He first went home, and carefully, without haste, packed his trunk. At six o'clock in the morning there was a special train from the town. This early morning express only ran once a week, and was only a recent experiment. Though Pyotr Stepanovitch had told the members of the quintet that he was only going to be away for a short time in the neighbourhood, his intentions, as appeared later, were in reality very different. Having finished packing, he settled accounts with his landlady to whom he had previously given notice of his departure, and drove in a cab to Erkel's lodgings, near the station. And then just upon one o'clock at night he walked to Kirillov's, approaching as before by Fedka's secret way.
Он сначала зашел к себе и аккуратно, не торопясь, уложил свой чемодан. Утром в шесть часов отправлялся экстренный поезд. Этот ранний экстренный поезд приходился лишь раз в неделю и установлен был очень недавно, пока лишь в виде пробы. Петр Степанович хотя и предупредил наших, что на время удаляется будто бы в уезд, но, как оказалось впоследствии, намерения его были совсем другие. Кончив с чемоданом, он рассчитался с хозяйкой, предуведомленною им заранее, и переехал на извозчике к Эркелю, жившему близко от вокзала. А затем уже, примерно в исходе первого часа ночи, направился к Кириллову, к которому проникнул опять через потаенный Федькин ход.
Pyotr Stepanovitch was in a painful state of mind. Apart from other extremely grave reasons for dissatisfaction (he was still unable to learn anything of Stavrogin), he had, it seems--for I cannot assert it for a fact--received in the course of that day, probably from Petersburg, secret information of a danger awaiting him in the immediate future. There are, of course, many legends in the town relating to this period; but if any facts were known, it was only to those immediately concerned. I can only surmise as my own conjecture that Pyotr Stepanovitch may well have had affairs going on in other neighbourhoods as well as in our town, so that he really may have received such a warning. I am convinced, indeed, in spite of Liputin's cynical and despairing doubts, that he really had two or three other quintets; for instance, in Petersburg and Moscow, and if not quintets at least colleagues and correspondents, and possibly was in very curious relations with them. Not more than three days after his departure an order for his immediate arrest arrived from Petersburg--whether in connection with what had happened among us, or elsewhere, I don't know. This order only served to increase the overwhelming, almost panic terror which suddenly came upon our local authorities and the society of the town, till then so persistently frivolous in its attitude, on the discovery of the mysterious and portentous murder of the student Shatov--the climax of the long series of senseless actions in our midst--as well as the extremely mysterious circumstances that accompanied that murder. But the order came too late: Pyotr Stepanovitch was already in Petersburg, living under another name, and, learning what was going on, he made haste to make his escape abroad.... But I am anticipating in a shocking way.
Настроение духа Петра Степановича было ужасное. Кроме других чрезвычайно важных для него неудовольствий (он всё еще ничего не мог узнать о Ставрогине), он, как кажется — ибо не могу утверждать наверно,— получил в течение дня откуда-то (вероятнее всего из Петербурга) одно секретное уведомление о некоторой опасности, в скором времени его ожидающей. Конечно, об этом времени у нас в городе ходит теперь очень много легенд; но если и известно что-нибудь наверное, то разве тем, кому о том знать надлежит. Я же лишь полагаю в собственном моем мнении, что у Петра Степановича могли быть где-нибудь дела и кроме нашего города, так что он действительно мог получать уведомления. Я даже убежден, вопреки циническому и отчаянному сомнению Липутина, что пятерок у него могло быть действительно две-три и кроме нашей, например в столицах; а если не пятерки, то связи и сношения — и, может быть, даже очень курьезные. Не более как три дня спустя по его отъезде у нас в городе получено было из столицы приказание немедленно заарестовать его — за какие собственно дела, наши или другие,— не знаю. Этот приказ подоспел тогда как раз, чтоб усилить то потрясающее впечатление страха, почти мистического, вдруг овладевшего нашим начальством и упорно дотоле легкомысленным обществом, по обнаружении таинственного и многознаменательного убийства студента Шатова,— убийства, восполнившего меру наших нелепостей,— и чрезвычайно загадочных сопровождавших этот случай обстоятельств. Но приказ опоздал: Петр Степанович находился уже тогда в Петербурге, под чужим именем, где, пронюхав, в чем дело, мигом проскользнул за границу... Впрочем, я ужасно ушел вперед.
He went in to Kirillov, looking ill-humoured and quarrelsome. Apart from the real task before him, he felt, as it were, tempted to satisfy some personal grudge, to avenge himself on Kirillov for something. Kirillov seemed pleased to see him; he had evidently been expecting him a long time with painful impatience. His face was paler than usual; there was a fixed and heavy look in his black eyes.
Он вошел к Кириллову, имея вид злобный и задорный. Ему как будто хотелось, кроме главного дела, что-то еще лично сорвать с Кириллова, что-то выместить на нем. Кириллов как бы обрадовался его приходу; видно было, что он ужасно долго и с болезненным нетерпением его ожидал. Лицо его было бледнее обыкновенного, взгляд черных глаз тяжелый и неподвижный.
"I thought you weren't coming," he brought out drearily from his corner of the sofa, from which he had not, however, moved to greet him. Pyotr Stepanovitch stood before him and, before uttering a word, looked intently at his face.
— Я думал, не придете,— тяжело проговорил он из угла дивана, откуда, впрочем, не шевельнулся навстречу. Петр Степанович стал пред ним и, прежде всякого слова, пристально вгляделся в его лицо.
"Everything is in order, then, and we are not drawing back from our resolution. Bravo!" He smiled an offensively patronising smile. "But, after all," he added with unpleasant jocosity, "if I am behind my time, it's not for you to complain: I made you a present of three hours."
— Значит, все в порядке, и мы от нашего намерения не отступим, молодец! — улыбнулся он обидно-покровительственною улыбкой.— Ну так что ж,— прибавил он со скверною шутливостью,— если и опоздал, не вам жаловаться: вам же три часа подарил.
"I don't want extra hours as a present from you, and you can't make me a present... you fool!"
— Я не хочу от вас лишних часов в подарок, и ты не можешь дарить мне... дурак!
"What?" Pyotr Stepanovitch was startled, but instantly controlled himself. "What huffiness! So we are in a savage temper?" he rapped out, still with the same offensive superciliousness. "At such a moment composure is what you need. The best thing you can do is to consider yourself a Columbus and me a mouse, and not to take offence at anything I say. I gave you that advice yesterday."
— Как? — вздрогнул было Петр Степанович, но мигом овладел собой,— вот обидчивость! Э, да мы в ярости? — отчеканил он все с тем же видом обидного высокомерия.— В такой момент нужно бы скорее спокойствие. Лучше всего считать теперь себя за Колумба, а на меня смотреть как на мышь и мной не обижаться. Я это вчера рекомендовал.
"I don't want to look upon you as a mouse."
— Я не хочу смотреть на тебя как на мышь.
"What's that, a compliment? But the tea is cold--and that shows that everything is topsy-turvy. Bah! But I see something in the window, on a plate." He went to the window. "Oh oh, boiled chicken and rice!... But why haven't you begun upon it yet? So we are in such a state of mind that even chicken..."
— Это что же, комплимент? А впрочем, и чай холодный,— значит, всё вверх дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то примечаю там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом курица!.. Но почему ж до сих пор не початая? Стало быть, мы находились в таком настроении духа, что даже и курицу...
"I've dined, and it's not your business. Hold your tongue!"
— Я ел, и не ваше дело; молчите!
"Oh, of course; besides, it's no consequence--though for me at the moment it is of consequence. Only fancy, I scarcely had any dinner, and so if, as I suppose, that chicken is not wanted now... eh?"
— О, конечно, и притом всё равно. Но для меня-то оно теперь не равно: вообразите, совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица, как полагаю, уже не нужна... а?
"Eat it if you can."
— Ешьте, если можете.
"Thank you, and then I'll have tea."
— Вот благодарю, а потом и чаю.
He instantly settled himself at the other end of the sofa and fell upon the chicken with extraordinary greediness; at the same time he kept a constant watch on his victim. Kirillov looked at him fixedly with angry aversion, as though unable to tear himself away.
Он мигом устроился за столом на другом конце дивана и с чрезвычайною жадностью накинулся на кушанье; но в то же время каждый миг наблюдал свою жертву. Кириллов с злобным отвращением глядел на него неподвижно, словно не в силах оторваться.
"I say, though," Pyotr Stepanovitch fired off suddenly, while he still went on eating, "what about our business? We are not crying off, are we? How about that document?"
— Однако,— вскинулся вдруг Петр Степанович, продолжая есть,— однако о деле-то? Так мы не отступим, а? А бумажка?
"I've decided in the night that it's nothing to me. I'll write it. About the manifestoes?"
— Я определил в эту ночь, что мне всё равно. Напишу О прокламациях?
"Yes, about the manifestoes too. But I'll dictate it. Of course, that's nothing to you. Can you possibly mind what's in the letter at such a moment?"
— Да, и о прокламациях. Я, впрочем, продиктую. Вам ведь всё равно. Неужели вас могло бы беспокоить содержание в такую минуту?
"That's not your business."
— Не твое дело.
"It's not mine, of course. It need only be a few lines, though: that you and Shatov distributed the manifestoes and with the help of Fedka, who hid in your lodgings. This last point about Fedka and your lodgings is very important--the most important of all, indeed. You see, I am talking to you quite openly."
— Не мое, конечно. Впрочем, всего только несколько строк: что вы с Шатовым разбрасывали прокламации, между прочим с помощью Федьки, скрывавшегося в вашей квартире. Этот последний пункт о Федьке и о квартире весьма важный, самый даже важный. Видите, я совершенно с вами откровенен.
"Shatov? Why Shatov? I won't mention Shatov for anything."
— Шатова? Зачем Шатова? Ни за что про Шатова.
"What next! What is it to you? You can't hurt him now."
— Вот еще, вам-то что? Повредить ему уже не можете.
"His wife has come back to him. She has waked up and has sent to ask me where he is."
— К. нему жена пришла. Она проснулась и присылала у меня: где он?
"She has sent to ask you where he is? H'm... that's unfortunate. She may send again; no one ought to know I am here."
— Она к вам присылала справиться, где он? Гм, это неладно. Пожалуй, опять пришлет; никто не должен знать, что я тут...
Pyotr Stepanovitch was uneasy.
Петр Степанович забеспокоился.
"She won't know, she's gone to sleep again. There's a midwife with her, Arina Virginsky."
— Она не узнает, спит опять; у ней бабка_,_Арина Виргинская.
"So that's how it was.... She won't overhear, I suppose? I say, you'd better shut the front door."
— То-то и... не услышит, я думаю? Знаете, запереть бы крыльцо.
"She won't overhear anything. And if Shatov comes I'll hide you in another room."
— Ничего не услышит. А Шатов если придет, я вас спрячу в ту комнату.
"Shatov won't come; and you must write that you quarrelled with him because he turned traitor and informed the police... this evening... and caused his death."
— Шатов не придет; и вы напишете, что вы поссорились за предательство и донос... нынче вечером... и причиной его смерти.
"He is dead!" cried Kirillov, jumping up from the sofa.
— Он умер! — вскричал Кириллов, вскакивая с дивана.
"He died at seven o'clock this evening, or rather, at seven o'clock yesterday evening, and now it's one o'clock."
— Сегодня в восьмом часу вечера или, лучше, вчера в восьмом часу вечера, а теперь уже первый час.
"You have killed him!... And I foresaw it yesterday!"
— Это ты убил его!.. И я это вчера предвидел!
"No doubt you did! With this revolver here." (He drew out his revolver as though to show it, but did not put it back again and still held it in his right hand as though in readiness.) "You are a strange man, though, Kirillov; you knew yourself that the stupid fellow was bound to end like this. What was there to foresee in that? I made that as plain as possible over and over again. Shatov was meaning to betray us; I was watching him, and it could not be left like that. And you too had instructions to watch him; you told me so yourself three weeks ago...."
— Еще бы не предвидеть! Вот из этого револьвера (он вынул револьвер, по-видимому показать, но уже не спрятал его более, а продолжал держать в правой руке, как бы наготове).— Странный вы, однако, человек, Кириллов, ведь вы сами знали, что этим должно было кончиться с этим глупым человеком. Чего же тут еще предвидеть? Я вам в рот разжевывал несколько раз. Шатов готовил донос: я следил; оставить никак нельзя было. Да и вам дана была инструкция следить; вы же сами сообщали мне недели три тому...
"Hold your tongue! You've done this because he spat in your face in Geneva!"
— Молчи! Это ты его за то, что он тебе в Женеве плюнул в лицо!
"For that and for other things too--for many other things; not from spite, however. Why do you jump up? Why look like that? Oh oh, so that's it, is it?"
— И за то и еще за другое. За многое другое; впрочем, без всякой злобы. Чего же вскакивать? Чего же фигуры-то строить? Ого! Да мы вот как!..
He jumped up and held out his revolver before him. Kirillov had suddenly snatched up from the window his revolver, which had been loaded and put ready since the morning. Pyotr Stepanovitch took up his position and aimed his weapon at Kirillov. The latter laughed angrily.
Он вскочил и поднял пред собою револьвер. Дело в том, что Кириллов вдруг захватил с окна свой револьвер, еще с утра заготовленный и заряженный. Петр Степанович стал в позицию и навел свое оружие на Кириллова. Тот злобно рассмеялся.
"Confess, you scoundrel, that you brought your revolver because I might shoot you.... But I shan't shoot you... though... though..."
— Признайся, подлец, что ты взял револьвер потому, что я застрелю тебя... Но я тебя не застрелю... хотя... хотя...
And again he turned his revolver upon Pyotr Stepanovitch, as it were rehearsing, as though unable to deny himself the pleasure of imagining how he would shoot him. Pyotr Stepanovitch, holding his ground, waited for him, waited for him till the last minute without pulling the trigger, at the risk of being the first to get a bullet in his head: it might well be expected of "the maniac." But at last "the maniac" dropped his hand, gasping and trembling and unable to speak.
И он опять навел свой револьвер на Петра Степановича, как бы примериваясь, как бы не в силах отказаться от наслаждения представить себе, как бы он застрелил его. Петр Степанович, всё в позиции, выжидал, выжидал до последнего мгновения, не спуская курка, рискуя сам прежде получить пулю в лоб: от «маньяка» могло статься. Но «маньяк» наконец опустил руку, задыхаясь и дрожа и не в силах будучи говорить.
"You've played your little game and that's enough." Pyotr Stepanovitch, too, dropped his weapon. "I knew it was only a game; only you ran a risk, let me tell you: I might have fired."
— Поиграли и довольно,— опустил оружие и Петр Степанович.— Я так и знал, что вы играете; только, знаете, вы рисковали: я мог спустить.
And he sat down on the sofa with a fair show of composure and poured himself out some tea, though his hand trembled a little. Kirillov laid his revolver on the table and began walking up and down.
И он довольно спокойно уселся на диван и налил себе чаю, несколько трепетавшею, впрочем, рукой. Кириллов положил револьвер на стол и стал ходить взад и вперед.
"I won't write that I killed Shatov... and I won't write anything now. You won't have a document!"
— Я не напишу, что убил Шатова и... ничего теперь не напишу. Не будет бумаги!
"No, you won't."
— Не будет.
"What meanness and what stupidity!" Pyotr Stepanovitch turned green with resentment. "I foresaw it, though. You've not taken me by surprise, let me tell you. As you please, however. If I could make you do it by force, I would. You are a scoundrel, though." Pyotr Stepanovitch was more and more carried away and unable to restrain himself. "You asked us for money out there and promised us no end of things.... I won't go away with nothing, however: I'll see you put the bullet through your brains first, anyway."
— Что за подлость и что за глупость! — позеленел от злости Петр Степанович.— Я, впрочем, это предчувствовал. Знайте, что вы меня не берете врасплох. Как хотите, однако. Если б я мог вас заставить силой, то я бы заставил. Вы, впрочем, подлец,— всё больше и больше не мог вытерпеть Петр Степанович.— Вы тогда у нас денег просили и наобещали три короба... Только я все-таки не выйду без результата, увижу по крайней мере, как вы сами-то себе лоб раскроите.
"I want you to go away at once." Kirillov stood firmly before him.
— Я хочу, чтобы ты вышел сейчас,— твердо остановился против него Кириллов.
"No, that's impossible." Pyotr Stepanovitch took up his revolver again. "Now in your spite and cowardice you may think fit to put it off and to turn traitor to-morrow, so as to get money again; they'll pay you for that, of course. Damn it all, fellows like you are capable of anything! Only don't trouble yourself; I've provided for all contingencies: I am not going till I've dashed your brains out with this revolver, as I did to that scoundrel Shatov, if you are afraid to do it yourself and put off your intention, damn you!"
— Нет, уж это никак-с,— схватился опять за револьвер Петр Степанович,— теперь, пожалуй, вам со злобы и с трусости вздумается всё отложить и завтра пойти, донести, чтоб опять деньжонок добыть; за это ведь заплатят. Черт вас возьми, таких людишек, как вы, на всё хватит! Только не беспокойтесь, я всё предвидел: я не уйду, не раскроив вам черепа из этого револьвера, как подлецу Шатову, если вы сами струсите и намерение отложите, черт вас дери!
"You are set on seeing my blood, too?"
— Тебе хочется непременно видеть и мою кровь?
"I am not acting from spite; let me tell you, it's nothing to me. I am doing it to be at ease about the cause. One can't rely on men; you see that for yourself. I don't understand what fancy possesses you to put yourself to death. It wasn't my idea; you thought of it yourself before I appeared, and talked of your intention to the committee abroad before you said anything to me. And you know, no one has forced it out of you; no one of them knew you, but you came to confide in them yourself, from sentimentalism. And what's to be done if a plan of action here, which can't be altered now, was founded upon that with your consent and upon your suggestion?... your suggestion, mind that! You have put yourself in a position in which you know too much. If you are an ass and go off to-morrow to inform the police, that would be rather a disadvantage to us; what do you think about it? Yes, you've bound yourself; you've given your word, you've taken money. That you can't deny...."
— Я не по злобе, поймите; мне всё равно. Я потому, чтобы быть спокойным за наше дело. На человека положиться нельзя, сами видите. Я ничего не понимаю, в чем у вас там фантазия себя умертвить. Не я это вам выдумал, а вы сами еще прежде меня и заявили об этом первоначально не мне, а членам за границей. И заметьте, никто из них у вас не выпытывал, никто из них вас и не знал совсем, а сами вы пришли откровенничать, из чувствительности. Ну что ж делать, если на этом был тогда же основан, с вашего же согласия и предложения (заметьте это себе: предложения!), некоторый план здешних действий, которого теперь изменить уже никак нельзя. Вы так себя теперь поставили, что уже слишком много знаете лишнего. Если сбрендите и завтра доносить отправитесь, так ведь это, пожалуй, нам и невыгодно будет, как вы об этом думаете? Нет-с; вы обязались, вы слово дали, деньги взяли. Этого вы никак не можете отрицать...
Pyotr Stepanovitch was much excited, but for some time past Kirillov had not been listening. He paced up and down the room, lost in thought again.
Петр Степанович сильно разгорячился, но Кириллов давно уж не слушал. Он опять в задумчивости шагал по комнате.
"I am sorry for Shatov," he said, stopping before Pyotr Stepanovitch again. "Why so? I am sorry, if that's all, and do you suppose..."
— Мне жаль Шатова,— сказал он, снова останавливаясь пред Петром Степановичем. — Да ведь и мне жаль, пожалуй, и неужто...
"Hold your tongue, you scoundrel," roared Kirillov, making an alarming and unmistakable movement; "I'll kill you."
— Молчи, подлец! — заревел Кириллов, сделав страшное и недвусмысленное движение,— убью!
"There, there, there! I told a lie, I admit it; I am not sorry at all. Come, that's enough, that's enough." Pyotr Stepanovitch started up apprehensively, putting out his hand.
— Ну, ну, ну, солгал, согласен, вовсе не жаль; ну довольно же, довольно! — опасливо привскочил, выставив вперед руку, Петр Степанович.
Kirillov subsided and began walking up and down again.
Кириллов вдруг утих и опять зашагал.
"I won't put it off; I want to kill myself now: all are scoundrels."
— Я не отложу; я именно теперь хочу умертвить себя: все подлецы!
"Well, that's an idea; of course all are scoundrels; and since life is a beastly thing for a decent man..."
— Ну вот это идея; конечно, все подлецы, и так как на свете порядочному человеку мерзко, то...
"Fool, I am just such a scoundrel as you, as all, not a decent man. There's never been a decent man anywhere."
— Дурак, я тоже такой подлец, как ты, как все, а не порядочный. Порядочного нигде не было.
"He's guessed the truth at last! Can you, Kirillov, with your sense, have failed to see till now that all men are alike, that there are none better or worse, only some are stupider, than others, and that if all are scoundrels (which is nonsense, though) there oughtn't to be any people that are not?"
— Наконец-то догадался. Неужели вы до сих пор не понимали, Кириллов, с вашим умом, что все одни и те же, что нет ни лучше, ни хуже, а только умнее и глупее, и что если все подлецы (что, впрочем, вздор), то, стало быть, и не должно быть неподлеца?
"Ah! Why, you are really in earnest?" Kirillov looked at him with some wonder. "You speak with heat and simply.... Can it be that even fellows like you have convictions?"
— А! Да ты в самом деле не смеешься? — с некоторым удивлением посмотрел Кириллов.— Ты с жаром и просто... Неужто у таких, как ты, убеждения?
"Kirillov, I've never been able to understand why you mean to kill yourself. I only know it's from conviction... strong conviction. But if you feel a yearning to express yourself, so to say, I am at your service.... Only you must think of the time."
— Кириллов, я никогда не мог понять, за что вы хотите убить себя. Я знаю только, что из убеждения... из твердого. Но если вы чувствуете потребность, так сказать, излить себя, я к вашим услугам... Только надо иметь в виду время...
"What time is it?"
— Который час?
"Oh oh, just two." Pyotr Stepanovitch looked at his watch and lighted a cigarette.
— Ого, ровно два,— посмотрел на часы Петр Степанович и закурил папиросу.
"It seems we can come to terms after all," he reflected.
«Кажется, еще можно сговориться»,— подумал он про себя.
"I've nothing to say to you," muttered Kirillov.
— Мне нечего тебе говорить,— пробормотал Кириллов.
"I remember that something about God comes into it... you explained it to me once--twice, in fact. If you stopped yourself, you become God; that's it, isn't it?"
— Я помню, что тут что-то о боге... ведь вы раз мне объясняли; даже два раза. Если вы застрелитесь, то вы станете богом, кажется так?
"Yes, I become God."
— Да, я стану богом.
Pyotr Stepanovitch did not even smile; he waited. Kirillov looked at him subtly.
Петр Степанович даже не улыбнулся; он ждал; Кириллов тонко посмотрел на него.
"You are a political impostor and intriguer. You want to lead me on into philosophy and enthusiasm and to bring about a reconciliation so as to disperse my anger, and then, when I am reconciled with you, beg from me a note to say I killed Shatov."
— Вы политический обманщик и интриган, вы хотите свести меня на философию и на восторг и произвести примирение, чтобы разогнать гнев, и, когда помирюсь, упросить записку, что я убил Шатова.
Pyotr Stepanovitch answered with almost natural frankness.
Петр Степанович ответил почти с натуральным простодушием:
"Well, supposing I am such a scoundrel. But at the last moments does that matter to you, Kirillov? What are we quarrelling about? Tell me, please. You are one sort of man and I am another--what of it? And what's more, we are both of us..."
— Ну, пусть я такой подлец, только в последние минуты не всё ли вам это равно, Кириллов? Ну за что мы ссоримся, скажите, пожалуйста: вы такой человек, а я такой человек, что ж из этого? И оба вдобавок...
"Yes, scoundrels if you like. But you know that that's only words."
— Да, пожалуй и подлецы. Ведь вы знаете, что это только слова.
"All my life I wanted it not to be only words. I lived because I did not want it to be. Even now every day I want it to be not words."
— Я всю жизнь не хотел, чтоб это только слова. Я потому и жил, что всё не хотел. Я и теперь каждый день хочу, чтобы не слова.
"Well, every one seeks to be where he is best off. The fish... that is, every one seeks his own comfort, that's all. That's been a commonplace for ages and ages."
— Что ж, каждый ищет где лучше. Рыба... то есть каждый ищет своего рода комфорта; вот и всё. Чрезвычайно давно известно.
"Comfort, do you say?"
— Комфорта, говоришь ты?
"Oh, it's not worth while quarrelling over words."
— Ну, стоит из-за слов спорить.
"No, you were right in what you said; let it be comfort. God is necessary and so must exist."
— Нет, ты хорошо сказал; пусть комфорта. Бог необходим, а потому должен быть.
"Well, that's all right, then."
— Ну, и прекрасно.
"But I know He doesn't and can't."
— Но я знаю, что его нет и не может быть.
"That's more likely."
— Это вернее.
"Surely you must understand that a man with two such ideas can't go on living?"
— Неужели ты не понимаешь, что человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых?
"Must shoot himself, you mean?"
— Застрелиться, что ли?
"Surely you must understand that one might shoot oneself for that alone? You don't understand that there may be a man, one man out of your thousands of millions, one man who won't bear it and does not want to."
— Неужели ты не понимаешь, что из-за этого только одного можно застрелить себя? Ты не понимаешь, что может быть такой человек, один человек из тысячи ваших миллионов, один, который не захочет и не перенесет.
"All I understand is that you seem to be hesitating.... That's very bad."
— Я понимаю только, что вы, кажется, колеблетесь... Это очень скверно.
"Stavrogin, too, is consumed by an idea," Kirillov said gloomily, pacing up and down the room. He had not noticed the previous remark.
— Ставрогина тоже съела идея,— не заметил замечания Кириллов, угрюмо шагая по комнате.
"What?" Pyotr Stepanovitch pricked up his ears. "What idea? Did he tell you something himself?"
— Как? — навострил уши Петр Степанович,— какая идея? Он вам сам что-нибудь говорил?
"No, I guessed it myself: if Stavrogin has faith, he does not believe that he has faith. If he hasn't faith, he does not believe that he hasn't."
— Нет, я сам угадал: Ставрогин если верует, то не верует, что он верует. Если же не верует, то не верует, что он не верует.
"Well, Stavrogin has got something else worse than that in his head," Pyotr Stepanovitch muttered peevishly, uneasily watching the turn the conversation had taken and the pallor of Kirillov.
— Ну, у Ставрогина есть и другое, поумнее этого...— сварливо пробормотал Петр Степанович, с беспокойством следя за оборотом разговора и за бледным Кирилловым.
"Damn it all, he won't shoot himself!" he was thinking. "I always suspected it; it's a maggot in the brain and nothing more; what a rotten lot of people!"
«Черт возьми, не застрелится,— думал он,— всегда предчувствовал; мозговой выперт и больше ничего; экая шваль народ!».
"You are the last to be with me; I shouldn't like to part on bad terms with you," Kirillov vouchsafed suddenly.
— Ты последний, который со мной: я бы не хотел с тобой расстаться дурно,— подарил вдруг Кириллов.
Pyotr Stepanovitch did not answer at once. "Damn it all, what is it now?" he thought again.
Петр Степанович не сейчас ответил. «Черт возьми, это что ж опять?» — подумал он снова.
"I assure you, Kirillov, I have nothing against you personally as a man, and always..."
— Поверьте, Кириллов, что я ничего не имею против вас, как человека лично, и всегда...
"You are a scoundrel and a false intellect. But I am just the same as you are, and I will shoot myself while you will remain living."
— Ты подлец и ты ложный ум. Но я такой же, как и ты, и застрелю себя, а ты останешься жив.
"You mean to say, I am so abject that I want to go on living."
— То есть вы хотите сказать, что я так низок, что захочу остаться в живых.
He could not make up his mind whether it was judicious to keep up such a conversation at such a moment or not, and resolved "to be guided by circumstances." But the tone of superiority and of contempt for him, which Kirillov had never disguised, had always irritated him, and now for some reason it irritated him more than ever--possibly because Kirillov, who was to die within an hour or so (Pyotr Stepanovitch still reckoned upon this), seemed to him, as it were, already only half a man, some creature whom he could not allow to be haughty.
Он еще не мог разрешить, выгодно или невыгодно продолжать в такую минуту такой разговор, и решился «предаться обстоятельствам». Но тон превосходства и нескрываемого всегдашнего к нему презрения Кириллова всегда и прежде раздражал его, а теперь почему-то еще больше прежнего. Потому, может быть, что Кириллов, которому через час какой-нибудь предстояло умереть (все-таки Петр Степанович это имел в виду), казался ему чем-то вроде уже получеловека, чем-то таким, что ему уже никак нельзя было позволить высокомерия.
"You seem to be boasting to me of your shooting yourself."
— Вы, кажется, хвастаетесь предо мной, что застрелитесь?
"I've always been surprised at every one's going on living," said Kirillov, not hearing his remark.
— Я всегда был удивлен, что все остаются в живых,— неслыхал его замечания Кириллов.
"H'm! Admitting that's an idea, but..."
— Гм, положим, это идея, но...
"You ape, you assent to get the better of me. Hold your tongue; you won't understand anything. If there is no God, then I am God."
— Обезьяна, ты поддакиваешь, чтобы меня покорить. Молчи, ты не поймешь ничего. Если нет бога, то я бог.
"There, I could never understand that point of yours: why are you God?"
— Вот я никогда не мог понять у вас этого пункта: почему вы-то бог?
"If God exists, all is His will and from His will I cannot escape. If not, it's all my will and I am bound to show self-will."
— Если бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие.
"Self-will? But why are you bound?"
— Своеволие? А почему обязаны?
"Because all will has become mine. Can it be that no one in the whole planet, after making an end of God and believing in his own will, will dare to express his self-will on the most vital point? It's like a beggar inheriting a fortune and being afraid of it and not daring to approach the bag of gold, thinking himself too weak to own it. I want to manifest my self-will. I may be the only one, but I'll do it."
— Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном пункте? Это так, как бедный получил наследство и испугался и не смеет подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть. Я хочу заявить своеволие. Пусть один, но сделаю.
"Do it by all means."
— И делайте.
"I am bound to shoot myself because the highest point of my self-will is to kill myself with my own hands."
— Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия — это убить себя самому.
"But you won't be the only one to kill yourself; there are lots of suicides."
— Да ведь не один же вы себя убиваете; много самоубийц.
"With good cause. But to do it without any cause at all, simply for self-will, I am the only one."
— С причиною. Но безо всякой причины, а только для своеволия — один я.
"He won't shoot himself," flashed across Pyotr Stepanovitch's mind again.
«Не застрелится»,— мелькнуло опять у Петра Степановича.
"Do you know," he observed irritably, "if I were in your place I should kill someone else to show my self-will, not myself. You might be of use. I'll tell you whom, if you are not afraid. Then you needn't shoot yourself to-day, perhaps. We may come to terms."
— Знаете что,— заметил он раздражительно,— я бы на вашем месте, чтобы показать своеволие, убил кого-нибудь другого, а не себя. Полезным могли бы стать. Я укажу кого, если не испугаетесь. Тогда, пожалуй, и не стреляйтесь сегодня. Можно сговориться.
"To kill someone would be the lowest point of self-will, and you show your whole soul in that. I am not you: I want the highest point and I'll kill myself."
— Убить другого будет самым низким пунктом моего своеволия, и в этом весь ты. Я не ты: я хочу высший пункт и себя убью.
"He's come to it of himself," Pyotr Stepanovitch muttered malignantly.
«Своим умом дошел»,— злобно проворчал Петр Степанович.
"I am bound to show my unbelief," said Kirillov, walking about the room. "I have no higher idea than disbelief in God. I have all the history of mankind on my side. Man has done nothing but invent God so as to go on living, and not kill himself; that's the whole of universal history up till now. I am the first one in the whole history of mankind who would not invent God. Let them know it once for all."
— Я обязан неверие заявить,— шагал по комнате Кириллов.— Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога. Пусть узнают раз навсегда.
"He won't shoot himself," Pyotr Stepanovitch thought anxiously.
«Не застрелится»,— тревожился Петр Степанович.
"Let whom know it?" he said, egging him on. "It's only you and me here; you mean Liputin?"
— Кому узнавать-то? — поджигал он.— Тут я да вы; Липутину, что ли?
"Let every one know; all will know. There is nothing secret that will not be made known. He said so."
— Всем узнавать; все узнают. Ничего нет тайного, что бы не сделалось явным. Вот Он сказал.
And he pointed with feverish enthusiasm to the image of the Saviour, before which a lamp was burning. Pyotr Stepanovitch lost his temper completely.
И он с лихорадочным восторгом указал на образ Спасителя, пред которым горела лампада. Петр Степанович совсем озлился.
"So you still believe in Him, and you've lighted the lamp; 'to be on the safe side,' I suppose?"
— В Него-то, стало быть, всё еще веруете и лампадку зажгли; уж не на «всякий ли случай»?
The other did not speak.
Тот промолчал.
"Do you know, to my thinking, you believe perhaps more thoroughly than any priest."
— Знаете что, по-моему, вы веруете, пожалуй, еще больше попа.
"Believe in whom? In Him? Listen." Kirillov stood still, gazing before him with fixed and ecstatic look. "Listen to a great idea: there was a day on earth, and in the midst of the earth there stood three crosses. One on the Cross had such faith that he said to another, 'To-day thou shalt be with me in Paradise.' The day ended; both died and passed away and found neither Paradise nor resurrection. His words did not come true. Listen: that Man was the loftiest of all on earth, He was that which gave meaning to life. The whole planet, with everything on it, is mere madness without that Man. There has never been any like Him before or since, never, up to a miracle. For that is the miracle, that there never was or never will be another like Him. And if that is so, if the laws of nature did not spare even Him, have not spared even their miracle and made even Him live in a lie and die for a lie, then all the planet is a lie and rests on a lie and on mockery. So then, the very laws of the planet are a lie and the vaudeville of devils. What is there to live for? Answer, if you are a man."
— В кого? В Него! Слушай,— остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой.— Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: «Будешь сегодня со мною в раю». Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека — одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?
"That's a different matter. It seems to me you've mixed up two different causes, and that's a very unsafe thing to do. But excuse me, if you are God? If the lie were ended and if you realised that all the falsity comes from the belief in that former God?"
— Это другой оборот дела. Мне кажется, у вас тут две разные причины смешались; а это очень неблагонадежно. Но позвольте, ну, а если вы бог? Если кончилась ложь и вы догадались, что вся ложь оттого, что был прежний бог?
"So at last you understand!" cried Kirillov rapturously. "So it can be understood if even a fellow like you understands. Do you understand now that the salvation for all consists in proving this idea to every one? Who will prove it? I! I can't understand how an atheist could know that there is no God and not kill himself on the spot. To recognise that there is no God and not to recognise at the same instant that one is God oneself is an absurdity, else one would certainly kill oneself. If you recognise it you are sovereign, and then you won't kill yourself but will live in the greatest glory. But one, the first, must kill himself, for else who will begin and prove it? So I must certainly kill myself, to begin and prove it. Now I am only a god against my will and I am unhappy, because I am bound to assert my will. All are unhappy because all are afraid to express their will. Man has hitherto been so unhappy and so poor because he has been afraid to assert his will in the highest point and has shown his self-will only in little things, like a schoolboy. I am awfully unhappy, for I'm awfully afraid. Terror is the curse of man.... But I will assert my will, I am bound to believe that I don't believe. I will begin and will make an end of it and open the door, and will save. That's the only thing that will save mankind and will re-create the next generation physically; for with his present physical nature man can't get on without his former God, I believe. For three years I've been seeking for the attribute of my godhead and I've found it; the attribute of my godhead is self-will! That's all I can do to prove in the highest point my independence and my new terrible freedom. For it is very terrible. I am killing myself to prove my independence and my new terrible freedom."
— Наконец-то ты понял! — вскричал Кириллов восторженно.— Стало быть, можно же понять, если даже такой, как ты, понял! Понимаешь теперь, что всё спасение для всех — всем доказать эту мысль. Кто докажет? Я! Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога, и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал, есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь — ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны потому, что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия и своевольничал с краю, как школьник. Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека... Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасет всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Я три года искал атрибут божества моего и нашел: атрибут божества моего — Своеволие! Это всё, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою.
His face was unnaturally pale, and there was a terribly heavy look in his eyes. He was like a man in delirium. Pyotr Stepanovitch thought he would drop on to the floor.
Лицо его было неестественно бледно, взгляд нестерпимо тяжелый. Он был как в горячке. Петр Степанович подумал было, что он сейчас упадет.
"Give me the pen!" Kirillov cried suddenly, quite unexpectedly, in a positive frenzy. "Dictate; I'll sign anything. I'll sign that I killed Shatov even. Dictate while it amuses me. I am not afraid of what the haughty slaves will think! You will see for yourself that all that is secret shall be made manifest! And you will be crushed.... I believe, I believe!"
— Давай перо! — вдруг совсем неожиданно крикнул Кириллов в решительном вдохновении.— Диктуй, всё подпишу. И что Шатова убил, подпишу. Диктуй, пока мне смешно. Не боюсь мыслей высокомерных рабов! Сам увидишь, что всё тайное станет явным! А ты будешь раздавлен... Верую! Верую!
Pyotr Stepanovitch jumped up from his seat and instantly handed him an inkstand and paper, and began dictating, seizing the moment, quivering with anxiety.
Петр Степанович схватился с места и мигом подал чернильницу, бумагу и стал диктовать, ловя минуту и трепеща за успех.
"I, Alexey Kirillov, declare..."
«Я, Алексей Кириллов, объявляю...»
"Stay; I won't! To whom am I declaring it?"
— Стой! Не хочу! Кому объявляю?
Kirillov was shaking as though he were in a fever. This declaration and the sudden strange idea of it seemed to absorb him entirely, as though it were a means of escape by which his tortured spirit strove for a moment's relief.
Кириллов трясся как в лихорадке. Это объявление и какая-то особенная внезапная мысль о нем, казалось, вдруг поглотила его всего, как будто какой-то исход, куда стремительно ударился, хоть на минутку, измученный дух его:
"To whom am I declaring it? I want to know to whom?"
— Кому объявляю? Хочу знать, кому?
"To no one, every one, the first person who reads it. Why define it? The whole world!"
— Никому, всем, первому, который прочтет. К чему определенность? Всему миру!
"The whole world! Bravo! And I won't have any repentance. I don't want penitence and I don't want it for the police!"
— Всему миру? Браво! И чтобы не надо раскаяния. Не хочу, чтобы раскаиваться; и не хочу к начальству!
"No, of course, there's no need of it, damn the police! Write, if you are in earnest!" Pyotr Stepanovitch cried hysterically.
— Да нет же, не надо, к черту начальство! да пишите же, если вы серьезно!..— истерически прикрикнул Петр Степанович.
"Stay! I want to put at the top a face with the tongue out."
— Стой! я хочу сверху рожу с высунутым языком.
"Ech, what nonsense," cried Pyotr Stepanovitch crossly, "you can express all that without the drawing, by--the tone."
— Э, вздор! — озлился Петр Степанович.— И без рисунка можно всё это выразить одним тоном.
"By the tone? That's true. Yes, by the tone, by the tone of it. Dictate, the tone."
— Тоном? Это хорошо. Да, тоном, тоном! Диктуй тоном.
"I, Alexey Kirillov," Pyotr Stepanovitch dictated firmly and peremptorily, bending over Kirillov's shoulder and following every letter which the latter formed with a hand trembling with excitement, "I, Kirillov, declare that to-day, the --th October, at about eight o'clock in the evening, I killed the student Shatov in the park for turning traitor and giving information of the manifestoes and of Fedka, who has been lodging with us for ten days in Filipov's house. I am shooting myself to-day with my revolver, not because I repent and am afraid of you, but because when I was abroad I made up my mind to put an end to my life."
«Я, Алексей Кириллов,— твердо и повелительно диктовал Петр Степанович, нагнувшись над плечом Кириллова и следя за каждою буквой, которую тот выводил трепетавшею от волнения рукой,— я, Кириллов, объявляю, что сегодня ... октября, ввечеру, в восьмом часу, убил студента Шатова, за предательство, в парке, и за донос о прокламациях и о Федьке, который у нас обоих, в доме Филиппова, тайно квартировал и ночевал десять дней. Убиваю же сам себя сегодня из револьвера не потому, что раскаиваюсь и вас боюсь, а потому, что имел за границей намерение прекратить свою жизнь».
"Is that all?" cried Kirillov with surprise and indignation.
— Только? — с удивлением и с негодованием воскликнул Кириллов.
"Not another word," cried Pyotr Stepanovitch, waving his hand, attempting to snatch the document from him. "Stay." Kirillov put his hand firmly on the paper. "Stay, it's nonsense! I want to say with whom I killed him. Why Fedka? And what about the fire? I want it all and I want to be abusive in tone, too, in tone!"
— Ни слова больше! — махнул рукой Петр Степанович, норовя вырвать у него документ. — Стой! — крепко наложил на бумагу свою руку Кириллов,— стой, вздор! Я хочу, с кем убил. Зачем Федька? А пожар? Я всё хочу и еще изругать хочу, тоном, тоном!
"Enough, Kirillov, I assure you it's enough," cried Pyotr Stepanovitch almost imploringly, trembling lest he should tear up the paper; "that they may believe you, you must say it as obscurely as possible, just like that, simply in hints. You must only give them a peep of the truth, just enough to tantalise them. They'll tell a story better than ours, and of course they'll believe themselves more than they would us; and you know, it's better than anything--better than anything! Let me have it, it's splendid as it is; give it to me, give it to me!"
— Довольно, Кириллов, уверяю вас, что довольно! — почти умолял Петр Степанович, трепеща, чтоб он не разодрал бумагу.— Чтобы поверили, надо как можно темнее, именно так, именно одними намеками. Надо правды только уголок показать, ровно настолько, чтоб их раз дразнить. Всегда сами себе налгут больше нашего и уж себе-то, конечно, поверят больше, чем нам, а ведь это всего лучше, всего лучше! Давайте; великолепно и так; давайте, давайте!
And he kept trying to snatch the paper. Kirillov listened open-eyed and appeared to be trying to reflect, but he seemed beyond understanding now.
И он всё старался вырвать бумагу. Кириллов, выпуча глаза, слушал и как бы старался сообразить, но, кажется, он переставал понимать.
"Damn it all," Pyotr Stepanovitch cried all at once, ill-humouredly, "he hasn't signed it! Why are you staring like that? Sign!" "I want to abuse them," muttered Kirillov. He took the pen, however, and signed. "I want to abuse them."
— Э, черт! — озлился вдруг Петр Степанович,— да он еще и не подписал! что ж вы глаза-то выпучили, подписывайте! — Я хочу изругать...— пробормотал Кириллов, одна ко взял перо и подписался.— Я хочу изругать...
"Write 'Vive la république,' and that will be enough."
— Подпишите: Vive la république, и довольно.
"Bravo!" Kirillov almost bellowed with delight. "_'Vive la république démocratique sociale et universelle ou la mort!'_ No, no, that's not it. 'Liberté, égalité, fraternité ou la mort.' There, that's better, that's better." He wrote it gleefully under his signature.
— Браво! — почти заревел от восторга Кириллов.— Vive la république démocratique, sociale et universelle ou la mort!.. Нет, нет, не так. — Liberté, égalité, fraternité ou la mort! Вот это лучше, это лучше,— написал он с наслаждением под подписью своего имени.
"Enough, enough," repeated Pyotr Stepanovitch.
— Довольно, довольно,— всё повторял Петр Степанович.
"Stay, a little more. I'll sign it again in French, you know. '_De Kirillov, gentilhomme russe et citoyen du monde._' Ha ha!" He went off in a peal of laughter. "No, no, no; stay. I've found something better than all. Eureka! 'Gentilhomme, séminariste russe et citoyen du monde civilisé!' That's better than any...." He jumped up from the sofa and suddenly, with a rapid gesture, snatched up the revolver from the window, ran with it into the next room, and closed the door behind him. Pyotr Stepanovitch stood for a moment, pondering and gazing at the door.
— Стой, еще немножко... Я, знаешь, подпишу еще раз по-французски: «de Kiriloff, gentilhomme russe et citoyen du monde». Ха-ха-ха! — залился он хохотом.— Нет, нет, нет, стой, нашел всего лучше, эврика: gentilhomme-séminariste russe et citoyen du monde civilisé! — вот что лучше всяких...— вскочил он с дивана и вдруг быстрым жестом схватил с окна револьвер, выбежал с ним в другую комнату и плотно притворил за собою дверь. Петр Степанович постоял с минуту в раздумье, глядя на дверь.
"If he does it at once, perhaps he'll do it, but if he begins thinking, nothing will come of it."
«Если сейчас, так, пожалуй, и выстрелит, а начнет думать — ничего не будет».
Meanwhile he took up the paper, sat down, and looked at it again. The wording of the document pleased him again.
Он взял пока бумажку, присел и переглядел ее снова. Редакция объявления опять ему понравилась:
"What's needed for the moment? What's wanted is to throw them all off the scent and keep them busy for a time. The park? There's no park in the town and they'll guess its Skvoreshniki of themselves. But while they are arriving at that, time will be passing; then the search will take time too; then when they find the body it will prove that the story is true, and it will follow that's it all true, that it's true about Fedka too. And Fedka explains the fire, the Lebyadkins; so that it was all being hatched here, at Filipov's, while they overlooked it and saw nothing--that will quite turn their heads! They will never think of the quintet; Shatov and Kirillov and Fedka and Lebyadkin, and why they killed each other--that will be another question for them. Oh, damn it all, I don't hear the shot!"
«Чего же пока надо? Надо, чтобы на время совсем их сбить с толку и тем отвлечь. Парк? В городе нет парка, ну и дойдут своим умом, что в Скворешниках. Пока будут доходить, пройдет время, пока искать — опять время, а отыщут труп — значит, правда написана; значит, и всё правда, значит, и про Федьку правда. А что такое Федька? Федька — это пожар, это Лебядкины: значит, всё отсюда, из дому Филипповых и выходило, а они-то ничего не видали, а они-то всё проглядели,— это уж их совсем закружит! Про наших и в голову не войдет; Шатов, да Кириллов, да Федька, да Лебядкин; и зачем они убили друг друга — вот еще им вопросик. Э, черт, да выстрела-то не слышно!..».
Though he had been reading and admiring the wording of it, he had been listening anxiously all the time, and he suddenly flew into a rage. He looked anxiously at his watch; it was getting late and it was fully ten minutes since Kirillov had gone out.... Snatching up the candle, he went to the door of the room where Kirillov had shut himself up. He was just at the door when the thought struck him that the candle had burnt out, that it would not last another twenty minutes, and that there was no other in the room. He took hold of the handle and listened warily; he did not hear the slightest sound. He suddenly opened the door and lifted up the candle: something uttered a roar and rushed at him. He slammed the door with all his might and pressed his weight against it; but all sounds died away and again there was deathlike stillness.
Он хоть и читал и любовался редакцией, но каждый миг с мучительным беспокойством прислушивался и — вдруг озлился. Тревожно взглянул он на часы; было поздненько; и минут десять, как тот ушел... Схватив свечку, он направился к дверям комнаты, в которой затворился Кириллов. У самых дверей ему как раз пришло в голову, что вот и свечка на исходе и минут через двадцать совсем догорит, а другой нет. Он взялся за замок и осторожно прислушался, не слышно было ни малейшего звука; он вдруг отпер дверь и приподнял свечу: что-то заревело и бросилось к нему. Изо всей силы прихлопнул он дверь и опять налег на нее, но уже всё утихло — опять мертвая тишина.
He stood for a long while irresolute, with the candle in his hand. He had been able to see very little in the second he held the door open, but he had caught a glimpse of the face of Kirillov standing at the other end of the room by the window, and the savage fury with which the latter had rushed upon him. Pyotr Stepanovitch started, rapidly set the candle on the table, made ready his revolver, and retreated on tiptoe to the farthest corner of the room, so that if Kirillov opened the door and rushed up to the table with the revolver he would still have time to be the first to aim and fire.
Долго стоял он в нерешимости со свечой в руке. В ту секунду, как отворял, он очень мало мог разглядеть, но, однако, мелькнуло лицо Кириллова, стоявшего в глубине комнаты у окна, и зверская ярость, с которою тот вдруг к нему кинулся. Петр Степанович вздрогнул, быстро поставил свечку на стол, приготовил револьвер и отскочил на цыпочках в противоположный угол, так что если бы Кириллов отворил дверь и устремился с револьвером к столу, он успел бы еще прицелиться и спустить курок раньше Кириллова.
Pyotr Stepanovitch had by now lost all faith in the suicide. "He was standing in the middle of the room, thinking," flashed like a whirlwind through Pyotr Stepanovitch's mind, "and the room was dark and horrible too.... He roared and rushed at me. There are two possibilities: either I interrupted him at the very second when he was pulling the trigger or... or he was standing planning how to kill me. Yes, that's it, he was planning it.... He knows I won't go away without killing him if he funks it himself--so that he would have to kill me first to prevent my killing him.... And again, again there is silence. I am really frightened: he may open the door all of a sudden.... The nuisance of it is that he believes in God like any priest.... He won't shoot himself for anything! There are lots of these people nowadays 'who've come to it of themselves.' A rotten lot! Oh, damn it, the candle, the candle! It'll go out within a quarter of an hour for certain.... I must put a stop to it; come what may, I must put a stop to it.... Now I can kill him.... With that document here no one would think of my killing him. I can put him in such an attitude on the floor with an unloaded revolver in his hand that they'd be certain he'd done it himself.... Ach, damn it! how is one to kill him? If I open the door he'll rush out again and shoot me first. Damn it all, he'll be sure to miss!"
В самоубийство Петр Степанович уже совсем теперь не верил! «Стоял среди комнаты и думал,— проходило, как вихрь, в уме Петра Степановича.— К тому же темная, страшная комната... Он заревел и бросился — тут две возможности: или я помешал ему в ту самую секунду, как он спускал курок, или... или он стоял и обдумывал, как бы меня убить. Да, это так, он обдумывал... Он знает, что я не уйду, не убив его, если сам он струсит,— значит, ему надо убить меня прежде, чтобы я не убил его... И опять, опять там тишина! Страшно даже: вдруг отворит дверь... Свинство в том, что он в бога верует, пуще чем поп... Ни за что не застрелится!.. Этих, которые „своим умом дошли,“ много теперь развелось. Сволочь! фу, черт, свечка, свечка! Догорит через четверть часа непременно... Надо кончить; во что бы ни стало надо кончить... Что ж, убить теперь можно... С этою бумагой никак не подумают, что я убил. Его можно так сложить и приладить на полу с разряженным револьвером в руке, что непременно подумают, что он сам... Ах, черт, как же убить? Я отворю, а он опять бросится и выстрелит прежде меня. Э, черт, разумеется промахнется!».
He was in agonies, trembling at the necessity of action and his own indecision. At last he took up the candle and again approached the door with the revolver held up in readiness; he put his left hand, in which he held the candle, on the doorhandle. But he managed awkwardly: the handle clanked, there was a rattle and a creak. "He will fire straightway," flashed through Pyotr Stepanovitch's mind. With his foot he flung the door open violently, raised the candle, and held out the revolver; but no shot nor cry came from within.... There was no one in the room.
Так мучился он, трепеща пред неизбежностью замысла и от своей нерешительности. Наконец взял свечу и опять подошел к дверям, приподняв и приготовив револьвер; левою же рукой, в которой держал свечу, налег на ручку замка. Но вышло неловко: ручка щелкнула, произошел звук и скрип. «Прямо выстрелит!» — мелькнуло у Петра Степановича. Изо всей силы толкнул он ногой дверь, поднял свечу и выставил револьвер; но ни выстрела, ни крика... В комнате никого не было.
He started. The room led nowhere. There was no exit, no means of escape from it. He lifted the candle higher and looked about him more attentively: there was certainly no one. He called Kirillov's name in a low voice, then again louder; no one answered.
Он вздрогнул. Комната была непроходная, глухая, и убежать было некуда. Он поднял еще больше свечу и вгляделся внимательно: ровно никого. Вполголоса он окликнул Кириллова, потом в другой раз громче; никто не откликнулся.
"Can he have got out by the window?" The casement in one window was, in fact, open. "Absurd! He couldn't have got away through the casement." Pyotr Stepanovitch crossed the room and went up to the window. "He couldn't possibly." All at once he turned round quickly and was aghast at something extraordinary.
«Неужто в окно убежал?». В самом деле, в одном окне отворена была форточка. «Нелепость, не мог он убежать через форточку». Петр Степанович прошел через всю комнату прямо к окну: «Никак не мог». Вдруг он быстро обернулся, и что-то необычайное сотрясло его.
Against the wall facing the windows on the right of the door stood a cupboard. On the right side of this cupboard, in the corner formed by the cupboard and the wall, stood Kirillov, and he was standing in a very strange way; motionless, perfectly erect, with his arms held stiffly at his sides, his head raised and pressed tightly back against the wall in the very corner, he seemed to be trying to conceal and efface himself. Everything seemed to show that he was hiding, yet somehow it was not easy to believe it. Pyotr Stepanovitch was standing a little sideways to the corner, and could only see the projecting parts of the figure. He could not bring himself to move to the left to get a full view of Kirillov and solve the mystery. His heart began beating violently, and he felt a sudden rush of blind fury: he started from where he stood, and, shouting and stamping with his feet, he rushed to the horrible place.
У противоположной окнам стены, вправо от двери, стоял шкаф. С правой стороны этого шкафа, в углу, образованном стеною и шкафом, стоял Кириллов, и стоял ужасно странно,— неподвижно, вытянувшись, протянув руки по швам, приподняв голову и плотно прижавшись затылком к стене, в самом углу, казалось желая весь стушеваться и спрятаться. По всем признакам, он прятался, но как-то нельзя было поверить. Петр Степанович стоял несколько наискось от угла и мог наблюдать только выдающиеся части фигуры. Он всё еще не решался подвинуться влево, чтобы разглядеть всего Кириллова и понять загадку. Сердце его стало сильно биться... И вдруг им овладело совершенное бешенство: он сорвался с места, закричал и, топая ногами, яростно бросился к страшному месту.
But when he reached Kirillov he stopped short again, still more overcome, horror-stricken. What struck him most was that, in spite of his shout and his furious rush, the figure did not stir, did not move in a single limb--as though it were of stone or of wax. The pallor of the face was unnatural, the black eyes were quite unmoving and were staring away at a point in the distance. Pyotr Stepanovitch lowered the candle and raised it again, lighting up the figure from all points of view and scrutinising it. He suddenly noticed that, although Kirillov was looking straight before him, he could see him and was perhaps watching him out of the corner of his eye. Then the idea occurred to him to hold the candle right up to the wretch's face, to scorch him and see what he would do. He suddenly fancied that Kirillov's chin twitched and that something like a mocking smile passed over his lips--as though he had guessed Pyotr Stepanovitch's thought. He shuddered and, beside himself, clutched violently at Kirillov's shoulder.
Но, дойдя вплоть, он опять остановился как вкопанный, еще более пораженный ужасом. Его, главное, поразило то, что фигура, несмотря на крик и на бешеный наскок его, даже не двинулась, не шевельнулась ни одним твоим членом — точно окаменевшая или восковая. Бледность лица ее была неестественная, черные глаза совсем неподвижны и глядели в какую-то точку в пространстве. Петр Степанович провел свечой сверху вниз и опять вверх, освещая со всех точек и разглядывая это лицо. Он вдруг заметил, что Кириллов хоть и смотрит куда-то пред собой, но искоса его видит и даже, может быть, наблюдает. Тут пришла ему мысль поднести огонь прямо к лицу «этого мерзавца», поджечь и посмотреть, что тот сделает. Вдруг ему почудилось, что подбородок Кириллова шевельнулся и на губах как бы скользнула насмешливая улыбка — точно тот угадал его мысль. Он задрожал и, не помня себя, крепко схватил Кириллова за плечо.
Then something happened so hideous and so soon over that Pyotr Stepanovitch could never afterwards recover a coherent impression of it. He had hardly touched Kirillov when the latter bent down quickly and with his head knocked the candle out of Pyotr Stepanovitch's hand; the candlestick fell with a clang on the ground and the candle went out. At the same moment he was conscious of a fearful pain in the little finger of his left hand. He cried out, and all that he could remember was that, beside himself, he hit out with all his might and struck three blows with the revolver on the head of Kirillov, who had bent down to him and had bitten his finger. At last he tore away his finger and rushed headlong to get out of the house, feeling his way in the dark. He was pursued by terrible shouts from the room.
Затем произошло нечто до того безобразное и быстрое, что Петр Степанович никак не мог потом уладить свои воспоминания в каком-нибудь порядке. Едва он дотронулся до Кириллова, как тот быстро нагнул голову и головой же выбил из рук его свечку; подсвечник полетел со звоном на пол, и свеча потухла. В то же мгновение он почувствовал ужасную боль в мизинце своей левой руки. Он закричал, и ему припомнилось только, что он вне себя три раза изо всей силы ударил револьвером по голове припавшего к нему и укусившего ему палец Кириллова. Наконец палец он вырвал и сломя голову бросился бежать из дому, отыскивая в темноте дорогу. Вослед ему из комнаты летели страшные крики:
"Directly, directly, directly, directly." Ten times. But he still ran on, and was running into the porch when he suddenly heard a loud shot. Then he stopped short in the dark porch and stood deliberating for five minutes; at last he made his way back into the house. But he had to get the candle. He had only to feel on the floor on the right of the cupboard for the candlestick; but how was he to light the candle? There suddenly came into his mind a vague recollection: he recalled that when he had run into the kitchen the day before to attack Fedka he had noticed in passing a large red box of matches in a corner on a shelf. Feeling with his hands, he made his way to the door on the left leading to the kitchen, found it, crossed the passage, and went down the steps. On the shelf, on the very spot where he had just recalled seeing it, he felt in the dark a full unopened box of matches. He hurriedly went up the steps again without striking a light, and it was only when he was near the cupboard, at the spot where he had struck Kirillov with the revolver and been bitten by him, that he remembered his bitten finger, and at the same instant was conscious that it was unbearably painful. Clenching his teeth, he managed somehow to light the candle-end, set it in the candlestick again, and looked about him: near the open casement, with his feet towards the right-hand corner, lay the dead body of Kirillov. The shot had been fired at the right temple and the bullet had come out at the top on the left, shattering the skull. There were splashes of blood and brains. The revolver was still in the suicide's hand on the floor. Death must have been instantaneous. After a careful look round, Pyotr Stepanovitch got up and went out on tiptoe, closed the door, left the candle on the table in the outer room, thought a moment, and resolved not to put it out, reflecting that it could not possibly set fire to anything. Looking once more at the document left on the table, he smiled mechanically and then went out of the house, still for some reason walking on tiptoe. He crept through Fedka's hole again and carefully replaced the posts after him.
— Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас... Раз десять. Но он всё бежал и уже выбежал было в сени, как вдруг послышался громкий выстрел. Тут он остановился в сенях в темноте и минут пять соображал; наконец вернулся спять в комнаты. Но надо было добыть свечу. Стоило отыскать направо у шкафа на полу выбитый из рук подсвечник; но чем засветить огарок? В уме его вдруг промелькнуло одно темное воспоминание: ему припомнилось, что вчера, когда он сбежал в кухню, чтоб наброситься на Федьку, то в углу, на полке, он как будто заметил мельком большую красную коробку спичек. Ощупью направился он влево, к кухонной двери, отыскал ее, прошел сенцы и спустился по лестнице. На полке, прямо в том самом месте, которое ему сейчас припомнилось, нашарил он в темноте полную, еще не початую коробку спичек. Не зажигая огня, поспешно воротился он вверх, и только лишь около шкафа, на том самом месте, где он бил револьвером укусившего его Кириллова, вдруг вспомнил про свой укушенный палец и в то же мгновение ощутил в нем почти невыносимую боль. Стиснув зубы, он кое-как засветил огарок, вставил его опять в подсвечник и осмотрелся кругом: у окошка с отворенною форточкой, ногами в правый угол комнаты, лежал труп Кириллова. Выстрел был сделан в правый висок, и пуля вышла вверх с левой стороны, пробив череп. Виднелись брызги крови и мозга. Револьвер оставался в опустившейся на пол руке самоубийцы. Смерть должна была произойти мгновенно. Осмотрев всё со всею аккуратностью, Петр Степанович приподнялся и вышел на цыпочках, припер дверь, свечу поставил на стол в первой комнате, подумал и решил не тушить ее, сообразив, что она не может произвести пожара. Взглянув еще раз на лежавший на столе документ, он машинально усмехнулся и затем уже, всё почему-то на цыпочках, пошел из дому. Он пролез опять через Федькин ход и опять аккуратно заделал его за собою.