Chapter VII. Stepan Trofimovitch’s Last Wandering · Глава седьмая ПОСЛЕДНЕЕ СТРАНСТВОВАНИЕ СТЕПАНА ТРОФИМОВИЧА
I am persuaded that Stepan Trofimovitch was terribly frightened as he felt the time fixed for his insane enterprise drawing near. I am convinced that he suffered dreadfully from terror, especially on the night before he started--that awful night. Nastasya mentioned afterwards that he had gone to bed late and fallen asleep. But that proves nothing; men sentenced to death sleep very soundly, they say, even the night before their execution. Though he set off by daylight, when a nervous man is always a little more confident (and the major, Virginsky's relative, used to give up believing in God every morning when the night was over), yet I am convinced he could never, without horror, have imagined himself alone on the high road in such a position. No doubt a certain desperation in his feelings softened at first the terrible sensation of sudden solitude in which he at once found himself as soon as he had left Nastasya, and the corner in which he had been warm and snug for twenty years. But it made no difference; even with the clearest recognition of all the horrors awaiting him he would have gone out to the high road and walked along it! There was something proud in the undertaking which allured him in spite of everything. Oh, he might have accepted Varvara Petrovna's luxurious provision and have remained living on her charity, "_comme un_ humble dependent." But he had not accepted her charity and was not remaining! And here he was leaving her of himself, and holding aloft the "standard of a great idea, and going to die for it on the open road." That is how he must have been feeling; that's how his action must have appeared to him.
Я убежден, что Степан Трофимович очень боялся, чувствуя приближение срока его безумного предприятия. Я убежден, что он очень страдал от страху, особенно в ночь накануне, в ту ужасную ночь. Настасья упоминала потом, что он лег спать уже поздно и спал. Но это ничего не доказывает; приговоренные к смерти, говорят, спят очень крепко и накануне казни. Хотя он и вышел уже при дневном свете, когда нервный человек всегда несколько ободряется (а майор, родственник Виргинского, так даже в бога переставал веровать, чуть лишь проходила ночь), но я убежден, что он никогда бы прежде без ужаса не мог вообразить себя одного на большой дороге и в таком положении. Конечно, нечто отчаянное в его мыслях, вероятно, смягчило для него на первый раз всю силу того страшного ощущения внезапного одиночества, в котором он вдруг очутился, едва лишь оставил Stasie ’ и свое двадцатилетнее нагретое место. Но всё равно: он и при самом ясном сознании всех ужасов, его ожидающих, все-таки бы вышел на большую дорогу и пошел по ней! Тут было нечто гордое и его восхищавшее, несмотря ни на что. О, он бы мог принять роскошные условия Варвары Петровны и остаться при ее милостях «comme un простой приживальщик»! Но он не принял милости и не остался. И вот он сам оставляет ее и подымает «знамя великой идеи» и идет умереть за него на большой дороге! Именно так должен он был ощущать это; именно так должен был представляться ему его поступок.
Another question presented itself to me more than once. Why did he run away, that is, literally run away on foot, rather than simply drive away? I put it down at first to the impracticability of fifty years and the fantastic bent of his mind under the influence of strong emotion. I imagined that the thought of posting tickets and horses (even if they had bells) would have seemed too simple and prosaic to him; a pilgrimage, on the other hand, even under an umbrella, was ever so much more picturesque and in character with love and resentment. But now that everything is over, I am inclined to think that it all came about in a much simpler way. To begin with, he was afraid to hire horses because Varvara Petrovna might have heard of it and prevented him from going by force; which she certainly would have done, and he certainly would have given in, and then farewell to the great idea forever. Besides, to take tickets for anywhere he must have known at least where he was going. But to think about that was the greatest agony to him at that moment; he was utterly unable to fix upon a place. For if he had to fix on any particular town his enterprise would at once have seemed in his own eyes absurd and impossible; he felt that very strongly. What should he do in that particular town rather than in any other? Look out for ce marchand? But what marchand? At that point his second and most terrible question cropped up. In reality there was nothing he dreaded more than ce marchand, whom he had rushed off to seek so recklessly, though, of course, he was terribly afraid of finding him. No, better simply the high road, better simply to set off for it, and walk along it and to think of nothing so long as he could put off thinking. The high road is something very very long, of which one cannot see the end--like human life, like human dreams. There is an idea in the open road, but what sort of idea is there in travelling with posting tickets? Posting tickets mean an end to ideas. Vive la grande route and then as God wills.
Представлялся мне не раз и еще вопрос: почему он именно бежал, то есть бежал ногами, в буквальном смысле, а не просто ехал на лошадях? Я сначала объяснял это пятидесятилетнею непрактичностью и фантастическим уклонением идей под влиянием сильного чувства. Мне казалось, что мысль о подорожной и лошадях (хотя бы и с колокольчиком) должна была представляться ему слишком простою и прозаичною; напротив, пилигримство, хотя бы и с зонтиком, гораздо более красивым и мстительно-любовным. Но ныне, когда всё уже кончилось, я полагаю, что всё это тогда совершилось гораздо проще: во-первых, он побоялся брать лошадей, потому что Варвара Петровна могла проведать и задержать его силой, что наверно и исполнила бы, а он наверно бы подчинился и — прощай тогда великая идея навеки. Во-вторых, чтобы взять подорожную, надо было по крайней мере знать, куда едешь. Но именно знать об этом и составляло самое главное страдание его в ту минуту: назвать и назначить место он ни за что не мог. Ибо, решись он на какой-нибудь город, и вмиг предприятие его стало бы в собственных его глазах и нелепым и невозможным; он это очень предчувствовал. Ну что будет он делать в таком именно городе и почему не в другом? Искать ce marchand? Но какого marchand? Тут опять выскакивал этот второй, и уже самый страшный вопрос. В сущности, не было для него ничего страшнее, чем ce marchand, которого он так вдруг сломя голову пустился отыскивать и которого, уж разумеется, всего более боялся отыскать в самом деле. Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти и ни о чем не думать, пока только можно не думать. Большая дорога — это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца,— точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая идея? В подорожной конец идеи... Vive la grande route, а там что бог даст.
After the sudden and unexpected interview with Liza which I have described, he rushed on, more lost in forgetfulness than ever. The high road passed half a mile from Skvoreshniki and, strange to say, he was not at first aware that he was on it. Logical reasoning or even distinct consciousness was unbearable to him at this moment. A fine rain kept drizzling, ceasing, and drizzling again; but he did not even notice the rain. He did not even notice either how he threw his bag over his shoulder, nor how much more comfortably he walked with it so. He must have walked like that for nearly a mile or so when he suddenly stood still and looked round. The old road, black, marked with wheel-ruts and planted with willows on each side, ran before him like an endless thread; on the right hand were bare plains from which the harvest had long ago been carried; on the left there were bushes and in the distance beyond them a copse. And far, far away a scarcely perceptible line of the railway, running aslant, and on it the smoke of a train, but no sound was heard. Stepan Trofimovitch felt a little timid, but only for a moment. He heaved a vague sigh, put down his bag beside a willow, and sat down to rest. As he moved to sit down he was conscious of being chilly and wrapped himself in his rug; noticing at the same time that it was raining, he put up his umbrella. He sat like that for some time, moving his lips from time to time and firmly grasping the umbrella handle. Images of all sorts passed in feverish procession before him, rapidly succeeding one another in his mind. "Lise, Lise," he thought, "and with her ce Maurice.... Strange people.... But what was the strange fire, and what were they talking about, and who were murdered? I fancy Nastasya has not found out yet and is still waiting for me with my coffee... cards? Did I really lose men at cards? H'm! Among us in Russia in the times of serfdom, so called.... My God, yes--Fedka!"
После внезапного и неожиданного свидания с Лизой, которое я уже описал, пустился он еще в большем самозабвении далее. Большая дорога проходила в полуверсте от Скворешников, и — странно — он даже и не приметил сначала, как вступил на нее. Основательно рассуждать или хоть отчетливо сознавать было для него в ту минуту невыносимо. Мелкий дождь то переставал, то опять начинался; но он не замечал и дождя. Не заметил тоже, как закинул себе сак за плечо и как от этого стало ему легче идти. Должно быть, он прошел так версту или полторы, когда вдруг остановился и осмотрелся. Старая, черная и изрытая колеями дорога тянулась пред ним бесконечною нитью, усаженная своими ветлами; направо — голое место, давным-давно сжатые нивы; налево — кусты, а далее за ними лесок. И вдали — вдали едва приметная линия уходящей вкось железной дороги и на ней дымок какого-то поезда; но звуков уже не было слышно. Степан Трофимович немного оробел, но лишь на мгновение. Беспредметно вздохнул он, поставил свой сак подле ветлы и присел отдохнуть. Делая движение садясь, он ощутил в себе озноб и закутался в плед; заметив тут же и дождь, распустил над собою зонтик. Довольно долго сидел он так, изредка шамкая губами и крепко сжав в руке ручку зонтика. Разные образы лихорадочней вереницей неслись пред ним, быстро сменяясь в его уме. «Lise, Lise,— думал он,— а с нею ce Maurice... Странные люди... Но что же это за странный был там пожар, и про что они говорили, и какие убитые?.. Мне кажется, Stasie еще ничего не успела узнать и еще ждет меня с кофеем... В карты? Разве я проигрывал в карты людей? Гм... у нас на Руси, во время так называемого крепостного права... Ах боже мой, а Федька?».
He started all over with terror and looked about him. "What if that Fedka is in hiding somewhere behind the bushes? They say he has a regular band of robbers here on the high road. Oh, mercy, I... I'll tell him the whole truth then, that I was to blame... and that I've been miserable about him for ten years. More miserable than he was as a soldier, and... I'll give him my purse. H'm! _J'ai en tout quarante roubles; il prendra les roubles et il me tuera tout de même._"
Он весь встрепенулся в испуге и осмотрелся кругом: «Ну что, если где-нибудь тут за кустом сидит этот Федька; ведь, говорят, у него где-то тут целая шайка разбойников на большой дороге? О боже, я тогда... Я тогда скажу ему всю правду, что я виноват... и что я десять лет страдал за него, более чем он там в солдатах, и... и я ему отдам портмоне. Гм, j’ai en tout quarante roubles; il prendra les roubles et il me tuera tout de même».
In his panic he for some reason shut up the umbrella and laid it down beside him. A cart came into sight on the high road in the distance coming from the town.
От страху он неизвестно почему закрыл зонтик и положил его подле себя. Вдали, по дороге от города, показалась какая-то телега; он с беспокойством начал всматриваться:
"_Grace à Dieu_, that's a cart and it's coming at a walking pace; that can't be dangerous. The wretched little horses here... I always said that breed... It was Pyotr Ilyitch though, he talked at the club about horse-breeding and I trumped him, et puis... but what's that behind?... I believe there's a woman in the cart. A peasant and a woman, cela commence à être rassurant. The woman behind and the man in front-- c'est très rassurant. There's a cow behind the cart tied by the horns, _c'est rassurant au plus haut degré._"
«Grâce à Dieu это телега, и — едет шагом; это не может быть опасно. Эти здешние заморенные лошаденки... Я всегда говорил о породе... Это Петр Ильич, впрочем, говорил в клубе про породу, а я его тогда обремизил, et puis, но что там сзади и... кажется, баба в телеге. Баба и мужик-cela commence à être rassurant. Баба сзади, а мужик впереди — c’est très rassurant. Сзади у них к телеге привязана за рога корова, c’est rassurant «au plus haut degré».
The cart reached him; it was a fairly solid peasant cart. The woman was sitting on a tightly stuffed sack and the man on the front of the cart with his legs hanging over towards Stepan Trofimovitch. A red cow was, in fact, shambling behind, tied by the horns to the cart. The man and the woman gazed open-eyed at Stepan Trofimovitch, and Stepan Trofimovitch gazed back at them with equal wonder, but after he had let them pass twenty paces, he got up hurriedly all of a sudden and walked after them. In the proximity of the cart it was natural that he should feel safer, but when he had overtaken it he became oblivious of everything again and sank back into his disconnected thoughts and fancies. He stepped along with no suspicion, of course, that for the two peasants he was at that instant the most mysterious and interesting object that one could meet on the high road.
Телега поровнялась, довольно прочная и порядочная мужицкая телега. Баба сидела на туго набитом мешке, а мужик на облучке, свесив сбоку ноги в сторону Степана Трофимовича. Сзади в самом деле плелась рыжая корова, привязанная за рога. Мужик и баба выпуча глаза смотрели на Степана Трофимовича, а Степан Трофимович так же точно смотрел на них, но когда уже пропустил их мимо себя шагов на двадцать, вдруг торопливо встал и пошел догонять. В соседстве телеги ему, естественно, показалось благонадежнее, но, догнав ее, он тотчас же опять забыл обо всем и опять погрузился в свои обрывки мыслей и представлений. Он шагал и, уж конечно, не подозревал, что для мужика и бабы он, в этот миг, составляет самый загадочный и любопытный предмет, какой только можно встретить на большой дороге.
"What sort may you be, pray, if it's not uncivil to ask?" the woman could not resist asking at last when Stepan Trofimovitch glanced absent-mindedly at her. She was a woman of about seven and twenty, sturdily built, with black eyebrows, rosy cheeks, and a friendly smile on her red lips, between which gleamed white even teeth.
— Вы то есть из каких будете, коли не будет неучтиво спросить? — не вытерпела наконец бабенка, когда Степан Трофимович вдруг, в рассеянности, посмотрел на нее. Бабенка была лет двадцати семи, плотная, чернобровая и румяная, с ласково улыбающимися красными губами, из-под которых сверкали белые ровные зубы.
"You... you are addressing me?" muttered Stepan Trofimovitch with mournful wonder.
— Вы... вы ко мне обращаетесь? — с прискорбным удивлением пробормотал Степан Трофимович.
"A merchant, for sure," the peasant observed confidently. He was a well-grown man of forty with a broad and intelligent face, framed in a reddish beard.
— Из купцов, надо-ть быть,— самоуверенно проговорил мужик. Это был рослый мужичина лет сорока, с широким и неглупым лицом и с рыжеватою окладистою бородой.
"No, I am not exactly a merchant, I... I... _moi c'est autre chose._" Stepan Trofimovitch parried the question somehow, and to be on the safe side he dropped back a little from the cart, so that he was walking on a level with the cow.
— Нет, я не то что купец, я... я... moi c’est autre chose,— кое-как отпарировал Степан Трофимович и на всякий случай на капельку приотстал до задка телеги, так что пошел уже рядом с коровой.
"Must be a gentleman," the man decided, hearing words not Russian, and he gave a tug at the horse.
— Из господ, надо-ть быть,— решил мужик, услышав нерусские слова, и дернул лошаденку.
"That's what set us wondering. You are out for a walk seemingly?" the woman asked inquisitively again.
— То-то мы и смотрим на вас, точно вы на прогулку вышли? — залюбопытствовала опять бабенка.
"You... you ask me?"
— Это... это вы меня спрашиваете?
"Foreigners come from other parts sometimes by the train; your boots don't seem to be from hereabouts...."
— Иностранцы заезжие по чугунке иной приезжают, словно не по здешнему месту у вас сапоги такие...
"They are army boots," the man put in complacently and significantly.
— Сапог военный,— самодовольно и значительно вставил мужик.
"No, I am not precisely in the army, I..."
— Нет, я не то чтобы военный, я...
"What an inquisitive woman!" Stepan Trofimovitch mused with vexation. "And how they stare at me... mais enfin. In fact, it's strange that I feel, as it were, conscience-stricken before them, and yet I've done them no harm."
«Любопытная какая бабенка,— злился про себя Степан Трофимович,— и как они меня рассматривают... mais, enfin... Одним словом, странно, что я точно виноват пред ними, а я ничего не виноват пред ними».
The woman was whispering to the man.
Бабенка пошепталась с мужиком.
"If it's no offence, we'd give you a lift if so be it's agreeable."
— Коли вам не обидно, мы, пожалуй, вас подвезем, если только приятно станет.
Stepan Trofimovitch suddenly roused himself.
Степан Трофимович вдруг спохватился.
"Yes, yes, my friends, I accept it with pleasure, for I'm very tired; but how am I to get in?"
— Да, да, мои друзья, я с большим удовольствием, потому что очень устал, только как я тут влезу?
"How wonderful it is," he thought to himself, "that I've been walking so long beside that cow and it never entered my head to ask them for a lift. This 'real life' has something very original about it."
«Как это удивительно,— подумал он про себя,— что я так долго шел рядом с этою коровой и мне не пришло в голову попроситься к ним сесть... Эта „действительная, жизнь“ имеет в себе нечто весьма характерное...».
But the peasant had not, however, pulled up the horse.
Мужик, однако, всё еще не останавливал лошадь.
"But where are you bound for?" he asked with some mistrustfulness.
— Да вам куда будет? — осведомился он с некоторою недоверчивостью.
Stepan Trofimovitch did not understand him at once.
Степан Трофимович не вдруг понял.
"To Hatovo, I suppose?"
— До Хатова, надо-ть быть?
"Hatov? No, not to Hatov's exactly... And I don't know him though I've heard of him."
— К Хатову? Нет, не то чтобы к Хатову... И я не совсем знаком; хотя слышал.
"The village of Hatovo, the village, seven miles from here."
— Село Хатово, село, девять верст отселева.
"A village? C'est charmant, to be sure I've heard of it...."
— Село? C’est charmant, то-то я как будто бы слышал...
Stepan Trofimovitch was still walking, they had not yet taken him into the cart. A guess that was a stroke of genius flashed through his mind.
Степан Трофимович всё шел, а его всё еще не сажали. Гениальная догадка мелькнула в его голове:
"You think perhaps that I am... I've got a passport and I am a professor, that is, if you like, a teacher... but a head teacher. I am a head teacher. Oui, c'est comme ça qu'on peut traduire. I should be very glad of a lift and I'll buy you... I'll buy you a quart of vodka for it."
— Вы, может быть, думаете, что я... Со мной паспорт и я — профессор, то есть, если хотите, учитель... но главный. Я главный учитель. Oui, c’est comme ça qu’on peut traduire. Я бы очень хотел сесть, и я вам куплю... я вам за это куплю полштофа вина.
"It'll be half a rouble, sir; it's a bad road."
— Полтинник с вас, сударь, дорога тяжелая.
"Or it wouldn't be fair to ourselves," put in the woman.
— А то нам уж оченно обидно будет,— вставила бабенка.
"Half a rouble? Very good then, half a rouble. C'est encore mieux; j'ai en tout quarante roubles mais..."
— Полтинник? Ну хорошо, полтинник. C’est encore mieux, j’ai en tout quarante roubles, mais...
The peasant stopped the horse and by their united efforts Stepan Trofimovitch was dragged into the cart, and seated on the sack by the woman. He was still pursued by the same whirl of ideas. Sometimes he was aware himself that he was terribly absent-minded, and that he was not thinking of what he ought to be thinking of and wondered at it. This consciousness of abnormal weakness of mind became at moments very painful and even humiliating to him.
Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями втащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. Порой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.
"How... how is this you've got a cow behind?" he suddenly asked the woman.
— Это... это как же сзади корова? — спросил он вдруг сам бабенку.
"What do you mean, sir, as though you'd never seen one," laughed the woman.
— Чтой-то вы, господин, точно не видывали,— рассмеялась баба.
"We bought it in the town," the peasant put in. "Our cattle died last spring... the plague. All the beasts have died round us, all of them. There aren't half of them left, it's heartbreaking."
— В городе купили,— ввязался мужик,— своя скотина, поди ты, еще с весны передохла; мор. У нас кругом все попадали, все, половины не осталось, хошь взвой.
And again he lashed the horse, which had got stuck in a rut.
И он опять стегнул завязшую в колее лошаденку.
"Yes, that does happen among you in Russia... in general we Russians... Well, yes, it happens," Stepan Trofimovitch broke off.
— Да, это бывает у нас на Руси... и вообще мы, русские... ну да, бывает,— не докончил Степан Трофимович.
"If you are a teacher, what are you going to Hatovo for? Maybe you are going on farther."
— Вы коль учителем, то вам что же в Хатове? Али дальше куда?
"I... I'm not going farther precisely.... C'est-à-dire, I'm going to a merchant's."
— Я... то есть я не то чтобы дальше куда... C’est-à-dire, я к одному купцу.
"To Spasov, I suppose?"
— В Спасов, надо-ть быть?
"Yes, yes, to Spasov. But that's no matter."
— Да, да, именно в Спасов. Это, впрочем, всё равно.
"If you are going to Spasov and on foot, it will take you a week in your boots," laughed the woman.
— Вы коли в Спасов, да пешком, так в ваших сапожках недельку бы шли,— засмеялась бабенка.
"I dare say, I dare say, no matter, mes amis, no matter." Stepan Trofimovitch cut her short impatiently.
— Так, так, и это всё равно, mes amis, всё равно,— нетерпеливо оборвал Степан Трофимович.
"Awfully inquisitive people; but the woman speaks better than he does, and I notice that since February 19,* their language has altered a little, and... and what business is it of mine whether I'm going to Spasov or not? Besides, I'll pay them, so why do they pester me."
«Ужасно любопытный народ; бабенка, впрочем, лучше его говорит, и я замечаю, что с девятнадцатого февраля у них слог несколько переменился, и... и какое дело, в Спасов я или не в Спасов? Впрочем, я им заплачу, так чего же они пристают».
*February 19, 1861, the day of the Emancipation of the Serfs, is meant.--Translator's note. "If you are going to Spasov, you must take the steamer," the peasant persisted.
— Коли в Спасов, так на праходе,— не отставал мужик.
"That's true indeed," the woman put in with animation, "for if you drive along the bank it's twenty-five miles out of the way."
— Это как есть так,— ввернула бабенка с одушевлением,— потому, коли на лошадях по берегу,— верст тридцать крюку будет.
"Thirty-five."
— Сорок будет.
"You'll just catch the steamer at Ustyevo at two o'clock tomorrow," the woman decided finally. But Stepan Trofimovitch was obstinately silent. His questioners, too, sank into silence. The peasant tugged at his horse at rare intervals; the peasant woman exchanged brief remarks with him. Stepan Trofimovitch fell into a doze. He was tremendously surprised when the woman, laughing, gave him a poke and he found himself in a rather large village at the door of a cottage with three windows.
— К завтраму к двум часам как раз в Устьеве праход застанете,— скрепила бабенка. Но Степан Трофимович упорно замолчал. Замолчали и вопрошатели. Мужик подергивал лошаденку; баба изредка и коротко перекидывалась с ним замечаниями. Степан Трофимович задремал. Он ужасно удивился, когда баба, смеясь, растолкала его и он увидел себя в довольно большой деревне у подъезда одной избы в три окна.
"You've had a nap, sir?"
— Задремали, господин?
"What is it? Where am I? Ah, yes! Well... never mind," sighed Stepan Trofimovitch, and he got out of the cart.
— Что это? Где это я? Ах, ну! Ну... всё равно,— вздохнул Степан Трофимович и слез с телеги.
He looked about him mournfully; the village scene seemed strange to him and somehow terribly remote.
Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему деревенский вид.
"And the half-rouble, I was forgetting it!" he said to the peasant, turning to him with an excessively hurried gesture; he was evidently by now afraid to part from them.
— А полтинник-то, я и забыл! — обратился он к мужику с каким-то не в меру торопливым жестом; он, видимо, уже боялся расстаться с ними.
"We'll settle indoors, walk in," the peasant invited him.
— В комнате рассчитаетесь, пожалуйте,— приглашал мужик.
"It's comfortable inside," the woman said reassuringly.
— Тут хорошо,— ободряла бабенка.
Stepan Trofimovitch mounted the shaky steps. "How can it be?" he murmured in profound and apprehensive perplexity. He went into the cottage, however. "Elle l'a voulu" he felt a stab at his heart and again he became oblivious of everything, even of the fact that he had gone into the cottage.
Степан Трофимович ступил на шаткое крылечко. «Да как же это возможно»,— прошептал он в глубоком и пугливом недоумении, однако вошел в избу. «Elle l’a voulu», — вонзилось что-то в его сердце, и он опять вдруг забыл обо всем, даже о том, что вошел в избу.
It was a light and fairly clean peasant's cottage, with three windows and two rooms; not exactly an inn, but a cottage at which people who knew the place were accustomed to stop on their way through the village. Stepan Trofimovitch, quite unembarrassed, went to the foremost corner; forgot to greet anyone, sat down and sank into thought. Meanwhile a sensation of warmth, extremely agreeable after three hours of travelling in the damp, was suddenly diffused throughout his person. Even the slight shivers that spasmodically ran down his spine--such as always occur in particularly nervous people when they are feverish and have suddenly come into a warm room from the cold--became all at once strangely agreeable. He raised his head and the delicious fragrance of the hot pancakes with which the woman of the house was busy at the stove tickled his nostrils. With a childlike smile he leaned towards the woman and suddenly said:
Это была светлая, довольно чистая крестьянская изба в три окна и в две комнаты; и не то что постоялый двор, а так приезжая изба, в которой по старой привычке останавливались знакомые проезжие. Степан Трофимович, не конфузясь, прошел в передний угол, забыл поздороваться, уселся и задумался. Между тем чрезвычайно приятное ощущение тепла после трехчасовой сырости на дороге вдруг разлилось по его телу. Даже самый озноб, коротко и отрывисто забегавший по спине его, как это всегда бывает в лихорадке с особенно нервными людьми, при внезапном переходе с холода в тепло, стал ему вдруг как-то странно приятен. Он поднял голову, и сладостный запах горячих блинов, над которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние. Улыбаясь ребячьею улыбкой, он потянулся к хозяйке и вдруг залепетал:
"What's that? Are they pancakes? _Mais... c'est charmant._"
— Это что ж? Это блины? Mais... c’est charmant.
"Would you like some, sir?" the woman politely offered him at once.
— Не пожелаете ли, господин,— тотчас же и вежливо предложила хозяйка.
"I should like some, I certainly should, and... may I ask you for some tea too," said Stepan Trofimovitch, reviving.
— Пожелаю, именно пожелаю, и... я бы вас попросил еще чаю,— оживился Степан Трофимович.
"Get the samovar? With the greatest pleasure."
— Самоварчик поставить? Это с большим нашим удовольствием.
On a large plate with a big blue pattern on it were served the pancakes--regular peasant pancakes, thin, made half of wheat, covered with fresh hot butter, most delicious pancakes. Stepan Trofimovitch tasted them with relish.
На большой тарелке с крупными синими узорами явились блины — известные крестьянские, тонкие, полупшеничные, облитые горячим свежим маслом, вкуснейшие блины. Степан Трофимович с наслаждением попробовал.
"How rich they are and how good! And if one could only have un doigt d'eau de vie."
— Как жирно и как это вкусно! И если бы только возможно un doigt d’eau de vie.
"It's a drop of vodka you would like, sir, isn't it?"
— Уж не водочки ли, господин, пожелали?
"Just so, just so, a little, un tout petit rien."
— Именно, именно, немножко, un tout petit rien.
"Five farthings' worth, I suppose?"
— На пять копеек, значит?
"Five, yes, five, five, five, un tout petit rien," Stepan Trofimovitch assented with a blissful smile.
— На пять — на пять — на пять — на пять, un tout petit rien,— с блаженною улыбочкой поддакивал Степан Трофимович.
Ask a peasant to do anything for you, and if he can, and will, he will serve you with care and friendliness; but ask him to fetch you vodka--and his habitual serenity and friendliness will pass at once into a sort of joyful haste and alacrity; he will be as keen in your interest as though you were one of his family. The peasant who fetches vodka--even though you are going to drink it and not he and he knows that beforehand--seems, as it were, to be enjoying part of your future gratification. Within three minutes (the tavern was only two paces away), a bottle and a large greenish wineglass were set on the table before Stepan Trofimovitch.
Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать, и он вам, если может и хочет, услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой — и обыкновенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую, радостную услужливость, почти в родственную о вас заботливость. Идущий за водкой,— хотя будете пить только вы, а не он, и он знает это заранее,— всё равно ощущает как бы некоторую часть вашего будущего удовлетворения... Не больше как через три-четыре минуты (кабак был в двух шагах) очутилась пред Степаном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая рюмка.
"Is that all for me!" He was extremely surprised. "I've always had vodka but I never knew you could get so much for five farthings."
— И это все мне! — удивился он чрезвычайно.— У меня всегда была водка, но я никогда не знал, что так много на пять копеек.
He filled the wineglass, got up and with a certain solemnity crossed the room to the other corner where his fellow-traveller, the black-browed peasant woman, who had shared the sack with him and bothered him with her questions, had ensconced herself. The woman was taken aback, and began to decline, but after having said all that was prescribed by politeness, she stood up and drank it decorously in three sips, as women do, and, with an expression of intense suffering on her face, gave back the wineglass and bowed to Stepan Trofimovitch. He returned the bow with dignity and returned to the table with an expression of positive pride on his countenance.
Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через комнату в другой угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая бабенка, так надоедавшая ему дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и стала было отнекиваться, но, высказав всё предписанное приличием, под конец встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют женщины, и, изобразив чрезвычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась Степану Трофимовичу. Он с важностию отдал поклон и воротился за стол даже с гордым видом.
All this was done on the inspiration of the moment: a second before he had no idea that he would go and treat the peasant woman.
Все это совершалось в нем по какому-то вдохновению: он и сам, еще за секунду, не знал, что пойдет потчевать бабенку.
"I know how to get on with peasants to perfection, to perfection, and I've always told them so," he thought complacently, pouring out the rest of the vodka; though there was less than a glass left, it warmed and revived him, and even went a little to his head.
«Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с народом, и я это им всегда говорил»,— самодовольно подумал он, наливая себе оставшееся вино из косушки; хотя вышло менее рюмки, но вино живительно согрело его и немного даже бросилось в голову.
"Je suis malade tout à fait, mais ce n'est pas trop mauvais d'être malade."
«Je suis malade tout à fait, mais ce n’est pas trop mauvais d’être malade».
"Would you care to purchase?" a gentle feminine voice asked close by him.
— Не пожелаете ли приобрести? — раздался подле него тихий женский голос.
He raised his eyes and to his surprise saw a lady--une dame et elle en avait l'air, somewhat over thirty, very modest in appearance, dressed not like a peasant, in a dark gown with a grey shawl on her shoulders. There was something very kindly in her face which attracted Stepan Trofimovitch immediately. She had only just come back to the cottage, where her things had been left on a bench close by the place where Stepan Trofimovitch had seated himself. Among them was a portfolio, at which he remembered he had looked with curiosity on going in, and a pack, not very large, of American leather. From this pack she took out two nicely bound books with a cross engraved on the cover, and offered them to Stepan Trofimovitch.
Он поднял глаза и, к удивлению, увидел пред собою одну даму — une dame et elle en avait l’air — лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах. В лице ее было нечто очень приветливое, немедленно понравившееся Степану Трофимовичу. Она только что сейчас воротилась в избу, в которой оставались ее вещи на лавке, подле самого того места, которое занял Степан Трофимович,— между прочим, портфель, на который, он помнил это, войдя, посмотрел с любопытством, и не очень большой клеенчатый мешок. Из этого-то мешка она вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными крестами на переплетах и поднесла их к Степану Трофимовичу.
"_Et... mais je crois que c'est l'Evangile..._ with the greatest pleasure.... Ah, now I understand.... Vous êtes ce qu'on appelle a gospel-woman; I've read more than once.... Half a rouble?"
— Eh... mais je crois que c’est l’Evangile; с величайшим удовольствием... А, я теперь понимаю... Vous êtes ce qu’on appelle книгоноша; я читал неоднократно... Полтинник?
"Thirty-five kopecks," answered the gospel-woman. "With the greatest pleasure. Je n'ai rien contre l'Evangile, and I've been wanting to re-read it for a long time...."
— По тридцати пяти копеек,— ответила книгоноша. — С величайшим удовольствием. Je n’ai rien contre l’Evangile, et... Я давно уже хотел перечитать...
The idea occurred to him at the moment that he had not read the gospel for thirty years at least, and at most had recalled some passages of it, seven years before, when reading Renan's "Vie de Jésus." As he had no small change he pulled out his four ten-rouble notes--all that he had. The woman of the house undertook to get change, and only then he noticed, looking round, that a good many people had come into the cottage, and that they had all been watching him for some time past, and seemed to be talking about him. They were talking too of the fire in the town, especially the owner of the cart who had only just returned from the town with the cow. They talked of arson, of the Shpigulin men.
У него мелькнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере лет тридцать и только разве лет семь назад припомнил из него капельку лишь по Ренановой книге «Vie de Jésus». Так как у него мелочи не было, то он и вытащил свои четыре десятирублевые билета — всё, что у него было. Хозяйка взялась разменять, и тут только он заметил, всмотревшись, что в избу набралось довольно народу и что все давно уже наблюдают его и, кажется, о нем говорят. Толковали тоже и о городском пожаре, более всех хозяин телеги с коровой, так как он только что вернулся из города. Говорили про поджог, про шпигулинских.
"He said nothing to me about the fire when he brought me along, although he talked of everything," struck Stepan Trofimovitch for some reason.
«Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо всем говорил»,— подумалось что-то Степану Трофимовичу.
"Master, Stepan Trofimovitch, sir, is it you I see? Well, I never should have thought it!... Don't you know me?" exclaimed a middle-aged man who looked like an old-fashioned house-serf, wearing no beard and dressed in an overcoat with a wide turn-down collar. Stepan Trofimovitch was alarmed at hearing his own name.
— Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу? Вот уж и не чаял совсем!.. Али не признали? — воскликнул один пожилой малый, с виду вроде старинного дворового, с бритою бородой и одетый в шинель с длинным откидным воротником. Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.
"Excuse me," he muttered, "I don't quite remember you."
— Извините,— пробормотал он,— я вас не совсем припоминаю...
"You don't remember me. I am Anisim, Anisim Ivanov. I used to be in the service of the late Mr. Gaganov, and many's the time I've seen you, sir, with Varvara Petrovna at the late Avdotya Sergyevna's. I used to go to you with books from her, and twice I brought you Petersburg sweets from her...."
— Запамятовали! Да ведь я Анисим, Анисим Иванов. Я у покойного господина Гаганова на службе состоял и вас, сударь, сколько раз с Варварой Петровной у покойницы Авдотьи Сергевны видывал. Я к вам от нее с книжками хаживал и конфеты вам петербургские от нее два раза приносил...
"Why, yes, I remember you, Anisim," said Stepan Trofimovitch, smiling. "Do you live here?"
— Ах, да, помню тебя, Анисим,— улыбнулся Степан Трофимович.— Ты здесь и живешь?
"I live near Spasov, close to the V---- Monastery, in the service of Marta Sergyevna, Avdotya Sergyevna's sister. Perhaps your honour remembers her; she broke her leg falling out of her carriage on her way to a ball. Now her honour lives near the monastery, and I am in her service. And now as your honour sees, I am on my way to the town to see my kinsfolk."
— А подле Спасова-с, в В—м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны, сестрицы Авдотьи Сергевны, может, изволите помнить, ногу сломали, из коляски выскочили, на бал ехали. Теперь около монастыря проживают, а я при них-с; а теперь вот, изволите видеть, в губернию собрался, своих попроведать...
"Quite so, quite so."
— Ну да, ну да.
"I felt so pleased when I saw you, you used to be so kind to me," Anisim smiled delightedly. "But where are you travelling to, sir, all by yourself as it seems.... You've never been a journey alone, I fancy?"
— Вас увидав, обрадовался, милостивы до меня бывали-с,— восторженно улыбался Анисим.— Да куда ж вы, сударь, так это собрались, кажись, как бы одни-одинешеньки... Никогда, кажись, не выезжали одни-с?
Stepan Trofimovitch looked at him in alarm.
Степан Трофимович пугливо посмотрел на него.
"You are going, maybe, to our parts, to Spasov?"
— Уж не к нам ли в Спасов-с?
"Yes, I am going to Spasov. _Il me semble que tout le monde va à Spassof._"
— Да, я в Спасов. Il me semble que tout le monde va à Spassof...
"You don't say it's to Fyodor Matveyevitch's? They will be pleased to see you. He had such a respect for you in old days; he often speaks of you now."
— Да уж не к Федору ли Матвеевичу? То-то вам обрадуются. Ведь уж как в старину уважали вас; теперь даже вспоминают неоднократно...
"Yes, yes, to Fyodor Matveyevitch's."
— Да, да, и к Федору Матвеевичу.
"To be sure, to be sure. The peasants here are wondering; they make out they met you, sir, walking on the high road. They are a foolish lot."
— Надо быть-с, надо быть-с. То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой дороге будто бы пешком повстречали. Глупый они народ-с.
"I... I... Yes, you know, Anisim, I made a wager, you know, like an Englishman, that I would go on foot and I..."
— Я... Я это... Я, знаешь, Анисим, я об заклад побился, как у англичан, что я дойду пешком, и я...
The perspiration came out on his forehead.
Пот пробивался у него на лбу и на висках.
"To be sure, to be sure." Anisim listened with merciless curiosity. But Stepan Trofimovitch could bear it no longer. He was so disconcerted that he was on the point of getting up and going out of the cottage. But the samovar was brought in, and at the same moment the gospel-woman, who had been out of the room, returned. With the air of a man clutching at a straw he turned to her and offered her tea. Anisim submitted and walked away.
— Надо быть-с, надо быть-с...— вслушивался с без жалостным любопытством Анисим. Но Степан Трофимович не мог дольше вынести. Он так сконфузился, что хотел было встать и уйти из избы. Но подали самовар, и в ту же минуту воротилась выходившая куда-то книгоноша. С жестом спасающего себя человека обратился он к ней и предложил чаю. Анисим уступил и отошел.
The peasants certainly had begun to feel perplexed: "What sort of person is he? He was found walking on the high road, he says he is a teacher, he is dressed like a foreigner, and has no more sense than a little child; he answers queerly as though he had run away from someone, and he's got money!" An idea was beginning to gain ground that information must be given to the authorities, "especially as things weren't quite right in the town." But Anisim set all that right in a minute. Going into the passage he explained to every one who cared to listen that Stepan Trofimovitch was not exactly a teacher but "a very learned man and busy with very learned studies, and was a landowner of the district himself, and had been living for twenty-two years with her excellency, the general's widow, the stout Madame Stavrogin, and was by way of being the most important person in her house, and was held in the greatest respect by every one in the town. He used to lose by fifties and hundreds in an evening at the club of the nobility, and in rank he was a councillor, which was equal to a lieutenant-colonel in the army, which was next door to being a colonel. As for his having money, he had so much from the stout Madame Stavrogin that there was no reckoning it"--and so on and so on.
Действительно, между мужиками поднималось недоумение: «Что за человек? Нашли пешком на дороге, говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!». Начиналась было мысль возвестить по начальству —«так как при всем том в городе не совсем спокойно». Но Анисим всё это уладил в ту же минуту. Выйдя в сени, он сообщил всем, кто хотел слушать, что Степан Трофимович не то чтоб учитель, а «сами большие ученые и большими науками занимаются, а сами здешние помещики были и живут уже двадцать два года у полной генеральши Ставрогиной, заместо самого главного человека в доме, а почет имеют от всех по городу чрезвычайный. В клубе дворянском по серенькой и по радужной в один вечер оставляли, а чином советник, всё равно что военный подполковник, одним только чином ниже полного полковника будут. А что деньги имеют, так деньгам у них через полную генеральшу Ставрогину счету нет» и пр., и пр.
"Mais c'est une dame et très comme il faut," thought Stepan Trofimovitch, as he recovered from Anisim's attack, gazing with agreeable curiosity at his neighbour, the gospel pedlar, who was, however, drinking the tea from a saucer and nibbling at a piece of sugar. "_Ce petit morceau de sucre, ce n'est rien...._ There is something noble and independent about her, and at the same time--gentle. Le comme il faut tout pur, but rather in a different style."
«Mais c’est une dame, et très comme il faut», — отдыхал от Анисимова нападения Степан Трофимович, с приятным любопытством наблюдая свою соседку книгоношу, пившую, впрочем, чай с блюдечка и вприкуску. «Ce petit morceau de sucre ce n’est rien... В ней есть нечто благородное и независимое и в то же время — тихое. Le comme il faut tout pur, но только несколько в другом роде».
He soon learned from her that her name was Sofya Matveyevna Ulitin and she lived at K----, that she had a sister there, a widow; that she was a widow too, and that her husband, who was a sub-lieutenant risen from the ranks, had been killed at Sevastopol.
Он скоро узнал от нее, что она Софья Матвеевна Улитина и проживает собственно в К., имеет там сестру вдовую, из мещан; сама также вдова, а муж ее, подпоручик за выслугу из фельдфебелей, был убит в Севастополе.
"But you are still so young, vous n'avez pas trente ans."
— Но вы еще так молоды, vous n’avez pas trente ans.
"Thirty-four," said Sofya Matveyevna, smiling.
— Тридцать четыре-с,— улыбнулась Софья Матвеевна
"What, you understand French?"
— Как, вы и по-французски понимаете?
"A little. I lived for four years after that in a gentleman's family, and there I picked it up from the children."
— Немножко-с; я в благородном доме одном прожила после того четыре года и там от детей понаучилась.
She told him that being left a widow at eighteen she was for some time in Sevastopol as a nurse, and had afterwards lived in various places, and now she travelled about selling the gospel.
Она рассказала, что, после мужа оставшись всего восемнадцати лет, находилась некоторое время в Севастополе «в сестрах», а потом жила по разным местам-с, а теперь вот ходит и Евангелие продает.
"_Mais, mon Dieu,_ wasn't it you who had a strange adventure in our town, a very strange adventure?"
— Mais mon Dieu, это не с вами ли у нас была в городе одна странная, очень даже странная история?
She flushed; it turned out that it had been she.
Она покраснела; оказалось, что с нею.
"Ces vauriens, ces malheureux," he began in a voice quivering with indignation; miserable and hateful recollections stirred painfully in his heart. For a minute he seemed to sink into oblivion.
— Ces vauriens, ces malheureux!.. — начал было он задрожавшим от негодования голосом; болезненное и не навистное воспоминание отозвалось в его сердце мучительно. На минуту он как бы забылся.
"Bah, but she's gone away again," he thought, with a start, noticing that she was not by his side. "She keeps going out and is busy about something; I notice that she seems upset too.... _Bah, je deviens egoiste!_"
«Ба, да она опять ушла,— спохватился он, заметив, что ее уже опять нет подле.— Она часто выходит и чем-то занята; я замечаю, что даже встревожена... Bah, je deviens égoïste... ».
He raised his eyes and saw Anisim again, but this time in the most menacing surroundings. The whole cottage was full of peasants, and it was evidently Anisim who had brought them all in. Among them were the master of the house, and the peasant with the cow, two other peasants (they turned out to be cab-drivers), another little man, half drunk, dressed like a peasant but clean-shaven, who seemed like a townsman ruined by drink and talked more than any of them. And they were all discussing him, Stepan Trofimovitch. The peasant with the cow insisted on his point that to go round by the lake would be thirty-five miles out of the way, and that he certainly must go by steamer. The half-drunken man and the man of the house warmly retorted:
Он поднял глаза и опять увидал Анисима, но на этот раз уже в самой угрожающей обстановке Вся изба была полна мужиками, и всех их притащил с собой, очевидно, Анисим. Тут был и хозяин избы, и мужик с коровой, какие-то еще два мужика (оказались извозчики), какой-то еще маленький полупьяный человек, одетый по-мужицки, а между тем бритый, похожий на пропившегося мещанина и более всех говоривший. И все-то они толковали о нем, о Степане Трофимовиче. Мужик с коровой стоял на своем, уверяя, что по берегу верст сорок крюку будет и что непременно надобно на праходе. Полупьяный мещанин и хозяин с жаром возражали:
"Seeing that, though of course it will be nearer for his honour on the steamer over the lake; that's true enough, but maybe according to present arrangements the steamer doesn't go there, brother."
— Потому, если, братец ты мой, их высокоблагородию, конечно, на праходе через озеро ближе будет; это как есть, да праход-то, по-теперешнему, пожалуй, и не подойдет.
"It does go, it does, it will go for another week," cried Anisim, more excited than any of them.
— Доходит, доходит, еще неделю будет ходить,— более всех горячился Анисим.
"That's true enough, but it doesn't arrive punctually, seeing it's late in the season, and sometimes it'll stay three days together at Ustyevo."
— Так-то оно так! да неаккуратно приходит, потому время позднее, иной раз в Устьеве по три дня поджидают.
"It'll be there to-morrow at two o'clock punctually. You'll be at Spasov punctually by the evening," cried Anisim, eager to do his best for Stepan Trofimovitch.
— Завтра будет, завтра к двум часам аккуратно придет. В Спасов еще до вечера аккуратно, сударь, прибудете,— лез из себя Анисим.
"Mais qu'est-ce qu'il a cet homme," thought Stepan Trofimovitch, trembling and waiting in terror for what was in store for him.
«Mais qu’est ce qu’il a cet homme »,— трепетал Степан Трофимович, со страхом ожидая своей участи
The cab-drivers, too, came forward and began bargaining with him; they asked three roubles to Ustyevo. The others shouted that that was not too much, that that was the fare, and that they had been driving from here to Ustyevo all the summer for that fare.
Выступили вперед и извозчики, стали рядиться; брали до Устьева три рубля. Остальные кричали, что не обидно будет, что это как есть цена и что отселева до Устьева всё лето за эту цену возили.
"But... it's nice here too.... And I don't want..." Stepan Trofimovitch mumbled in protest.
— Но... здесь тоже хорошо... И я не хочу,— прошамкал было Степан Трофимович.
"Nice it is, sir, you are right there, it's wonderfully nice at Spasov now and Fyodor Matveyevitch will be so pleased to see you."
— Хорошо, сударь, это вы справедливо, в Спасове у нас теперь куды хорошо, и Федор Матвеевич так вами будут обрадованы.
"_Mon Dieu, mes amis,_ all this is such a surprise to me."
— Mon Dieu, mes amis, всё это так для меня неожиданно.
At last Sofya Matveyevna came back. But she sat down on the bench looking dejected and mournful.
Наконец-то воротилась Софья Матвеевна. Но она села на лавку такая убитая и печальная.
"I can't get to Spasov!" she said to the woman of the cottage.
— Не быть мне в Спасове! — проговорила она хозяйке.
"Why, you are bound to Spasov, too, then?" cried Stepan Trofimovitch, starting.
— Как, так и вы в Спасов? — встрепенулся Степан Трофимович.
It appeared that a lady had the day before told her to wait at Hatovo and had promised to take her to Spasov, and now this lady had not turned up after all.
Оказалось, что одна помещица, Надежда Егоровна Светлицына, велела ей еще вчера поджидать себя в Хатове и обещалась довезти до Спасова, да вот и не приехала.
"What am I to do now?" repeated Sofya Matveyevna.
— Что я буду теперь делать? — повторяла Софья Матвеевна.
"_Mais, ma chère et nouvelle amie,_ I can take you just as well as the lady to that village, whatever it is, to which I've hired horses, and to-morrow--well, to-morrow, we'll go on together to Spasov."
— Mais, ma chère et nouvelle amie, ведь и я вас тоже могу довезти, как и помещица, в это, как его, в эту деревню, куда я нанял, а завтра,— ну, а завтра мы вместе в Спасов.
"Why, are you going to Spasov too?"
— Да разве вы тоже в Спасов?
"_Mais que faire, et je suis enchanté!_ I shall take you with the greatest pleasure; you see they want to take me, I've engaged them already. Which of you did I engage?" Stepan Trofimovitch suddenly felt an intense desire to go to Spasov.
— Mais que faire, et je suis enchanté! Я вас с чрезвычайною радостью довезу; вон они хотят, я уже нанял... Я кого же из вас нанял? — ужасно захотел вдруг в Спасов Степан Трофимович..
Within a quarter of an hour they were getting into a covered trap, he very lively and quite satisfied, she with her pack beside him, with a grateful smile on her face. Anisim helped them in.
Через четверть часа уже усаживались в крытую бричку: он очень оживленный и совершенно довольный; она с своим мешком и с благодарною улыбкой подле него. Подсаживал Анисим.
"A good journey to you, sir," said he, bustling officiously round the trap, "it has been a treat to see you."
— Доброго пути, сударь,— хлопотал он изо всех сил около брички,— вот уж как были вами обрадованы!
"Good-bye, good-bye, my friend, good-bye."
— Прощай, прощай, друг мой, прощай.
"You'll see Fyodor Matveyevitch, sir..."
— Федора Матвеича, сударь, увидите...
"Yes, my friend, yes... Fyodor Petrovitch... only good-bye."
— Да, мой друг, да... Федора Петровича... только прощай.