He had long had a passport in readiness made out in a false name. It seems a wild idea that this prudent little man, the petty despot of his family, who was, above all things, a sharp man of business and a capitalist, and who was an official too (though he was a Fourierist), should long before have conceived the fantastic project of procuring this passport in case of emergency, that he might escape abroad by means of it if... he did admit the possibility of this if, though no doubt he was never able himself to formulate what this if might mean.
У него давно уже был припасен паспорт на чужое имя. Дико даже подумать, что этот аккуратный человечек, мелкий тиран семьи, во всяком случае чиновник (хотя и фурьерист) и, наконец, прежде всего капиталист и процентщик,— давным-давно уже возымел про себя фантастическую мысль припасти на всякий случай этот паспорт, чтобы с помощью его улизнуть за границу, если... допускал же он возможность этого если! хотя, конечно, он и сам никогда не мог формулировать, что именно могло бы обозначать это если...
But now it suddenly formulated itself, and in a most unexpected way. That desperate idea with which he had gone to Kirillov's after that "fool" he had heard from Pyotr Stepanovitch on the pavement, had been to abandon everything at dawn next day and to emigrate abroad. If anyone doubts that such fantastic incidents occur in everyday Russian life, even now, let him look into the biographies of all the Russian exiles abroad. Not one of them escaped with more wisdom or real justification. It has always been the unrestrained domination of phantoms and nothing more.
Но теперь оно вдруг само формулировалось, и в самом неожиданном роде. Та отчаянная идея, с которою он вошел к Кириллову, после «дурака», выслушанного от Петра Степановича на тротуаре, состояла в том, чтобы завтра же чем свет бросить всё и экспатрироваться за границу! Кто не поверит, что такие фантастические вещи случаются в нашей обыденной действительности и теперь, тот пусть справится с биографией всех русских настоящий эмигрантов за границей. Ни один не убежал умнее и реальнее. Всё то же необузданное царство призраков и более ничего.
Running home, he began by locking himself in, getting out his travelling bag, and feverishly beginning to pack. His chief anxiety was the question of money, and how much he could rescue from the impending ruin--and by what means. He thought of it as "rescuing," for it seemed to him that he could not linger an hour, and that by daylight he must be on the high road. He did not know where to take the train either; he vaguely determined to take it at the second or third big station from the town, and to make his way there on foot, if necessary. In that way, instinctively and mechanically he busied himself in his packing with a perfect whirl of ideas in his head--and suddenly stopped short, gave it all up, and with a deep groan stretched himself on the sofa.
Прибежав домой, он начал с того, что заперся, достал сак и судорожно начал укладываться. Главная забота его состояла о деньгах и о том, сколько и как он их успеет спасти. Именно спасти, ибо, по понятиям его, медлить нельзя было уже ни часу и чем свет надо было находиться на большой дороге. Не знал он тоже, как он сядет в вагон; он смутно решился сесть где-нибудь на второй или на третьей большой станции от города, до нее же добраться хоть и пешком. Таким образом, инстинктивно и машинально, с целым вихрем мыслей в голове, возился он над саком и — вдруг остановился, бросил всё и с глубоким стоном протянулся на диване.
He felt clearly, and suddenly realised that he might escape, but that he was by now utterly incapable of deciding whether he ought to make off before or after Shatov's death; that he was simply a lifeless body, a crude inert mass; that he was being moved by an awful outside power; and that, though he had a passport to go abroad, that though he could run away from Shatov (otherwise what need was there of such haste?), yet he would run away, not from Shatov, not before his murder, but after it, and that that was determined, signed, and sealed. In insufferable distress, trembling every instant and wondering at himself, alternately groaning aloud and numb with terror, he managed to exist till eleven o'clock next morning locked in and lying on the sofa; then came the shock he was awaiting, and it at once determined him. When he unlocked his door and went out to his household at eleven o'clock they told him that the runaway convict and brigand, Fedka, who was a terror to every one, who had pillaged churches and only lately been guilty of murder and arson, who was being pursued and could not be captured by our police, had been found at daybreak murdered, five miles from the town, at a turning off the high road, and that the whole town was talking of it already. He rushed headlong out of the house at once to find out further details, and learned, to begin with, that Fedka, who had been found with his skull broken, had apparently been robbed and, secondly, that the police already had strong suspicion and even good grounds for believing that the murderer was one of the Shpigulin men called Fomka, the very one who had been his accomplice in murdering the Lebyadkins and setting fire to their house, and that there had been a quarrel between them on the road about a large sum of money stolen from Lebyadkin, which Fedka was supposed to have hidden. Liputin ran to Pyotr Stepanovitch's lodgings and succeeded in learning at the back door, on the sly, that though Pyotr Stepanovitch had not returned home till about one o'clock at night, he had slept there quietly all night till eight o'clock next morning. Of course, there could be no doubt that there was nothing extraordinary about Fedka's death, and that such careers usually have such an ending; but the coincidence of the fatal words that "it was the last time Fedka would drink vodka," with the prompt fulfilment of the prediction, was so remarkable that Liputin no longer hesitated. The shock had been given; it was as though a stone had fallen upon him and crushed him forever. Returning home, he thrust his travelling-bag under the bed without a word, and in the evening at the hour fixed he was the first to appear at the appointed spot to meet Shatov, though it's true he still had his passport in his pocket.
Он ясно почувствовал и вдруг сознал, что бежит-то он, пожалуй, бежит, но что разрешить вопрос до или после Шатова ему придется бежать? — он уже совершенно теперь не в силах; что теперь он только грубое, бесчувственное тело, инерционная масса, но что им движет посторонняя ужасная сила и что хоть у него и есть паспорт за границу, хоть бы и мог он убежать от Шатова (а иначе для чего бы было так торопиться?), но что бежит он не до Шатова, не от Шатова, а именно после Шатова, и что уже так это решено, подписано и запечатано. В нестерпимой тоске, ежеминутно трепеща и удивляясь на самого себя, стеная и замирая попеременно, дожил он кое-как, запершись и лежа на диване, до одиннадцати часов утра следующего дня, и вот т-ут-то вдруг и последовал ожидаемый толчок, вдруг направивший его решимость. В одиннадцать часов, только что он отперся и вышел к домашним, он вдруг от них же узнал, что разбойник, беглый каторжный Федька, наводивший на всех ужас, грабитель церквей, недавний убийца и поджигатель, за которым следила и которого всё не могла схватить наша полиция, найден чем свет утром убитым, в семи верстах от города, на повороте с большой дороги на проселок, к Захарьину, и что о том говорит уже весь город. Тотчас же сломя голову бросился он из дому узнавать подробности и узнал, во-первых, что Федька, найденный с проломленною головой, был по всем признакам ограблен и, во-вторых, что полиция, уже имела сильные подозрения и даже некоторые твердые данные заключить, что убийцей его был шпигулинский Фомка, тот самый, с которым он несомненно резал и зажег у Лебядкиных, и что ссора между ними произошла уже дорогой из-за утаенных будто бы Федькой больших денег, похищенных у Лебядкина... Липутин пробежал и в квартиру Петра Степановича и успел узнать с заднего крыльца, потаенно, что Петр Степанович хоть и воротился домой вчера, этак уже около часу пополуночи, но всю ночь преспокойно изволил почивать у себя дома вплоть до восьми часов утра. Разумеется, не могло быть сомнения, что в смерти разбойника Федьки ровно ничего не было необыкновенного и что таковые развязки именно всего чаще случаются в подобных карьерах, но совпадение роковых слов: «что Федька в последний раз в этот вечер пил водку», с немедленным оправданием пророчества было до того знаменательно, что Липутин вдруг перестал колебаться. Толчок был дан; точно камень упал на него и придавил навсегда. Воротясь домой, он молча ткнул свой сак ногой под кровать, а вечером в назначенный час первым из всех явился на условленное место для встречи Шатова, правда всё еще с своим паспортом в кармане...