Chapter V. A Wanderer · Глава пятая ПУТЕШЕСТВЕННИЦА
THE CATASTROPHE WITH Liza and the death of Marya Timofyevna made an overwhelming impression on Shatov. I have already mentioned that that morning I met him in passing; he seemed to me not himself. He told me among other things that on the evening before at nine o'clock (that is, three hours before the fire had broken out) he had been at Marya Timofyevna's. He went in the morning to look at the corpses, but as far as I know gave no evidence of any sort that morning. Meanwhile, towards the end of the day there was a perfect tempest in his soul, and... I think I can say with certainty that there was a moment at dusk when he wanted to get up, go out and tell everything. What that everything was, no one but he could say. Of course he would have achieved nothing, and would have simply betrayed himself. He had no proofs whatever with which to convict the perpetrators of the crime, and, indeed, he had nothing but vague conjectures to go upon, though to him they amounted to complete certainty. But he was ready to ruin himself if he could only "crush the scoundrels"--his own words. Pyotr Stepanovitch had guessed fairly correctly at this impulse in him, and he knew himself that he was risking a great deal in putting off the execution of his new awful project till next day. On his side there was, as usual, great self-confidence and contempt for all these "wretched creatures" and for Shatov in particular. He had for years despised Shatov for his "whining idiocy," as he had expressed it in former days abroad, and he was absolutely confident that he could deal with such a guileless creature, that is, keep an eye on him all that day, and put a check on him at the first sign of danger. Yet what saved "the scoundrels" for a short time was something quite unexpected which they had not foreseen....
Катастрофа с Лизой и смерть Марьи Тимофеевны произвели подавляющее впечатление на Шатова. Я уже упоминал, что в то утро я его мельком встретил, он показался мне как бы не в своем уме. Между прочим, сообщил, что накануне вечером, часов в девять (значит, часа за три до пожара), был у Марьи Тимофеевны. Он ходил поутру взглянуть на трупы, но, сколько знаю, в то утро показаний не давал нигде никаких. Между тем к концу дня в душе его поднялась целая буря и... и, кажется, могу сказать утвердительно, был такой момент в сумерки, что он хотел встать, пойти и — объявить всё. Что такое было это все— про то он сам знал. Разумеется, ничего бы не достиг, а предал бы просто себя. У него не было никаких доказательств, чтоб изобличить только что совершившееся злодеяние, да и сам он имел об нем лишь смутные догадки, только для него одного равнявшиеся полному убеждению. Но он готов был погубить себя, лишь бы только «раздавить мерзавцев»,— собственные его слова. Петр Степанович отчасти верно предугадал в нем этот порыв и сам знал, что сильно рискует, откладывая исполнение своего нового ужасного замысла до завтра. С его стороны тут было, по обыкновению, много самонадеянности и презрения ко всем этим «людишкам», а к Шатову в особенности. Он презирал Шатова уже давно за его «плаксивое идиотство», как выражался он о нем еще за границей, и твердо надеялся справиться с таким нехитрым человеком, то есть не выпускать его из виду во весь этот день и пресечь ему путь при первой опасности. И однако спасло «мерзавцев» еще на малое время лишь одно совершенно неожиданное, а ими совсем не предвиденное обстоятельство...
Towards eight o'clock in the evening (at the very time when the quintet was meeting at Erkel's, and waiting in indignation and excitement for Pyotr Stepanovitch) Shatov was lying in the dark on his bed with a headache and a slight chill; he was tortured by uncertainty, he was angry, he kept making up his mind, and could not make it up finally, and felt, with a curse, that it would all lead to nothing. Gradually he sank into a brief doze and had something like a nightmare. He dreamt that he was lying on his bed, tied up with cords and unable to stir, and meantime he heard a terrible banging that echoed all over the house, a banging on the fence, at the gate, at his door, in Kirillov's lodge, so that the whole house was shaking, and a far-away familiar voice that wrung his heart was calling to him piteously. He suddenly woke and sat up in bed. To his surprise the banging at the gate went on, though not nearly so violent as it had seemed in his dream. The knocks were repeated and persistent, and the strange voice "that wrung his heart" could still be heard below at the gate, though not piteously but angrily and impatiently, alternating with another voice, more restrained and ordinary. He jumped up, opened the casement pane and put his head out.
Часу в восьмом вечера (это именно в то самое время, когда наши собрались у Эркеля, ждали Петра Степановича, негодовали и волновались) Шатов, с головною болью и в легком ознобе, лежал, протянувшись, на своей кровати, в темноте, без свечи; мучился недоумением, злился, решался, никак не мог решиться окончательно и с проклятием предчувствовал, что всё это, однако, ни к чему не поведет. Мало-помалу он забылся на миг легким сном и видел во сне что-то похожее на кошмар; ему приснилось, что он опутан на своей кровати веревками, весь связан и не может шевельнуться, а между тем раздаются по всему дому страшные удары в забор, в ворота, в его дверь, во флигеле у Кириллова, так что весь дом дрожит, и какой-то отдаленный, знакомый, но мучительный для него голос жалобно призывает его. Он вдруг очнулся и приподнялся на постели. К удивлению, удары в ворота продолжались, и хоть далеко не так сильные, как представлялось во сне, но частые и упорные, а странный и «мучительный» голос, хотя вовсе не жалобно а, напротив, нетерпеливо и раздражительно, всё слышался внизу у ворот вперемежку с чьим-то другим, более воздержным и обыкновенным голосом. Он вскочил, отворил форточку и высунул голову.
"Who's there?" he called, literally numb with terror.
— Кто там? — окликнул он, буквально коченея от испуга.
"If you are Shatov," the answer came harshly and resolutely from below, "be so good as to tell me straight out and honestly whether you agree to let me in or not?"
— Если вы Шатов,— резко и твердо ответили ему снизу,— то, пожалуйста, благоволите объявить прямо и честно, согласны ли вы впустить меня или нет?
It was true: he recognised the voice!
Так и есть; он узнал этот голос!
"Marie!... Is it you?"
— Marie!.. Это ты?
"Yes, yes, Marya Shatov, and I assure you I can't keep the driver a minute longer." "This minute... I'll get a candle," Shatov cried faintly. Then he rushed to look for the matches. The matches, as always happens at such moments, could not be found. He dropped the candlestick and the candle on the floor and as soon as he heard the impatient voice from below again, he abandoned the search and dashed down the steep stairs to open the gate.
— Я, я, Марья Шатова, и уверяю вас, что ни одной минуты более не могу задерживать извозчика. — Сейчас... я только свечу...— слабо прокричал Шатов. Затем бросился искать спичек. Спички, как обыкновенно в таких случаях, не отыскивались. Уронил подсвечник со свечой на пол, и только что снизу опять послышался нетерпеливый голос, бросил всё и сломя голову полетел вниз по своей крутой лестнице отворять калитку.
"Be so good as to hold the bag while I settle with this blockhead," was how Madame Marya Shatov greeted him below, and she thrust into his hands a rather light cheap canvas handbag studded with brass nails, of Dresden manufacture. She attacked the driver with exasperation.
— Сделайте одолжение, подержите сак, пока я разделаюсь с этим болваном,— встретила его внизу госпожа Марья Шатова и сунула ему в руки довольно легонький, дешевый ручной сак из парусины, с бронзовыми гвоздиками, дрезденской работы. Сама же раздражительно накинулась на извозчика:
"Allow me to tell you, you are asking too much. If you've been driving me for an extra hour through these filthy streets, that's your fault, because it seems you didn't know where to find this stupid street and imbecile house. Take your thirty kopecks and make up your mind that you'll get nothing more."
— Смею вас уверить, что вы берете лишнее. Если вы протаскали меня целый лишний час по здешним грязным улицам, то виноваты вы же, потому что сами, стало быть, не знали, где эта глупая улица и этот дурацкий дом. Извольте принять ваши тридцать копеек и убедиться, что ничего больше не получите.
"Ech, lady, you told me yourself Voznesensky Street and this is Bogoyavlensky; Voznesensky is ever so far away. You've simply put the horse into a steam."
— Эх, барынька, сама ж тыкала на Вознесенску улицу, а эта Богоявленска: Вознесенской-то проулок эвона где отселева. Только мерина запарили.
"Voznesensky, Bogoyavlensky--you ought to know all those stupid names better than I do, as you are an inhabitant; besides, you are unfair, I told you first of all Filipov's house and you declared you knew it. In any case you can have me up to-morrow in the local court, but now I beg you to let me alone."
— Вознесенская, Богоявленская — все эти глупые названия вам больше моего должны быть известны, так как вы здешний обыватель, и к тому же вы несправедливы: я вам прежде всего заявила про дом Филиппова, а вы именно подтвердили, что его знаете. Во всяком случае можете искать на мне завтра в мировом суде, а теперь прошу вас оставить меня в покое.
"Here, here's another five kopecks." With eager haste Shatov pulled a five-kopeck piece out of his pocket and gave it to the driver.
— Вот, вот еще пять копеек! — стремительно выхватил Шатов из кармана свой пятак и подал извозчику.
"Do me a favour, I beg you, don't dare to do that!" Madame Shatov flared up, but the driver drove off and Shatov, taking her hand, drew her through the gate.
— Сделайте одолжение, прошу вас, не смейте этого делать! — вскипела было madame Шатова, но извозчик тронул «мерина», а Шатов, схватив ее за руку, повлек в ворота.
"Make haste, Marie, make haste... that's no matter, and... you are wet through. Take care, we go up here--how sorry I am there's no light--the stairs are steep, hold tight, hold tight! Well, this is my room. Excuse my having no light... One minute!"
— Скорей, Marie, скорей... это всё пустяки и — как ты измокла! Тише, тут подыматься,— как жаль, что нет огня,— лестница крутая, держись крепче, крепче, ну вот и моя каморка. Извини, я без огня... Сейчас!
He picked up the candlestick but it was a long time before the matches were found. Madame Shatov stood waiting in the middle of the room, silent and motionless.
Он поднял подсвечник, но спички еще долго не отыскивались. Госпожа Шатова стояла в ожидании посреди комнаты молча и не шевелясь.
"Thank God, here they are at last!" he cried joyfully, lighting up the room. Marya Shatov took a cursory survey of his abode.
— Слава богу, наконец-то! — радостно вскричал он, осветив каморку. Марья Шатова бегло обозрела помещение.
"They told me you lived in a poor way, but I didn't expect it to be as bad as this," she pronounced with an air of disgust, and she moved towards the bed.
— Мне говорили, что вы скверно живете, но все-таки я думала не так,— брезгливо произнесла она и направилась к кровати.
"Oh, I am tired!" she sat down on the hard bed, with an exhausted air. "Please put down the bag and sit down on the chair yourself. Just as you like though; you are in the way standing there. I have come to you for a time, till I can get work, because I know nothing of this place and I have no money. But if I shall be in your way I beg you again, be so good as to tell me so at once, as you are bound to do if you are an honest man. I could sell something to-morrow and pay for a room at an hotel, but you must take me to the hotel yourself.... Oh, but I am tired!"
— Ох, устала! — присела она с бессильным видом на жесткую постель.— Пожалуйста, поставьте сак и сядьте сами на стул. Впрочем, как хотите, вы торчите на глазах. Я у вас на время, пока приищу работу, потому что ничего здесь не знаю и денег не имею. Но если вас стесняю, сделайте одолжение, опять прошу, заявите сейчас же, как и обязаны сделать, если вы честный человек. Я все-таки могу что-нибудь завтра продать и заплатить в гостинице, а уж в гостиницу извольте меня проводить сами... Ох, только я устала!
Shatov was all of a tremor.
Шатов весь так и затрясся.
"You mustn't, Marie, you mustn't go to an hotel! An hotel! What for? What for?"
— Не нужно, Marie, не нужно гостиницу! Какая гостиница! Зачем, зачем?
He clasped his hands imploringly....
Он, умоляя, сложил руки.
"Well, if I can get on without the hotel... I must, any way, explain the position. Remember, Shatov, that we lived in Geneva as man and wife for a fortnight and a few days; it's three years since we parted, without any particular quarrel though. But don't imagine that I've come back to renew any of the foolishness of the past. I've come back to look for work, and that I've come straight to this town is just because it's all the same to me. I've not come to say I am sorry for anything; please don't imagine anything so stupid as that."
— Ну, если можно обойтись без гостиницы, то все-таки необходимо разъяснить дело. Вспомните, Шатов, что мы прожили с вами брачно в Женеве две недели и несколько дней, вот уже три года как разошлись, без особенной, впрочем, ссоры. Но не подумайте, чтоб я воротилась что-нибудь возобновлять из прежних глупостей. Я воротилась искать работы, и если прямо в этот город, то потому, что мне всё равно. Я не приехала в чем-нибудь раскаиваться; сделайте одолжение, не подумайте еще этой глупости.
"Oh, Marie! This is unnecessary, quite unnecessary," Shatov muttered vaguely.
— О Marie! Это напрасно, совсем напрасно! — неясно бормотал Шатов.
"If so, if you are so far developed as to be able to understand that, I may allow myself to add, that if I've come straight to you now and am in your lodging, it's partly because I always thought you were far from being a scoundrel and were perhaps much better than other... blackguards!"
— А коли так, коли вы настолько развиты, что можете и это понять, то позволю себе прибавить, что если теперь обратилась прямо к вам и пришла в вашу квартиру, то отчасти и потому, что всегда считала вас далеко не подлецом, а, может быть, гораздо лучше других... мерзавцев!..
Her eyes flashed. She must have had to bear a great deal at the hands of some "blackguards."
Глаза ее засверкали Должно быть, она много перенесла кое-чего от каких-нибудь «мерзавцев».
"And please believe me, I wasn't laughing at you just now when I told you you were good. I spoke plainly, without fine phrases and I can't endure them. But that's all nonsense. I always hoped you would have sense enough not to pester me.... Enough, I am tired."
— И, пожалуйста, будьте уверены, я над вами вовсе не смеялась сейчас, заявляя вам, что вы добры. Я говорила прямо, без красноречия, да и терпеть не могу. Однако всё это вздор. Я всегда надеялась, что у вас хватит ума не надоедать... Ох, довольно, устала!
And she bent on him a long, harassed and weary gaze. Shatov stood facing her at the other end of the room, which was five paces away, and listened to her timidly with a look of new life and unwonted radiance on his face. This strong, rugged man, all bristles on the surface, was suddenly all softness and shining gladness. There was a thrill of extraordinary and unexpected feeling in his soul. Three years of separation, three years of the broken marriage had effaced nothing from his heart. And perhaps every day during those three years he had dreamed of her, of that beloved being who had once said to him, "I love you." Knowing Shatov I can say with certainty that he could never have allowed himself even to dream that a woman might say to him, "I love you." He was savagely modest and chaste, he looked on himself as a perfect monster, detested his own face as well as his character, compared himself to some freak only fit to be exhibited at fairs. Consequently he valued honesty above everything and was fanatically devoted to his convictions; he was gloomy, proud, easily moved to wrath, and sparing of words. But here was the one being who had loved him for a fortnight (that he had never doubted, never!), a being he had always considered immeasurably above him in spite of his perfectly sober understanding of her errors; a being to whom he could forgive everything, everything (of that there could be no question; indeed it was quite the other way, his idea was that he was entirely to blame); this woman, this Marya Shatov, was in his house, in his presence again... it was almost inconceivable! He was so overcome, there was so much that was terrible and at the same time so much happiness in this event that he could not, perhaps would not--perhaps was afraid to--realise the position. It was a dream. But when she looked at him with that harassed gaze he suddenly understood that this woman he loved so dearly was suffering, perhaps had been wronged. His heart went cold. He looked at her features with anguish: the first bloom of youth had long faded from this exhausted face. It's true that she was still good-looking--in his eyes a beauty, as she had always been. In reality she was a woman of twenty-five, rather strongly built, above the medium height (taller than Shatov), with abundant dark brown hair, a pale oval face, and large dark eyes now glittering with feverish brilliance. But the light-hearted, naïve and good-natured energy he had known so well in the past was replaced now by a sullen irritability and disillusionment, a sort of cynicism which was not yet habitual to her herself, and which weighed upon her. But the chief thing was that she was ill, that he could see clearly. In spite of the awe in which he stood of her he suddenly went up to her and took her by both hands.
И она поглядела на него длинным, измученным, усталым взглядом. Шатов стоял пред ней, через комнату, в пяти шагах, и робко, но как-то обновленно, с каким-то небывалым сиянием в лице ее слушал. Этот сильный и шершавый человек, постоянно шерстью вверх, вдруг весь смягчился и просветлел. В душе его задрожало что-то необычайное, совсем неожиданное. Три года разлуки, три года расторгнутого брака не вытеснили из сердца его ничего. И, может быть, каждый день в эти три года он мечтал о ней, о дорогом существе, когда-то ему сказавшем: «люблю». Зная Шатова, наверно скажу, что никогда бы он не мог допустить в себе даже мечты, чтобы какая-нибудь женщина могла сказать ему: «люблю». Он был целомудрен и стыдлив до дикости, считал себя страшным уродом, ненавидел свое лицо и свой характер, приравнивал себя к какому-то монстру, которого можно возить и показывать лишь на ярмарках. Вследствие всего этого выше всего считал честность, а убеждениям своим предавался до фанатизма, был мрачен, горд, гневлив и несловоохотлив. Но вот это единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому верил!),— существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; существо, которому он совершенно всё, всё мог простить (о том и вопроса быть не могло, а было даже нечто обратное, так что выходило по его, что он сам пред нею во всем виноват), эта женщина, эта Марья Шатова вдруг опять в его доме, опять пред ним... этого почти невозможно было понять! Он так был поражен, в этом событии заключалось для него столько чего-то страшного и вместе с тем столько счастия, что, конечно, он не мог, а может быть, не желал, боялся опомниться. Это был сон. Но когда она поглядела на него этим измученным взглядом, вдруг он понял, что это столь любимое существо страдает, может быть, обижено. Сердце его замерло. Он с болью вгляделся в ее черты: давно уже исчез с этого усталого лица блеск первой молодости. Правда, она всё еще была хороша собой — в его глазах, как и прежде, красавица. (На самом деле это была женщина лет двадцати пяти, довольно сильного сложения, росту выше среднего (выше Шатова), с темно-русыми пышными волосами, с бледным овальным лицом, большими темными глазами, теперь сверкавшими лихорадочным блеском). Но легкомысленная, наивная и простодушная прежняя энергия, столь ему знакомая, сменилась в ней угрюмою раздражительностию, разочарованием, как бы цинизмом, к которому она еще не привыкла и которым сама тяготилась. Но главное, она была больна, это разглядел он ясно. Несмотря на весь свой страх пред нею, он вдруг подошел и схватил ее за обе руки:
"Marie... you know... you are very tired, perhaps, for God's sake, don't be angry.... If you'd consent to have some tea, for instance, eh? Tea picks one up so, doesn't it? If you'd consent!"
— Marie... знаешь... ты, может быть, очень устала, ради бога, не сердись... Если бы ты согласилась, например, хоть чаю, а? Чай очень подкрепляет, а? Если бы ты согласилась!..
"Why talk about consenting! Of course I consent, what a baby you are still. Get me some if you can. How cramped you are here. How cold it is!"
— Чего тут согласилась, разумеется соглашусь, какой вы по-прежнему ребенок. Если можете, дайте. Как у вас тесно! Как у вас холодно!
"Oh, I'll get some logs for the fire directly, some logs... I've got logs." Shatov was all astir. "Logs... that is... but I'll get tea directly," he waved his hand as though with desperate determination and snatched up his cap.
— О, я сейчас дров, дров... дрова у меня есть! — весь заходил Шатов,— дрова... то есть, но... впрочем, и чаю сейчас,— махнул он рукой, как бы с отчаянною решимостию, и схватил фуражку.
"Where are you going? So you've no tea in the house?"
— Куда ж вы? Стало быть, нет дома чаю?
"There shall be, there shall be, there shall be, there shall be everything directly.... I..." he took his revolver from the shelf, "I'll sell this revolver directly... or pawn it...."
— Будет, будет, будет, сейчас будет всё... я...— Он схватил с полки револьвер. — Я продам сейчас этот револьвер... или заложу...
"What foolishness and what a time that will take! Take my money if you've nothing, there's eighty kopecks here, I think; that's all I have. This is like a madhouse."
— Что за глупости и как это долго будет! Возьмите, вот мои деньги, коли у вас нет ничего, тут восемь гривен, кажется; всё. У вас точно в помешанном доме.
"I don't want your money, I don't want it I'll be here directly, in one instant. I can manage without the revolver...."
— Не надо, не надо твоих денег, я сейчас, в один миг, я и без револьвера...
And he rushed straight to Kirillov's. This was probably two hours before the visit of Pyotr Stepanovitch and Liputin to Kirillov. Though Shatov and Kirillov lived in the same yard they hardly ever saw each other, and when they met they did not nod or speak: they had been too long "lying side by side" in America....
И он бросился прямо к Кириллову. Это было, вероятно, еще часа за два до посещения Кириллова Петром Степановичем и Липутиным. Шатов и Кириллов, жившие на одном дворе, почти не видались друг с другом, а встречаясь, не кланялись и не говорили: слишком долго уж они «пролежали» вместе в Америке.
"Kirillov, you always have tea; have you got tea and a samovar?"
— Кириллов, у вас всегда чай; есть у вас чай и самовар?
Kirillov, who was walking up and down the room, as he was in the habit of doing all night, stopped and looked intently at his hurried visitor, though without much surprise.
Кириллов, ходивший по комнате (по обыкновению своему, всю ночь из угла в угол), вдруг остановился и пристально посмотрел на вбежавшего, впрочем без особого удивления.
"I've got tea and sugar and a samovar. But there's no need of the samovar, the tea is hot. Sit down and simply drink it."
— Чай есть, сахар есть и самовар есть. Но самовара не надо, чай горячий. Садитесь и пейте просто.
"Kirillov, we lay side by side in America.... My wife has come to me ... I... give me the tea.... I shall want the samovar."
— Кириллов, мы вместе лежали в Америке... Ко мне пришла жена... Я... Давайте чаю... Надо самовар.
"If your wife is here you want the samovar. But take it later. I've two. And now take the teapot from the table. It's hot, boiling hot. Take everything, take the sugar, all of it. Bread... there's plenty of bread; all of it. There's some veal. I've a rouble."
— Если жена, то надо самовар. Но самовар после. У меня два. А теперь берите со стола чайник. Горячий, самый горячий. Берите всё; берите сахар; весь. Хлеб... Хлеба много; весь. Есть телятина. Денег рубль.
"Give it me, friend, I'll pay it back to-morrow! Ach, Kirillov!"
— Давай, друг, отдам завтра! Ах, Кириллов!
"Is it the same wife who was in Switzerland? That's a good thing. And your running in like this, that's a good thing too."
— Это та жена, которая в Швейцарии? Это хорошо. И то, что вы так вбежали, тоже хорошо.
"Kirillov!" cried Shatov, taking the teapot under his arm and carrying the bread and sugar in both hands. "Kirillov, if... if you could get rid of your dreadful fancies and give up your atheistic ravings... oh, what a man you'd be, Kirillov!"
— Кириллов! — вскричал Шатов, захватывая под локоть чайник, а в обе руки сахар и хлеб,— Кириллов! Если б... если б вы могли отказаться от ваших ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред... о, какой бы вы были человек, Кириллов!
"One can see you love your wife after Switzerland. It's a good thing you do--after Switzerland. When you want tea, come again. You can come all night, I don't sleep at all. There'll be a samovar. Take the rouble, here it is. Go to your wife, I'll stay here and think about you and your wife."
— Видно, что вы любите жену после Швейцарии. Это хорошо, если после Швейцарии. Когда надо чаю, приходите опять. Приходите всю ночь, я не сплю совсем. Самовар будет. Берите рубль, вот. Ступайте к жене, я останусь и буду думать о вас и о вашей жене.
Marya Shatov was unmistakably pleased at her husband's haste and fell upon the tea almost greedily, but there was no need to run for the samovar; she drank only half a cup and swallowed a tiny piece of bread. The veal she refused with disgust and irritation.
Марья Шатова была видимо довольна поспешностию и почти с жадностию принялась за чай, но за самоваром бежать не понадобилось: она выпила всего полчашки и проглотила лишь крошечный кусочек хлебца. От телятины брезгливо и раздражительно отказалась.
"You are ill, Marie, all this is a sign of illness," Shatov remarked timidly as he waited upon her.
— Ты больна, Marie, всё это так в тебе болезненно...— робко заметил Шатов, робко около нее ухаживая.
"Of course I'm ill, please sit down. Where did you get the tea if you haven't any?"
— Конечно, больна, пожалуйста, сядьте. Где вы взяли чай, если не было?
Shatov told her about Kirillov briefly. She had heard something of him.
Шатов рассказал про Кириллова, слегка, вкратце. Она кое-что про него слышала.
"I know he is mad; say no more, please; there are plenty of fools. So you've been in America? I heard, you wrote."
— Знаю, что сумасшедший; пожалуйста, довольно; мало, что ли, дураков? Так вы были в Америке? Слышала, вы писали.
"Yes, I... I wrote to you in Paris."
— Да, я... в Париж писал.
"Enough, please talk of something else. Are you a Slavophil in your convictions?"
— Довольно, и пожалуйста, о чем-нибудь другом. Вы по убеждениям славянофил?
"I... I am not exactly.... Since I cannot be a Russian, I became a Slavophil." He smiled a wry smile with the effort of one who feels he has made a strained and inappropriate jest.
— Я... я не то что... За невозможностию быть русским стал славянофилом,— криво усмехнулся он, с натугой человека, сострившего некстати и через силу.
"Why, aren't you a Russian?"
— А вы не русский?
"No, I'm not."
— Нет, не русский.
"Well, that's all foolishness. Do sit down, I entreat you. Why are you all over the place? Do you think I am lightheaded? Perhaps I shall be. You say there are only you two in the house."
— Ну, всё это глупости. Сядьте, прошу вас, наконец. Что вы всё туда-сюда? Вы думаете, я в бреду? Может, и буду в бреду. Вы говорите, вас только двое в доме?
"Yes.... Downstairs..."
— Двое... внизу...
"And both such clever people. What is there downstairs? You said downstairs?"
— И всё таких умных. Что внизу? Вы сказали внизу?
"No, nothing."
— Нет, ничего.
"Why nothing? I want to know."
— Что ничего? Я хочу знать.
"I only meant to say that now we are only two in the yard, but that the Lebyadkins used to live downstairs...."
— Я только хотел сказать, что мы тут теперь двое во дворе, а внизу прежде жили Лебядкины...
"That woman who was murdered last night?" she started suddenly. "I heard of it. I heard of it as soon as I arrived. There was a fire here, wasn't there?"
— Это та, которую сегодня ночью зарезали? — вскинулась она вдруг.— Слышала. Только что приехала, слышала. У вас был пожар?
"Yes, Marie, yes, and perhaps I am doing a scoundrelly thing this moment in forgiving the scoundrels...." He stood up suddenly and paced about the room, raising his arms as though in a frenzy.
— Да, Marie, да, и, может быть, я делаю страшную подлость в сию минуту, что прощаю подлецов...— встал он вдруг и зашагал по комнате, подняв вверх руки как бы в исступлении.
But Marie had not quite understood him. She heard his answers inattentively; she asked questions but did not listen.
Но Marie не совсем поняла его. Она слушала ответы рассеянно; она спрашивала, а не слушала.
"Fine things are being done among you! Oh, how contemptible it all is! What scoundrels men all are! But do sit down, I beg you, oh, how you exasperate me!" and she let her head sink on the pillow, exhausted.
— Славные дела у вас делаются. Ох, как всё подло! Какие все подлецы! Да сядьте же, прошу вас, наконец, о, как вы меня раздражаете! — и в изнеможении она опустилась головой на подушку.
"Marie, I won't.... Perhaps you'll lie down, Marie?" She made no answer and closed her eyes helplessly. Her pale face looked death-like. She fell asleep almost instantly. Shatov looked round, snuffed the candle, looked uneasily at her face once more, pressed his hands tight in front of him and walked on tiptoe out of the room into the passage. At the top of the stairs he stood in the corner with his face to the wall and remained so for ten minutes without sound or movement. He would have stood there longer, but he suddenly caught the sound of soft cautious steps below. Someone was coming up the stairs. Shatov remembered he had forgotten to fasten the gate.
— Marie, я не буду... Ты, может быть, прилегла бы, Marie? Она не ответила и в бессилии закрыла глаза. Бледное ее лицо стало точно у мертвой. Она заснула почти мгновенно. Шатов посмотрел кругом, поправил свечу, посмотрел еще раз в беспокойстве на ее лицо, крепко сжал пред собой руки и на цыпочках вышел из комнаты в сени. На верху лестницы он уперся лицом в угол и простоял так минут десять, безмолвно и недвижимо. Простоял бы и дольше, но вдруг внизу послышались тихие, осторожные шаги. Кто-то подымался вверх. Шатов вспомнил, что забыл запереть калитку.
"Who's there?" he asked in a whisper. The unknown visitor went on slowly mounting the stairs without answering. When he reached the top he stood still; it was impossible to see his face in the dark; suddenly Shatov heard the cautious question:
— Кто тут? — спросил он шепотом. Незнакомый посетитель подымался не спеша и не отвечая. Взойдя наверх, остановился; рассмотреть его было в темноте невозможно; вдруг послышался его осторожный вопрос:
"Ivan Shatov?"
— Иван Шатов?
Shatov said who he was, but at once held out his hand to check his advance. The latter took his hand, and Shatov shuddered as though he had touched some terrible reptile.
Шатов назвал себя, но немедленно протянул руку, чтоб остановить его; но тот сам схватил его за руку и — Шатов вздрогнул, как бы прикоснувшись к какому-то страшному гаду.
"Stand here," he whispered quickly. "Don't go in, I can't receive you just now. My wife has come back. I'll fetch the candle."
— Стойте здесь,— быстро прошептал он,— не входите, я не могу вас теперь принять. Ко мне воротилась жена. Я вынесу свечу.
When he returned with the candle he found a young officer standing there; he did not know his name but he had seen him before.
Когда он воротился со свечкой, стоял какой-то молоденький офицерик; имени его он не знал, но где-то видел.
"Erkel," said the lad, introducing himself. "You've seen me at Virginsky's."
— Эркель,— отрекомендовался тот.— Видели меня у Виргинского.
"I remember; you sat writing. Listen," said Shatov in sudden excitement, going up to him frantically, but still talking in a whisper. "You gave me a sign just now when you took my hand. But you know I can treat all these signals with contempt! I don't acknowledge them.... I don't want them.... I can throw you downstairs this minute, do you know that?"
— Помню; вы сидели и писали. Слушайте,— вскипел вдруг Шатов, исступленно подступая к нему, но говоря по-прежнему шепотом,— вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили мою руку. Но знайте, я могу наплевать на все эти знаки! Я не признаю... не хочу... Я могу вас спустить сейчас с лестницы, знаете вы это?
"No, I know nothing about that and I don't know what you are in such a rage about," the visitor answered without malice and almost ingenuously. "I have only to give you a message, and that's what I've come for, being particularly anxious not to lose time. You have a printing press which does not belong to you, and of which you are bound to give an account, as you know yourself. I have received instructions to request you to give it up to-morrow at seven o'clock in the evening to Liputin. I have been instructed to tell you also that nothing more will be asked of you."
— Нет, я этого ничего не знаю и совсем не знаю, за что вы так рассердились,— незлобиво и почти простодушно ответил гость.— Я имею только передать вам нечто и за тем пришел, главное не желая терять времени. У вас станок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчетом, как знаете сами. Мне велено потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов пополудни, Липутину. Кроме того, велено сообщить, что более от вас ничего никогда не потребуется.
"Absolutely nothing. Your request is granted, and you are struck off our list. I was instructed to tell you that positively."
— Совершенно ничего. Ваша просьба исполняется, и вы навсегда устранены. Это положительно мне велено вам сообщить.
"Who instructed you to tell me?"
— Кто велел сообщить?
"Those who told me the sign."
— Те, которые передали мне знак.
"Have you come from abroad?"
— Вы из-за границы?
"I... I think that's no matter to you."
— Это... это, я думаю, для вас безразлично.
"Oh, hang it! Why didn't you come before if you were told to?"
— Э, черт! А почему вы раньше не приходили, если вам велено?
"I followed certain instructions and was not alone."
— Я следовал некоторым инструкциям и был не один.
"I understand, I understand that you were not alone. Eh... hang it! But why didn't Liputin come himself?"
— Понимаю, понимаю, что были не один. Э... черт! А зачем Липутин сам не пришел?
"So I shall come for you to-morrow at exactly six o'clock in the evening, and we'll go there on foot. There will be no one there but us three."
— Итак, я явлюсь за вами завтра ровно в шесть часов вечера, и пойдем туда пешком. Кроме нас троих, никого не будет.
"Will Verhovensky be there?"
— Верховенский будет?
"No, he won't. Verhovensky is leaving the town at eleven o'clock to-morrow morning."
— Нет, его не будет. Верховенский уезжает завтра поутру из города, в одиннадцать часов.
"Just what I thought!" Shatov whispered furiously, and he struck his fist on his hip. "He's run off, the sneak!"
— Так я и думал,— бешено прошептал Шатов и стукнул себя кулаком по бедру,— бежал, каналья!
He sank into agitated reflection. Erkel looked intently at him and waited in silence.
Он взволнованно задумался. Эркель пристально смотрел на него, молчал и ждал.
"But how will you take it? You can't simply pick it up in your hands and carry it."
— Как же вы возьмете? Ведь это нельзя зараз взять в руки и унести.
"There will be no need to. You'll simply point out the place and we'll just make sure that it really is buried there. We only know whereabouts the place is, we don't know the place itself. And have you pointed the place out to anyone else yet?"
— Да и не нужно будет. Вы только укажете место, а мы только удостоверимся, что действительно тут зарыто. Мы ведь знаем только, где это место, самого места не знаем. А вы разве указывали еще кому-нибудь место?
Shatov looked at him.
Шатов посмотрел на него.
"You, you, a chit of a boy like you, a silly boy like you, you too have got caught in that net like a sheep? Yes, that's just the young blood they want! Well, go along. E-ech! that scoundrel's taken you all in and run away."
— Вы-то, вы-то, такой мальчишка,— такой глупенький мальчишка,— вы тоже туда влезли с головой, как баран? Э, да им и надо этакого соку! Ну, ступайте! Э-эх! Тот подлец вас всех надул и бежал.
Erkel looked at him serenely and calmly but did not seem to understand.
Эркель смотрел ясно и спокойно, но как будто не понимал.
"Verhovensky, Verhovensky has run away!" Shatov growled fiercely.
— Верховенский бежал, Верховенский! — яростно проскрежетал Шатов.
"But he is still here, he is not gone away. He is not going till to-morrow," Erkel observed softly and persuasively. "I particularly begged him to be present as a witness; my instructions all referred to him (he explained frankly like a young and inexperienced boy). But I regret to say he did not agree on the ground of his departure, and he really is in a hurry."
— Да ведь он еще здесь, не уехал. Он только завтра уедет,— мягко и убедительно заметил Эркель.— Я его особенно приглашал присутствовать в качестве свидетеля; к нему моя вся инструкция была (соткровенничал он как молоденький неопытный мальчик). Но он, к сожалению, не согласился, под предлогом отъезда; да и в самом деле что-то спешит.
Shatov glanced compassionately at the simple youth again, but suddenly gave a gesture of despair as though he thought "they are not worth pitying."
Шатов еще раз сожалительно вскинул глазами на простачка, но вдруг махнул рукой, как бы подумав: «Стоит жалеть-то».
"All right, I'll come," he cut him short. "And now get away, be off."
— Хорошо, приду,— оборвал он вдруг,— а теперь убирайтесь, марш!
"So I'll come for you at six o'clock punctually." Erkel made a courteous bow and walked deliberately downstairs.
— Итак, я ровно в шесть часов,— вежливо поклонился Эркель и не спеша пошел с лестницы.
"Little fool!" Shatov could not help shouting after him from the top.
— Дурачок! — не утерпел крикнуть ему вслед с верху лестницы Шатов.
"What is it?" responded the lad from the bottom.
— Что-с? — отозвался тот уже снизу.
"Nothing, you can go."
— Ничего, ступайте.
"I thought you said something."
— Я думал, вы что-то сказали.