far," Pyotr Stepanovitch persisted stubbornly, "but it's not a matter of petty scandals with Yulia Mihailovna. I've brought you here gentlemen, to explain to you the greatness of the danger you have so stupidly incurred, which is a menace to much besides yourselves."
— Я понимаю, что вы уж слишком заигрались,— упорно продолжал Петр Степанович,— но ведь это не скандальчики с Юлией Михайловной. Я собрал вас сюда, господа, чтобы разъяснить вам ту степень опасности, которую вы так глупо на себя натащили и которая слишком многому и кроме вас угрожает.
"Excuse me, we, on the contrary, were intending just now to point out to you the greatness of the despotism and unfairness you have shown in taking such a serious and also strange step without consulting the members," Virginsky, who had been hitherto silent, protested, almost with indignation.
— Позвольте, мы, напротив, вам же намерены были сейчас заявить о той степени деспотизма и неравенства, с которыми принята была, помимо членов, такая серьезная и вместе с тем странная мера,— почти с негодованием заявил молчавший до сих пор Виргинский.
"And so you deny it? But I maintain that you set fire to the town, you and none but you. Gentlemen, don't tell lies! I have good evidence. By your rashness you exposed the common cause to danger. You are only one knot in an endless network of knots--and your duty is blind obedience to the centre. Yet three men of you incited the Shpigulin men to set fire to the town without the least instruction to do so, and the fire has taken place."
— Итак, вы отрицаетесь? А я утверждаю, что сожгли вы, вы одни и никто другой. Господа, не лгите, у меня точные сведения. Своеволием вашим вы подвергли опасности даже общее дело. Вы всего лишь один узел бесконечной сети узлов и обязаны слепым послушанием центру. Между тем трое из вас подговаривали к пожару шпигулинских, не имея на то ни малейших инструкций, и пожар состоялся.
"What three? What three of us?"
— Кто трое? Кто трое из нас?
"The day before yesterday, at three o'clock in the night, you, Tolkatchenko, were inciting Fomka Zavyalov at the 'Forget-me-not.'"
— Третьего дня в четвертом часу ночи вы, Толкаченко, подговаривали Фомку Завьялова в «Незабудке».
"Upon my word!" cried the latter, jumping up, "I scarcely said a word to him, and what I did say was without intention, simply because he had been flogged that morning. And I dropped it at once; I saw he was too drunk. If you had not referred to it I should not have thought of it again. A word could not set the place on fire."
— Помилуйте,— привскочил тот,— я едва одно слово сказал, да и то без намерения, а так, потому что его утром секли, и тотчас бросил, вижу — слишком пьян. Если бы вы не напомнили, я бы совсем и не вспомнил. От слова не могло загореться.
"You are like a man who should be surprised that a tiny spark could blow a whole powder magazine into the air."
— Вы похожи на того, который бы удивился, что от крошечной искры взлетел на воздух весь пороховой завод.
"I spoke in a whisper in his ear, in a corner; how could you have heard of it?" Tolkatchenko reflected suddenly.
— Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо, как могли вы узнать? — сообразил вдруг Толкаченко.
"I was sitting there under the table. Don't disturb yourselves, gentlemen; I know every step you take. You smile sarcastically, Mr. Liputin? But I know, for instance, that you pinched your wife black and blue at midnight, three days ago, in your bedroom as you were going to bed."
— Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.
Liputin's mouth fell open and he turned pale. (It was afterwards found out that he knew of this exploit of Liputin's from Agafya, Liputin's servant, whom he had paid from the beginning to spy on him; this only came out later.)
Липутин разинул рот и побледнел. (Потом стало известно, что он о подвиге Липутина узнал от Агафьи, липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство, о чем только после разъяснилось)
"May I state a fact?" said Shigalov, getting up.
— Могу ли я констатировать факт? — поднялся вдруг Шигалев.
"State it."
— Констатируйте.
Shigalov sat down and pulled himself together.
Шигалев сел и подобрался:
"So far as I understand--and it's impossible not to understand it--you yourself at first and a second time later, drew with great eloquence, but too theoretically, a picture of Russia covered with an endless network of knots. Each of these centres of activity, proselytising and ramifying endlessly, aims by systematic denunciation to injure the prestige of local authority, to reduce the villages to confusion, to spread cynicism and scandals, together with complete disbelief in everything and an eagerness for something better, and finally, by means of fires, as a pre-eminently national method, to reduce the country at a given moment, if need be, to desperation. Are those your words which I tried to remember accurately? Is that the programme you gave us as the authorised representative of the central committee, which is to this day utterly unknown to us and almost like a myth?"
— Сколько я понял, да и нельзя не понять, вы сами, вначале и потом еще раз, весьма красноречиво,— хотя и слишком теоретически,— развивали картину России, покрытой бесконечною сетью узлов. С своей стороны, каждая из действующих кучек, делая прозелитов и распространяясь боковыми отделениями в бесконечность, имеет в задаче систематическою обличительною пропагандой беспрерывно ронять значение местной власти, произвести в селениях недоумение, зародить цинизм и скандалы, полное безверие во что бы то ни было, жажду лучшего и, наконец, действуя пожарами, как средством народным по преимуществу, ввергнуть страну, в предписанный момент, если надо, даже в отчаяние. Ваши ли это слова, которые я старался припомнить буквально? Ваша ли это программа действий, сообщенная вами в качестве уполномоченного из центрального, но совершенно неизвестного до сих пор и почти фантастического для нас комитета?
"It's correct, only you are very tedious."
— Верно, только вы очень тянете.
"Every one has a right to express himself in his own way. Giving us to understand that the separate knots of the general network already covering Russia number by now several hundred, and propounding the theory that if every one does his work successfully, all Russia at a given moment, at a signal..."
— Всякий имеет право своего слова. Давая нам угадывать, что отдельных узлов всеобщей сети, уже покрывшей Россию, состоит теперь до нескольких сотен, и развивая предположение, что если каждый сделает свое дело успешно, то вся Россия, к данному сроку, по сигналу...
"Ah, damn it all, I have enough to do without you!" cried Pyotr Stepanovitch, twisting in his chair.
— Ах, черт возьми, и без вас много дела! — повернулся в креслах Петр Степанович.
"Very well, I'll cut it short and I'll end simply by asking if we've seen the disorderly scenes, we've seen the discontent of the people, we've seen and taken part in the downfall of local administration, and finally, we've seen with our own eyes the town on fire? What do you find amiss? Isn't that your programme? What can you blame us for?"
— Извольте, я сокращу и кончу лишь вопросом: мы уже видели скандалы, видели недовольство населений, присутствовали и участвовали в падении здешней администрации и, наконец, своими глазами увидели пожар. Чем же вы недовольны? Не ваша ли это программа? В чем можете вы нас обвинять?
"Acting on your own initiative!" Pyotr Stepanovitch cried furiously. "While I am here you ought not to have dared to act without my permission. Enough. We are on the eve of betrayal, and perhaps to-morrow or to-night you'll be seized. So there. I have authentic information."
— В своеволии! — яростно крикнул Петр Степанович.— Пока я здесь, вы не смели действовать без моего позволения. Довольно. Готов донос, и, может быть, завтра же или сегодня в ночь вас перехватают. Вот вам. Известие верное.
At this all were agape with astonishment.
Тут уже все разинули рты.
"You will be arrested not only as the instigators of the fire, but as a quintet. The traitor knows the whole secret of the network. So you see what a mess you've made of it!"
— Перехватают не только как подстрекателей в поджоге, но и как пятерку. Доносчику известна вся тайна сети. Вот что вы напрокудили!
"Stavrogin, no doubt," cried Liputin.
— Наверно, Ставрогин! — крикнул Липутин.
"What... why Stavrogin?" Pyotr Stepanovitch seemed suddenly taken aback. "Hang it all," he cried, pulling himself together at once, "it's Shatov! I believe you all know now that Shatov in his time was one of the society. I must tell you that, watching him through persons he does not suspect, I found out to my amazement that he knows all about the organisation of the network and... everything, in fact. To save himself from being charged with having formerly belonged, he will give information against all. He has been hesitating up till now and I have spared him. Your fire has decided him: he is shaken and will hesitate no longer. To-morrow we shall be arrested as incendiaries and political offenders."
— Как... почему Ставрогин? — как бы осекся вдруг Петр Степанович.— Э, черт,— спохватился он тот час же,— это Шатов! Вам, кажется, всем уже теперь известно, что Шатов в свое время принадлежал делу. Я должен открыть, что, следя за ним чрез лиц, которых он не подозревает, я, к удивлению, узнал, что для него не тайна и устройство сети, и... одним словом, всё. Чтобы спасти себя от обвинения в прежнем участии, он донесет на всех. До сих пор он всё еще колебался, и я щадил его. Теперь вы этим пожаром его развязали: он потрясен и уже не колеблется. Завтра же мы будем арестованы, как поджигатели и политические преступники.
"Is it true? How does Shatov know?" The excitement was indescribable.
— Верно ли? Почему Шатов знает? Волнение было неописанное.
"It's all perfectly true. I have no right to reveal the source from which I learnt it or how I discovered it, but I tell you what I can do for you meanwhile: through one person I can act on Shatov so that without his suspecting it he will put off giving information, but not more than for twenty-four hours." All were silent.
— Всё совершенно верно. Я не вправе вам объявить пути мои и как открывал, но вот что покамест я могу для вас сделать: чрез одно лицо я могу подействовать на Шатова, так что он, совершенно не подозревая, задержит донос,— на не более как на сутки. Дальше суток не могу. Итак, вы можете считать себя обеспеченными до послезавтраго утра. Все молчали.
"We really must send him to the devil!" Tolkatchenko was the first to exclaim.
— Да отправить же его наконец к черту! — первый крикнул Толкаченко.
"It ought to have been done long ago," Lyamshin put in malignantly, striking the table with his fist.
— И давно бы надо сделать! — злобно ввернул Лямшин, стукнув кулаком по столу.
"But how is it to be done?" muttered Liputin. Pyotr Stepanovitch at once took up the question and unfolded his plan. The plan was the following day at nightfall to draw Shatov away to a secluded spot to hand over the secret printing press which had been in his keeping and was buried there, and there "to settle things." He went into various essential details which we will omit here, and explained minutely Shatov's present ambiguous attitude to the central society, of which the reader knows already. "That's all very well," Liputin observed irresolutely, "but since it will be another adventure... of the same sort... it will make too great a sensation."
— Но как сделать? — пробормотал Липутин. Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план. Он состоял в том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной типографии, в то уединенное место, где она закопана, завтра, в начале ночи, и —«уж там и распорядиться». Он вошел во многие нужные подробности, которые мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно те настоящие двусмысленные отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже известно читателю. — Всё так,— нетвердо заметил Липутин,— но так как опять... новое приключение в том же роде... то слишком уж поразит умы.
"No doubt," assented Pyotr Stepanovitch, "but I've provided against that. We have the means of averting suspicion completely."
— Без сомнения,— подтвердил Петр Степанович,— но и это предусмотрено. Есть средство вполне отклонить подозрение.
And with the same minuteness he told them about Kirillov, of his intention to shoot himself, and of his promise to wait for a signal from them and to leave a letter behind him taking on himself anything they dictated to him (all of which the reader knows already).
И он с прежнею точностью рассказал о Кириллове, о его намерении застрелиться и о том, как он обещал ждать сигнала, а умирая, оставить записку и принять на себя всё, что ему продиктуют. (Одним словом, всё, что уже известно читателю).
"His determination to take his own life--a philosophic, or as I should call it, insane decision--has become known _there_" Pyotr Stepanovitch went on to explain. "_There_ not a thread, not a grain of dust is overlooked; everything is turned to the service of the cause. Foreseeing how useful it might be and satisfying themselves that his intention was quite serious, they had offered him the means to come to Russia (he was set for some reason on dying in Russia), gave him a commission which he promised to carry out (and he had done so), and had, moreover, bound him by a promise, as you already know, to commit suicide only when he was told to. He promised everything. You must note that he belongs to the organisation on a particular footing and is anxious to be of service; more than that I can't tell you. To-morrow, after Shatov's affair, I'll dictate a note to him saying that he is responsible for his death. That will seem very plausible: they were friends and travelled together to America, there they quarrelled; and it will all be explained in the letter... and... and perhaps, if it seems feasible, we might dictate something more to Kirillov--something about the manifestoes, for instance, and even perhaps about the fire. But I'll think about that. You needn't worry yourselves, he has no prejudices; he'll sign anything."
— Твердое его намерение лишить себя жизни — философское, а по-моему, сумасшедшее — стало известно _там_(продолжал разъяснять Петр Степанович). Там не теряют ни волоска, ни пылинки, всё идет в пользу общего дела. Предвидя пользу и убедившись, что намерение его совершенно серьезное, ему предложили средства доехать до России (он для чего-то непременно хотел умереть в России), дали поручение, которое он обязался исполнить (и исполнил), и, сверх того, обязали его уже известным вам обещанием кончить с собою лишь тогда, когда ему скажут. Он всё обещал. Заметьте, что он принадлежит делу на особых основаниях и желает быть полезным; больше я вам открыть не могу. Завтра, после Шатова, я продиктую ему записку, что причина смерти Шатова он. Это будет очень вероятно: они были друзьями и вместе ездили в Америку, там поссорились, и всё это будет в записке объяснено... и... и даже, судя по обстоятельствам, можно будет и еще кое-что продиктовать Кириллову, например о прокламациях и, пожалуй, отчасти пожар. Об этом, впрочем, я подумаю. Не беспокойтесь, он без предрассудков; всё подпишет.
There were expressions of doubt. It sounded a fantastic story. But they had all heard more or less about Kirillov; Liputin more than all.
Раздались сомнения. Повесть показалась фантастическою. О Кириллове, впрочем, все более или менее несколько слышали; Липутин же более всех.
"He may change his mind and not want to," said Shigalov; "he is a madman anyway, so he is not much to build upon."
— Вдруг он раздумает и не захочет,— сказал Шигалев,— так или этак, а все-таки он сумасшедший, стало быть, надежда неточная.
"Don't be uneasy, gentlemen, he will want to," Pyotr Stepanovitch snapped out. "I am obliged by our agreement to give him warning the day before, so it must be to-day. I invite Liputin to go with me at once to see him and make certain, and he will tell you, gentlemen, when he comes back--to-day if need be--whether what I say is true. However," he broke off suddenly with intense exasperation, as though he suddenly felt he was doing people like them too much honour by wasting time in persuading them, "however, do as you please. If you don't decide to do it, the union is broken up--but solely through your insubordination and treachery. In that case we are all independent from this moment. But under those circumstances, besides the unpleasantness of Shatov's betrayal and its consequences, you will have brought upon yourselves another little unpleasantness of which you were definitely warned when the union was formed. As far as I am concerned, I am not much afraid of you, gentlemen.... Don't imagine that I am so involved with you.... But that's no matter."
— Не беспокойтесь, господа, он захочет,— отрезал Петр Степанович.— По уговору, я обязан предупредить его накануне, значит, сегодня же. Я приглашаю Липутина идти сейчас со мною к нему и удостовериться, а он вам, господа, возвратясь, сообщит, если надо сегодня же, правду ли я вам говорил или нет. Впрочем,— оборвал он вдруг с непомерным раздражением, как будто вдруг почувствовал, что слишком много чести так убеждать и так возиться с такими людишками,— впрочем, действуйте как вам угодно. Если вы не решитесь, то союз расторгнут,— но единственно по факту вашего непослушания и измены. Таким образом, мы с этой минуты все врозь. Но знайте, что в таком случае вы, кроме неприятности шатовского доноса и последствий его, навлекаете на себя и еще одну маленькую неприятность, о которой было твердо заявлено при образовании союза. Что до меня касается то, я, господа, не очень-то вас боюсь... Не подумайте, что я уж так с вами связан... Впрочем, это всё равно.
"Yes, we decide to do it," Liputin pronounced.
— Нет, мы решаемся,— заявил Лямшин.
"There's no other way out of it," muttered Tolkatchenko, "and if only Liputin confirms about Kirillov, then...
— Другого выхода нет,— пробормотал Толкаченко,— и если только Липутин подтвердит про Кириллова, то...
"I am against it; with all my soul and strength I protest against such a murderous decision," said Virginsky, standing up.
— Я против; я всеми силами души моей протестую против такого кровавого решения! — встал с места Виргинский.
"But?" asked Pyotr Stepanovitch....
— Но? — спросил Петр Степанович.
"You said but... and I am waiting."
— Вы сказали но... и я жду.
"I don't think I did say but... I only meant to say that if you decide to do it, then..."
— Я, кажется, не сказал но... Я только хотел сказать, что если решаются, то...
Virginsky did not answer.
Виргинский замолчал.
"I think that one is at liberty to neglect danger to one's own life," said Erkel, suddenly opening his mouth, "but if it may injure the cause, then I consider one ought not to dare to neglect danger to one's life...."
— Я думаю, можно пренебрегать собственною безопасностью жизни,— отворил вдруг рот Эркель,— но если может пострадать общее дело, то, я думаю, нельзя сметь пренебрегать собственною безопасностью жизни...
He broke off in confusion, blushing. Absorbed as they all were in their own ideas, they all looked at him in amazement--it was such a surprise that he too could speak.
Он сбился и покраснел. Как ни были все заняты каждый своим, но все посматривали на него с удивлением, до такой степени было неожиданно, что он тоже мог заговорить.
"I am for the cause," Virginsky pronounced suddenly.
— Я за общее дело,— произнес вдруг Виргинский.
Every one got up. It was decided to communicate once more and make final arrangements at midday on the morrow, though without meeting. The place where the printing press was hidden was announced and each was assigned his part and his duty. Liputin and Pyotr Stepanovitch promptly set off together to Kirillov.
Все поднялись с мест. Порешено было завтра в полдень еще раз сообщиться вестями, хотя и не сходясь всем вместе, и уже окончательно условиться. Объявлено было место, где зарыта типография, розданы роли и обязанности. Липутин и Петр Степанович немедленно отправились вместе к Кириллову.