All our fellows believed that Shatov was going to betray them; but they also believed that Pyotr Stepanovitch was playing with them like pawns. And yet they knew, too, that in any case they would all meet on the spot next day and that Shatov's fate was sealed. They suddenly felt like flies caught in a web by a huge spider; they were furious, but they were trembling with terror.
В то, что Шатов донесет, наши все поверили; но в то, что Петр Степанович играет ими как пешками,— тоже верили. А затем все знали, что завтра все-таки явятся в комплекте на место, и судьба Шатова решена. Чувствовали, что вдруг как мухи попали в паутину к огромному пауку; злились, но тряслись от страху.
Pyotr Stepanovitch, of course, had treated them badly; it might all have gone off far more harmoniously and easily if he had taken the trouble to embellish the facts ever so little. Instead of putting the facts in a decorous light, as an exploit worthy of ancient Rome or something of the sort, he simply appealed to their animal fears and laid stress on the danger to their own skins, which was simply insulting; of course there was a struggle for existence in everything and there was no other principle in nature, they all knew that, but still....
Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: всё бы могло обойтись гораздо согласнее и легче, если б он позаботился хоть на капельку скрасить действительность. Вместо того чтобы представить факт в приличном свете, чем-нибудь римско-гражданским или вроде того, он только выставил грубый страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во всем борьба за существование, и другого принципа нет, это всем известно, но ведь все-таки...
But Pyotr Stepanovitch had no time to trot out the Romans; he was completely thrown out of his reckoning. Stavrogin's flight had astounded and crushed him. It was a lie when he said that Stavrogin had seen the vice-governor; what worried Pyotr Stepanovitch was that Stavrogin had gone off without seeing anyone, even his mother--and it was certainly strange that he had been allowed to leave without hindrance. (The authorities were called to account for it afterwards.) Pyotr Stepanovitch had been making inquiries all day, but so far had found out nothing, and he had never been so upset. And how could he, how could he give up Stavrogin all at once like this! That was why he could not be very tender with the quintet. Besides, they tied his hands: he had already decided to gallop after Stavrogin at once; and meanwhile he was detained by Shatov; he had to cement the quintet together once for all, in case of emergency. "Pity to waste them, they might be of use." That, I imagine, was his way of reasoning.
Но Петру Степановичу некогда было шевелить римлян; он сам был выбит из рельсов. Бегство Ставрогина ошеломило и придавило его. Он солгал, что Ставрогин виделся с вице-губернатором; то-то и есть, что тот уехал, не видавшись ни с кем, даже с матерью,— и уж действительно было странно, что его даже не беспокоили. (Впоследствии начальство принуждено было дать на это особый ответ). Петр Степанович разузнавал целый день, но покамест ничего не узнал, и никогда он так не тревожился. Да и мог ли, мог ли он так, разом, отказаться от Ставрогина! Вот почему он и не мог быть слишком нежным с нашими. К тому же они ему руки связывали: у него уже решено было немедленно скакать за Ставрогиным, а между тем задерживал Шатов, надо было окончательно скрепить пятерку, на всякий случай. «Не бросать же ее даром, пожалуй и пригодится». Так, я полагаю, он рассуждал.
As for Shatov, Pyotr Stepanovitch was firmly convinced that he would betray them. All that he had told the others about it was a lie: he had never seen the document nor heard of it, but he thought it as certain as that twice two makes four. It seemed to him that what had happened--the death of Liza, the death of Marya Timofyevna--would be too much for Shatov, and that he would make up his mind at once. Who knows? perhaps he had grounds for supposing it. It is known, too, that he hated Shatov personally; there had at some time been a quarrel between them, and Pyotr Stepanovitch never forgave an offence. I am convinced, indeed, that this was his leading motive.
А что до Шатова, то он совершенно был уверен, что тот донесет. Он всё налгал, что говорил нашим о доносе: никогда он не видал этого доноса и не слыхал о нем, но был уверен в нем как дважды два. Ему именно казалось, что Шатов ни за что не перенесет настоящей минуты — смерти Лизы, смерти Марьи Тимофеевны,— и именно теперь наконец решится. Кто знает, может, он и имел какие-нибудь данные так полагать. Известно тоже, что он ненавидел Шатова лично; между ними была когда-то ссора, а Петр Степанович никогда не прощал обиды. Я даже убежден, что это-то и было главнейшею причиной.
We have narrow brick pavements in our town, and in some streets only raised wooden planks instead of a pavement. Pyotr Stepanovitch walked in the middle of the pavement, taking up the whole of it, utterly regardless of Liputin, who had no room to walk beside him and so had to hurry a step behind or run in the muddy road if he wanted to speak to him. Pyotr Stepanovitch suddenly remembered how he had lately splashed through the mud to keep pace with Stavrogin, who had walked, as he was doing now, taking up the whole pavement. He recalled the whole scene, and rage choked him.
Тротуары у нас узенькие, кирпичные, а то так и мостки. Петр Степанович шагал посредине тротуара, занимая его весь и не обращая ни малейшего внимания на Липутина, которому не оставалось рядом места, так что тот должен был поспевать или на шаг позади, или, чтоб идти разговаривая рядом, сбежать на улицу в грязь. Петр Степанович вдруг вспомнил, как он еще недавно семенил точно так же по грязи, чтобы поспеть за Ставрогиным, который, как и он теперь, шагал посредине, занимая весь тротуар. Он припомнил всю эту сцену, и бешенство захватило ему дух.
But Liputin, too, was choking with resentment. Pyotr Stepanovitch might treat the others as he liked, but him! Why, he knew more than all the rest, was in closer touch with the work and taking more intimate part in it than anyone, and hitherto his services had been continual, though indirect. Oh, he knew that even now Pyotr Stepanovitch might ruin him if it came to the worst. But he had long hated Pyotr Stepanovitch, and not because he was a danger but because of his overbearing manner. Now, when he had to make up his mind to such a deed, he raged inwardly more than all the rest put together. Alas! he knew that next day "like a slave" he would be the first on the spot and would bring the others, and if he could somehow have murdered Pyotr Stepanovitch before the morrow, without ruining himself, of course, he would certainly have murdered him.
Но и Липутину захватывало дух от обиды. Пусть Петр Степанович обращается с нашими как угодно, но с ним? Ведь он более всех наших знает, ближе всех стоит к делу, интимнее всех приобщен к нему и до сих пор хоть косвенно, но беспрерывно участвовал в нем. О, он знал, что Петр Степанович даже и теперь мог его погубить в крайнем случае. Но Петра Степановича он уже возненавидел давно, и не за опасность, а за высокомерие его обращения. Теперь, когда приходилось решаться на такое дело, он злился более всех наших, вместе взятых. Увы, он знал, что непременно «как раб» будет завтра же первым на месте, да еще всех остальных приведет, и если бы мог теперь, до завтра, как-нибудь убить Петра Степановича, не погубив себя разумеется, то непременно бы убил.
Absorbed in his sensations, he trudged dejectedly after his tormentor, who seemed to have forgotten his existence, though he gave him a rude and careless shove with his elbow now and then. Suddenly Pyotr Stepanovitch halted in one of the principal thoroughfares and went into a restaurant.
Погруженный в свои ощущения, он молчал и трусил за своим мучителем. Тот, казалось, забыл о нем; изредка только неосторожно и невежливо толкал его локтем. Вдруг Петр Степанович на самой видной из наших улиц остановился и вошел в трактир.
"What are you doing?" cried Liputin, boiling over. "This is a restaurant."
— Это куда же? — вскипел Липутин,— да ведь это трактир.
"I want a beefsteak."
— Я хочу съесть бифштекс.
"Upon my word! It is always full of people."
— Помилуйте, это всегда полно народу.
"What if it is?"
— Ну и пусть.
"But... we shall be late. It's ten o'clock already."
— Но... мы опоздаем. Уж десять часов.
"You can't be too late to go there."
— Туда нельзя опоздать.
"But I shall be late! They are expecting me back."
— Да ведь я опоздаю! Они меня ждут обратно.
"Well, let them; but it would be stupid of you to go to them. With all your bobbery I've had no dinner. And the later you go to Kirillov's the more sure you are to find him."
— Ну и пусть; только глупо вам к ним являться. Я с вашею возней сегодня не обедал. А к Кириллову чем позднее, тем вернее.
Pyotr Stepanovitch went to a room apart. Liputin sat in an easy chair on one side, angry and resentful, and watched him eating. Half an hour and more passed. Pyotr Stepanovitch did not hurry himself; he ate with relish, rang the bell, asked for a different kind of mustard, then for beer, without saying a word to Liputin. He was pondering deeply. He was capable of doing two things at once--eating with relish and pondering deeply. Liputin loathed him so intensely at last that he could not tear himself away. It was like a nervous obsession. He counted every morsel of beefsteak that Pyotr Stepanovitch put into his mouth; he loathed him for the way he opened it, for the way he chewed, for the way he smacked his lips over the fat morsels, he loathed the steak itself. At last things began to swim before his eyes; he began to feel slightly giddy; he felt hot and cold run down his spine by turns.
Петр Степанович взял особую комнату. Липутин гневливо и обидчиво уселся в кресла в сторонке и смотрел, как он ест. Прошло полчаса и более. Петр Степанович не торопился, ел со вкусом, звонил, требовал другой горчицы, потом пива, и всё не говорил ни слова. Он был в глубокой задумчивости. Он мог делать два дела — есть со вкусом и быть в глубокой задумчивости. Липутин до того наконец возненавидел его, что не в силах был от него оторваться. Это было нечто вроде нервного припадка. Он считал каждый кусок бифштекса, который тот отправлял в свой рот, ненавидел его за то, как он разевает его, как он жует, как он, смакуя, обсасывает кусок пожирнее, ненавидел самый бифштекс. Наконец, стало как бы мешаться в его глазах; голова слегка начала кружиться; жар поочередно с морозом пробегал по спине.
"You are doing nothing; read that," said Pyotr Stepanovitch suddenly, throwing him a sheet of paper. Liputin went nearer to the candle. The paper was closely covered with bad handwriting, with corrections in every line. By the time he had mastered it Pyotr Stepanovitch had paid his bill and was ready to go. When they were on the pavement Liputin handed him back the paper.
— Вы ничего не делаете, прочтите,— перебросил ему вдруг бумажку Петр Степанович. Липутин приблизился к свечке. Бумажка была мелко исписана, скверным почерком и с помарками на каждой строке. Когда он осилил ее, Петр Степанович уже расплатился и уходил. На тротуаре Липутин протянул ему бумажку обратно.
"Keep it; I'll tell you afterwards.... What do you say to it, though?"
— Оставьте у себя; после скажу. А впрочем, что вы скажете?
Liputin shuddered all over.
Липутин весь вздрогнул.
"In my opinion... such a manifesto... is nothing but a ridiculous absurdity."
— По моему мнению... подобная прокламация... одна лишь смешная нелепость.
His anger broke out; he felt as though he were being caught up and carried along.
Злоба прорвалась; он почувствовал, что как будто его подхватили и понесли.
"If we decide to distribute such manifestoes," he said, quivering all over, "we'll make ourselves, contemptible by our stupidity and incompetence."
— Если мы решимся,— дрожал он весь мелкою дрожью,— распространять подобные прокламации, то на шею глупостью и непониманием дела заставим себя презирать-с.
"H'm! I think differently," said Pyotr Stepanovitch, walking on resolutely.
— Гм. Я думаю иначе,— твердо шагал Петр Степанович.
"So do I; surely it isn't your work?"
— А я иначе; неужели вы это сами сочинили?
"That's not your business."
— Это не ваше дело.
"I think too that doggerel, 'A Noble Personality,' is the most utter trash possible, and it couldn't have been written by Herzen."
— Я думаю тоже, что и стишонки «Светлая личность», самые дряннейшие стишонки, какие только могут быть, и никогда не могли быть сочинены Герценом.
"You are talking nonsense; it's a good poem."
— Вы врете; стихи хороши.
"I am surprised, too, for instance," said Liputin, still dashing along with desperate leaps, "that it is suggested that we should act so as to bring everything to the ground. It's natural in Europe to wish to destroy everything because there's a proletariat there, but we are only amateurs here and in my opinion are only showing off."
— Я удивляюсь, например, и тому,— всё несся, скача и играя духом, Липутин,— что нам предлагают действовать так, чтобы всё провалилось. Это в Европе натурально желать, чтобы всё провалилось, потому что там пролетариат, а мы здесь только любители и, по-моему, только пылим-с.
"I thought you were a Fourierist."
— Я думал, вы фурьерист.
"Fourier says something quite different, quite different."
— У Фурье не то, совсем не то-с.
"I know it's nonsense."
— Знаю, что вздор.
"No, Fourier isn't nonsense.... Excuse me, I can't believe that there will be a rising in May."
— Нет, у Фурье не вздор... Извините меня, никак не могу поверить, чтобы в мае месяце было восстание.
Liputin positively unbuttoned his coat, he was so hot.
Липутин даже расстегнулся, до того ему было жарко.
"Well, that's enough; but now, that I mayn't forget it," said Pyotr Stepanovitch, passing with extraordinary coolness to another subject, "you will have to print this manifesto with your own hands. We're going to dig up Shatov's printing press, and you will take it to-morrow. As quickly as possible you must print as many copies as you can, and then distribute them all the winter. The means will be provided. You must do as many copies as possible, for you'll be asked for them from other places."
— Ну довольно, а теперь, чтобы не забыть,— ужасно хладнокровно перескочил Петр Степанович,— этот листок вы должны будете собственноручно набрать и напечатать. Шатова типографию мы выроем, и ее завтра же примете вы. В возможно скором времени вы наберете и оттиснете сколько можно более экземпляров, и затем всю зиму разбрасывать. Средства будут указаны. Надо как можно более экземпляров, потому что у вас потребуют из других мест.
"No, excuse me; I can't undertake such a... I decline."
— Нет-с, уж извините, я не могу взять на себя такую... Отказываюсь.
"You'll take it all the same. I am acting on the instructions of the central committee, and you are bound to obey."
— И однако же, возьмете. Я действую по инструкции центрального комитета, а вы должны повиноваться.
"And I consider that our centres abroad have forgotten what Russia is like and have lost all touch, and that's why they talk such nonsense.... I even think that instead of many hundreds of quintets in Russia, we are the only one that exists, and there is no network at all," Liputin gasped finally.
— А я считаю, что заграничные наши центры забыли русскую действительность и нарушили всякую связь, а потому только бредят... Я даже думаю, что вместо многих сотен пятерок в России мы только одна и есть, а сети никакой совсем нет,— задохнулся наконец Липутин.
"The more contemptible of you, then, to run after the cause without believing in it... and you are running after me now like a mean little cur."
— Тем презреннее для вас, что вы, не веря делу, побежали за ним... и бежите теперь за мной, как подлая собачонка.
"No, I'm not. We have a full right to break off and found a new society."
— Нет-с, не бегу. Мы имеем полное право отстать и образовать новое общество.
"Fool!" Pyotr Stepanovitch boomed at him threateningly all of a sudden, with flashing eyes.
— Дур-рак! — грозно прогремел вдруг Петр Степанович, засверкав глазами.
They stood facing one another for some time. Pyotr Stepanovitch turned and pursued his way confidently.
Оба стояли некоторое время друг против друга. Петр Степанович повернулся и самоуверенно направился прежнею дорогой.
The idea flashed through Liputin's mind, "Turn and go back; if I don't turn now I shall never go back." He pondered this for ten steps, but at the eleventh a new and desperate idea flashed into his mind: he did not turn and did not go back.
В уме Липутина пронеслось, как молния: «Повернусь и пойду назад: если теперь не повернусь, никогда не пойду назад». Так думал он ровно десять шагов, но на одиннадцатом одна новая и отчаянная мысль загорелась в его уме: он не повернулся и не пошел назад.
They were approaching Filipov's house, but before reaching it they turned down a side street, or, to be more accurate, an inconspicuous path under a fence, so that for some time they had to walk along a steep slope above a ditch where they could not keep their footing without holding the fence. At a dark corner in the slanting fence Pyotr Stepanovitch took out a plank, leaving a gap, through which he promptly scrambled. Liputin was surprised, but he crawled through after him; then they replaced the plank after them. This was the secret way by which Fedka used to visit Kirillov.
Пришли к дому Филиппова, но, еще не доходя, взяли проулком, или, лучше сказать, неприметною тропинкой вдоль забора, так что некоторое время пришлось пробираться по крутому откосу канавки, на котором нельзя было ноги сдержать и надо было хвататься за забор. В самом темном углу покривившегося забора Петр Степанович вынул доску; образовалось отверстие, в которое он тотчас же и пролез. Липутин удивился, но пролез в свою очередь; затем доску вставили по-прежнему. Это был тот самый тайный ход, которым лазил к Кириллову Федька.
"Shatov mustn't know that we are here," Pyotr Stepanovitch whispered sternly to Liputin.
— Шатов не должен знать, что мы здесь,— строго прошептал Петр Степанович Липутину.