"You see, my friend... you'll allow me to call myself your friend, n'est-ce pas?" Stepan Trofimovitch began hurriedly as soon as the trap started. "You see I... J'aime le peuple, c'est indispensable, mais il me semble que je ne m'avais jamais vu de près. Stasie... cela va sans dire qu'elle est aussi du peuple, mais le vrai peuple, that is, the real ones, who are on the high road, it seems to me they care for nothing, but where exactly I am going... But let bygones be bygones. I fancy I am talking at random, but I believe it's from being flustered."
— Видите, друг мой, вы позволите мне называть себя вашим другом, n’est-ce pas? — торопливо начал Степан Трофимович, только что тронулась бричка.— Видите, я... J’aime le peuple, c’est indispensable, mais il me semble que je ne l’avais jamais vu de près. Stasie... cela va sans dire qu’elle est aussi du peuple... mais le vrai peuple, то есть настоящий, который на большой дороге, мне кажется, ему только и дела, куда я, собственно, еду... Но оставим обиды. Я немного как будто заговариваюсь, но это, кажется, от торопливости.
"You don't seem quite well." Sofya Matveyevna watched him keenly though respectfully.
— Кажется, вы нездоровы-с,— зорко, но почтительно присматривалась к нему Софья Матвеевна.
"No, no, I must only wrap myself up, besides there's a fresh wind, very fresh in fact, but... let us forget that. That's not what I really meant to say. Chère et incomparable amie, I feel that I am almost happy, and it's your doing. Happiness is not good for me for it makes me rush to forgive all my enemies at once...."
— Нет, нет, стоит только закутаться, и вообще свежий какой-то ветер, даже уж очень свежий, но мы забудем это. Я, главное, не то бы хотел сказать. Chère et incom parable amie, мне кажется, что я почти счастлив, и виною того — вы. Мне счастье невыгодно, потому что я немедленно лезу прощать всех врагов моих...
"Why, that's a very good thing, sir."
— Что ж, ведь это очень хорошо-с.
"Not always, chère innocente. L'Evangile... voyez-vous, désormais nous prêcherons ensemble and I will gladly sell your beautiful little books. Yes, I feel that that perhaps is an idea, quelque chose de très nouveau dans ce genre. The peasants are religious, c'est admis, but they don't yet know the gospel. I will expound it to them.... By verbal explanation one might correct the mistakes in that remarkable book, which I am of course prepared to treat with the utmost respect. I will be of service even on the high road. I've always been of use, I always told them so et à cette chère ingrate.... Oh, we will forgive, we will forgive, first of all we will forgive all and always.... We will hope that we too shall be forgiven. Yes, for all, every one of us, have wronged one another, all are guilty!"
— Не всегда, chère innocente. L’Evangile... Voyez— vous, désormais pous le prêcherons ensemble, и я буду с охотой продавать ваши красивые книжки. Да, я чувствую, что это, пожалуй, идея, quelque chose de très nouveau dans ce genre. Народ религиозен, c’est admis, но он еще не знает Евангелия. Я ему изложу его... В изложении устном можно исправить ошибки этой замечательной книги, к которой я, разумеется, готов отнестись с чрезвычайным уважением. Я буду полезен и на большой дороге. Я всегда был полезен, я всегда говорил им это et à cette chère ingrate... О, простим, простим, прежде всего простим всем и всегда... Будем надеяться, что и нам простят. Да, потому что все и каждый один пред другим виноваты. Все виноваты!..
"That's a very good saying, I think, sir."
— Вот это, кажется, вы очень хорошо изволили сказать-с.
"Yes, yes.... I feel that I am speaking well. I shall speak to them very well, but what was the chief thing I meant to say? I keep losing the thread and forgetting.... Will you allow me to remain with you? I feel that the look in your eyes and... I am surprised in fact at your manners. You are simple-hearted, you call me 'sir,' and turn your cup upside down on your saucer... and that horrid lump of sugar; but there's something charming about you, and I see from your features.... Oh, don't blush and don't be afraid of me as a man. Chère et incomparable, pour moi une femme c'est tout. I can't live without a woman, but only at her side, only at her side... I am awfully muddled, awfully. I can't remember what I meant to say. Oh, blessed is he to whom God always sends a woman and... and I fancy, indeed, that I am in a sort of ecstasy. There's a lofty idea in the open road too! That's what I meant to say, that's it--about the idea. Now I've remembered it, but I kept losing it before. And why have they taken us farther. It was nice there too, but here--cela devien trop froid. A propos, j'ai en tout quarante roubles et voilà cet argent, take it, take it, I can't take care of it, I shall lose it or it will be taken away from me.... I seem to be sleepy, I've a giddiness in my head. Yes, I am giddy, I am giddy, I am giddy. Oh, how kind you are, what's that you are wrapping me up in?"
— Да, да... Я чувствую, что я очень хорошо говорю. Я буду говорить им очень хорошо, но, но что же я хотел было главного сказать? Я всё сбиваюсь и не помню... Позволите ли вы мне не расставаться с вами? Я чувствую, что ваш взгляд и... я удивляюсь даже вашей манере: вы простодушны, вы говорите слово-ерс и опрокидываете чашку на блюдечко... с этим безобразным кусочком; но в вас есть нечто прелестное, и я вижу по вашим чертам... О, не краснейте и не бойтесь меня как мужчину. Chère et incomparable, pour moi une femme c’est tout. Я не могу не жить подле женщины, но только подле... Я ужасно, ужасно сбился... Я никак не могу вспомнить, что я хотел сказать. О, блажен тот, кому бог посылает всегда женщину, и... и я думаю даже, что я в некотором восторге. И на большой дороге есть высшая мысль! вот — вот что я хотел сказать — про мысль, вот теперь и вспомнил, а то я всё не попадал. И зачем они повезли нас дальше? Там было тоже хорошо, а тут — cela devient trop froid. A propos, j’ai en tout quarante roubles et voilà cet argent, возьмите, возьмите, я не умею, я потеряю и у меня возьмут, и... Мне кажется, что мне хочется спать; у меня что-то в голове вертится. Так вертится, вертится, вертится. О, как вы добры, чем это вы меня накрываете?
"You are certainly in a regular fever and I've covered you with my rug; only about the money, I'd rather."
— У вас, верно, совершенная лихорадка-с, и я вас одеялом моим накрыла, а только про деньги-с я бы...
"Oh, for God's sake, n'en parlons plus parce que cela me fait mal. Oh, how kind you are!"
— О, ради бога, n’en parlons plus, parce que cela me fait mal, о, как вы добры!
He ceased speaking, and with strange suddenness dropped into a feverish shivery sleep. The road by which they drove the twelve miles was not a smooth one, and their carriage jolted cruelly. Stepan Trofimovitch woke up frequently, quickly raised his head from the little pillow which Sofya Matveyevna had slipped under it, clutched her by the hand and asked "Are you here?" as though he were afraid she had left him. He told her, too, that he had dreamed of gaping jaws full of teeth, and that he had very much disliked it. Sofya Matveyevna was in great anxiety about him.
Он как-то быстро прервал говорить и чрезвычайно скоро заснул лихорадочным, знобящим сном. Проселок, по которому ехали эти семнадцать верст, был не из гладких, и экипаж жестоко подталкивало. Степан Трофимович часто просыпался, быстро поднимался с маленькой подушки, которую просунула ему под голову Софья Матвеевна, схватывал ее за руку и осведомлялся: «Вы здесь?» — точно опасался, чтоб она не ушла от него. Он уверял ее тоже, что видит во сне какую-то раскрытую челюсть с зубами и что ему это очень противно. Софья Матвеевна была в большом за него беспокойстве.
They were driven straight up to a large cottage with a frontage of four windows and other rooms in the yard. Stepan Trofimovitch waked up, hurriedly went in and walked straight into the second room, which was the largest and best in the house. An expression of fussiness came into his sleepy face. He spoke at once to the landlady, a tall, thick-set woman of forty with very dark hair and a slight moustache, and explained that he required the whole room for himself, and that the door was to be shut and no one else was to be admitted, "_parce que nous avons à parler. Oui, j'ai beaucoup à vous dire, chère amie._ I'll pay you, I'll pay you," he said with a wave of dismissal to the landlady.
Извозчики подвезли их прямо к большой избе в четыре окна и с жилыми пристройками на дворе. Проснувшийся Степан Трофимович поспешил войти и прямо прошел во вторую, самую просторную и лучшую комнату дома. Заспанное лицо его приняло самоё хлопотливое выражение. Он тотчас же объяснил хозяйке, высокой и плотной бабе, лет сорока, очень черноволосой и чуть не с усами, что требует для себя всю комнату «и чтобы комнату затворить и никого более сюда не впускать, parce que nous avons à parler». — Oui, j’ai beaucoup à vous dire, chère amie. Я вам заплачу, заплачу!— замахал он хозяйке.
Though he was in a hurry, he seemed to articulate with difficulty. The landlady listened grimly, and was silent in token of consent, but there was a feeling of something menacing about her silence. He did not notice this, and hurriedly (he was in a terrible hurry) insisted on her going away and bringing them their dinner as quickly as possible, without a moment's delay.
Он хоть и торопился, но как-то туго шевелил языком. Хозяйка выслушала неприветливо, но промолчала в знак согласия, в котором, впрочем, предчувствовалось как бы нечто угрожающее. Он ничего этого не приметил и торопливо (он ужасно торопился) потребовал, чтоб она ушла и подала сейчас же как можно скорее обедать, «ни мало не медля».
At that point the moustached woman could contain herself no longer.
Тут баба с усами не вытерпела.
"This is not an inn, sir; we don't provide dinners for travellers. We can boil you some crayfish or set the samovar, but we've nothing more. There won't be fresh fish till to-morrow."
— Здесь вам не постоялый двор, господин, мы обеда для проезжих не содержим. Раков сварить аль самовар поставить, а больше нет у нас ничего. Рыба свежая завтра лишь будет.
But Stepan Trofimovitch waved his hands, repeating with wrathful impatience: "I'll pay, only make haste, make haste." They settled on fish, soup, and roast fowl; the landlady declared that fowl was not to be procured in the whole village; she agreed, however, to go in search of one, but with the air of doing him an immense favour.
Но Степан Трофимович замахал руками, с гневным нетерпением повторяя: «Заплачу, только скорее, скорее». Порешили на ухе и на жареной курице; хозяйка объявила, что во всей деревне нельзя достать курицу, впрочем, согласилась пойти поискать, но с таким видом, как будто делала необычайное одолжение.
As soon as she had gone Stepan Trofimovitch instantly sat down on the sofa and made Sofya Matveyevna sit down beside him. There were several arm-chairs as well as a sofa in the room, but they were of a most uninviting appearance. The room was rather a large one, with a corner, in which there was a bed, partitioned off. It was covered with old and tattered yellow paper, and had horrible lithographs of mythological subjects on the walls; in the corner facing the door there was a long row of painted ikons and several sets of brass ones. The whole room with its strangely ill-assorted furniture was an unattractive mixture of the town element and of peasant traditions. But he did not even glance at it all, nor look out of the window at the vast lake, the edge of which was only seventy feet from the cottage.
Только что она вышла, Степан Трофимович мигом уселся на диване и посадил подле себя Софью Матвеевну. В комнате были и диван и кресла, но ужасного вида. Вообще вся комната, довольно обширная (с отделением за перегородкой, где стояла кровать), с желтыми, старыми, порвавшимися обоями, с мифологическими ужасными литографиями на стенах, с длинным рядом икон и медных складней в переднем углу, с своею странною сборною мебелью, представляла собою неприглядную смесь чего-то городского и искони крестьянского. Но он даже не взглянул на все это, даже не поглядел в окошко на огромное озеро, начинавшееся в десяти саженях от избы.
"At last we are by ourselves and we will admit no one! I want to tell you everything, everything from the very beginning."
— Наконец мы отдельно, и мы никого не пустим! Я хочу вам всё, всё рассказать с самого начала.
Sofya Matveyevna checked him with great uneasiness.
Софья Матвеевна с сильным даже беспокойством остановила его:
"Are you aware, Stepan Trofimovitch?..."
— Вам известно ли, Степан Трофимович...
"Comment, vous savez déjà mon nom?" He smiled with delight.
— Comment, vous savez déjà mon nom? — улыбнулся он радостно.
"I heard it this morning from Anisim Ivanovitch when you were talking to him. But I venture to tell you for my part..."
— Я давеча от Анисима Ивановича слышала, как вы с ним разговаривали. А я вот в чем осмелюсь вам с своей стороны...
And she whispered hurriedly to him, looking nervously at the closed door for fear anyone should overhear--that here in this village, it was dreadful. That though all the peasants were fishermen, they made their living chiefly by charging travellers every summer whatever they thought fit. The village was not on the high road but an out-of-the-way one, and people only called there because the steamers stopped there, and that when the steamer did not call--and if the weather was in the least unfavourable, it would not--then numbers of travellers would be waiting there for several days, and all the cottages in the village would be occupied, and that was just the villagers' opportunity, for they charged three times its value for everything--and their landlord here was proud and stuck up because he was, for these parts, very rich; he had a net which had cost a thousand roubles.
И она быстро зашептала ему, оглядываясь на запертую дверь, чтобы кто не подслушал,— что здесь, в этой деревне, беда-с. Что все здешние мужики хотя и рыболовы, а что тем собственно и промышляют, что каждым летом с постояльцев берут плату, какую только им вздумается. Деревня эта не проезжая, а глухая, и что потому только и приезжают сюда, чго здесь пароход останавливается, и что когда пароход не приходит, потому чуть-чуть непогода, так он ни за что не придет,— то наберется народу за несколько дней, и уж тут все избы по деревне заняты, а хозяева только того и ждут; потому за каждый предмет в три цены берут, и хозяин здешний гордый и надменный, потому что уж очень по здешнему месту богат; у него невод один тысячу рублей стоит.
Stepan Trofimovitch looked almost reproachfully at Sofya Matveyevna's extremely excited face, and several times he made a motion to stop her. But she persisted and said all she had to say: she said she had been there before already in the summer "with a very genteel lady from the town," and stayed there too for two whole days till the steamer came, and what they had to put up with did not bear thinking of. "Here, Stepan Trofimovitch, you've been pleased to ask for this room for yourself alone.... I only speak to warn you.... In the other room there are travellers already. An elderly man and a young man and a lady with children, and by to-morrow before two o'clock the whole house will be filled up, for since the steamer hasn't been here for two days it will be sure to come to-morrow. So for a room apart and for ordering dinner, and for putting out the other travellers, they'll charge you a price unheard of even in the capital...."
Степан Трофимович глядел в чрезвычайно одушевившееся лицо Софьи Матвеевны чуть не с укором и несколько раз делал жест, чтоб остановить ее. Но она стала на своем и досказала: по ее словам, она уже была здесь летом с одною «очень благородною госпожой-с» из города и тоже заночевали, пока пароход не приходил, целых даже два дня-с, и что такого горя натерпелись, что вспомнить страшно. «Вот вы, Степан Трофимович, изволили спросить эту комнату для одного себя-с... Я только потому, чтобы предупредить-с... Там, в той комнате, уже есть приезжие, один пожилой человек и один молодой человек, да какая-то госпожа с детьми, а к завтраму полная изба наберется до двух часов, потому что пароход, так как два дня не приходил, так уж наверно завтра придет. Так за особую комнату и за то, что вы вот спросили у них обедать-с, и за обиду всем проезжим они столько с вас потребуют, что и в столицах не слыхано-с...».
But he was in distress, in real distress. "_Assez, mon enfant,_ I beseech you, nous avons notre argent--et après, le bon Dieu. And I am surprised that, with the loftiness of your ideas, you... _Assez, assez, vous me tourmentez,_" he articulated hysterically, "we have all our future before us, and you... you fill me with alarm for the future."
Но он страдал, страдал истинно: — Assez, mon enfant, я вас умоляю; nous avons notre argent, et après — et après le bon Dieu. И я даже удивляюсь, что вы, с возвышенностию ваших понятий... Assez, assez, vous me tourmentez, — произнес он истерически,— пред нами вся наша будущность, а вы... вы меня пугаете за будущее...
He proceeded at once to unfold his whole story with such haste that at first it was difficult to understand him. It went on for a long time. The soup was served, the fowl was brought in, followed at last by the samovar, and still he talked on. He told it somewhat strangely and hysterically, and indeed he was ill. It was a sudden, extreme effort of his intellectual faculties, which was bound in his overstrained condition, of course--Sofya Matveyevna foresaw it with distress all the time he was talking--to result immediately afterwards in extreme exhaustion. He began his story almost with his childhood, when, "with fresh heart, he ran about the meadows; it was an hour before he reached his two marriages and his life in Berlin. I dare not laugh, however. It really was for him a matter of the utmost importance, and to adopt the modern jargon, almost a question of struggling for existence." He saw before him the woman whom he had already elected to share his new life, and was in haste to consecrate her, so to speak. His genius must not be hidden from her.... Perhaps he had formed a very exaggerated estimate of Sofya Matveyevna, but he had already chosen her. He could not exist without a woman. He saw clearly from her face that she hardly understood him, and could not grasp even the most essential part. "_Ce n'est rien, nous attendrons,_ and meanwhile she can feel it intuitively.... My friend, I need nothing but your heart!" he exclaimed, interrupting his narrative, "and that sweet enchanting look with which you are gazing at me now. Oh, don't blush! I've told you already..." The poor woman who had fallen into his hands found much that was obscure, especially when his autobiography almost passed into a complete dissertation on the fact that no one had been ever able to understand Stepan Trofimovitch, and that "men of genius are wasted in Russia." It was all "so very intellectual," she reported afterwards dejectedly. She listened in evident misery, rather round-eyed. When Stepan Trofimovitch fell into a humorous vein and threw off witty sarcasms at the expense of our advanced and governing classes, she twice made grievous efforts to laugh in response to his laughter, but the result was worse than tears, so that Stepan Trofimovitch was at last embarrassed by it himself and attacked "the nihilists and modern people" with all the greater wrath and zest. At this point he simply alarmed her, and it was not until he began upon the romance of his life that she felt some slight relief, though that too was deceptive. A woman is always a woman even if she is a nun. She smiled, shook her head and then blushed crimson and dropped her eyes, which roused Stepan Trofimovitch to absolute ecstasy and inspiration so much that he began fibbing freely. Varvara Petrovna appeared in his story as an enchanting brunette (who had been the rage of Petersburg and many European capitals) and her husband "had been struck down on the field of Sevastopol" simply because he had felt unworthy of her love, and had yielded her to his rival, that is, Stepan Trofimovitch.... "Don't be shocked, my gentle one, my Christian," he exclaimed to Sofya Matveyevna, almost believing himself in all that he was telling, "it was something so lofty, so subtle, that we never spoke of it to one another all our lives." As the story went on, the cause of this position of affairs appeared to be a blonde lady (if not Darya Pavlovna I don't know of whom Stepan Trofimovitch could have been thinking), this blonde owed everything to the brunette, and had grown up in her house, being a distant relation. The brunette observing at last the love of the blonde girl to Stepan Trofimovitch, kept her feelings locked up in her heart. The blonde girl, noticing on her part the love of the brunette to Stepan Trofimovitch, also locked her feelings in her own heart. And all three, pining with mutual magnanimity, kept silent in this way for twenty years, locking their feelings in their hearts. "Oh, what a passion that was, what a passion that was!" he exclaimed with a stifled sob of genuine ecstasy. "I saw the full blooming of her beauty" (of the brunette's, that is), "I saw daily with an ache in my heart how she passed by me as though ashamed she was so fair" (once he said "ashamed she was so fat"). At last he had run away, casting off all this feverish dream of twenty years--vingt ans--and now here he was on the high road.... Then in a sort of delirium be began explaining to Sofya Matveyevna the significance of their meeting that day, "so chance an encounter and so fateful for all eternity." Sofya Matveyevna got up from the sofa in terrible confusion at last. He had positively made an attempt to drop on his knees before her, which made her cry. It was beginning to get dark. They had been for some hours shut up in the room....
Он тотчас же стал излагать всю историю, до того торопясь, что сначала даже и понять было трудно. Продолжалась она очень долго. Подавали уху, подавали курицу, подали, наконец, самовар, а он всё говорил... Несколько странно и болезненно у него выходило, да ведь и был же он болен. Это было внезапное напряжение умственных сил, которое, конечно,— и это с тоской предвидела Софья Матвеевна во всё время его рассказа,— должно было отозваться тотчас же потом чрезвычайным упадком сил в его уже расстроенном организме. Начал он чуть не с детства, когда «с свежею грудью бежал по полям»; через час только добрался до своих двух женитьб и берлинской жизни. Я, впрочем, не посмею смеяться. Тут было для него действительно нечто высшее и, говоря новейшим языком, почти борьба за существование. Он видел пред собою ту, которую он уже предызбрал себе в будущий путь, и спешил, так сказать, посвятить ее. Его гениальность не должна была более оставаться для нее тайною... Может быть, он сильно насчет Софьи Матвеевны преувеличивал, но он уже избрал ее. Он не мог быть без женщины. Он сам по лицу ее ясно видел, что она совсем почти его не понимает, и даже самого капитального. «Ce n’est rien, nous attendrons, a пока она может понять предчувствием...». — Друг мой, мне всего только и надо одно ваше сердце! — восклицал он ей, прерывая рассказ,— и вот этот теперешний милый, обаятельный взгляд, каким вы на меня смотрите. О, не краснейте! Я уже вам сказал... Особенно много было туманного для бедной попавшейся Софьи Матвеевны, когда история перешла чуть не в целую диссертацию о том, как никто и никогда не мог понять Степана Трофимовича и как «гибнут у нас в России таланты». Уж очень было «такое всё умное-с», передавала она потом с унынием. Она слушала с видимым страданием, немного вытаращив глаза. Когда же Степан Трофимович бросился в юмор и в остроумнейшие колкости насчет наших «передовых и господствующих», то она с горя попробовала даже раза два усмехнуться в ответ на его смех, но вышло у ней хуже слез, так что Степан Трофимович даже, наконец, сам сконфузился и тем с большим азартом и злобой ударил на нигилистов и «новых людей». Тут уж он ее просто испугал, и отдохнула она лишь несколько, самым обманчивым, впрочем, отдыхом, когда собственно начался роман. Женщина всегда женщина, будь хоть монахиня. Она улыбалась, качала головой и тут же очень краснела и потупляла глаза, тем приводя Степана Трофимовича в совершенное восхищение и вдохновение, так что он даже много и прилгнул. Варвара Петровна вышла у него прелестнейшею брюнеткой («восхищавшею Петербург и весьма многие столицы Европы»), а муж ее умер, «сраженный в Севастополе пулей», единственно лишь потому, что чувствовал себя недостойным любви ее и уступая сопернику, то есть всё тому же Степану Трофимовичу... «Не смущайтесь, моя тихая, моя христианка! — воскликнул он Софье Матвеевне, почти сам веря всему тому, что рассказывал.— Это было нечто высшее, нечто до того тонкое, что мы оба ни разу даже и не объяснились во всю нашу жизнь». Причиною такого положения вещей являлась в дальнейшем рассказе уже блондинка (если не Дарья Павловна, то я уж и не знаю, кого тут подразумевал Степан Трофимович). Эта блондинка была всем обязана брюнетке и в качестве дальней родственницы выросла в ее доме. Брюнетка, заметив наконец любовь блондинки к Степану Трофимовичу, заключилась сама в себя. Блондинка, с своей стороны, заметив любовь брюнетки к Степану Трофимовичу, тоже заключилась сама в себя. И все трое, изнемогая от взаимного великодушия, промолчали таким образом двадцать лет, заключившись сами в себя. «О, что это была за страсть, что это была за страсть! — восклицал он, всхлипывая в самом искреннем восторге.— Я видел полный расцвет красоты ее (брюнетки), видел „с нарывом в сердце“ ежедневно, как она проходила мимо меня, как бы стыдясь красоты своей». (Раз он сказал: «стыдясь своей полноты»). Наконец он убежал, бросив весь этот горячечный двадцатилетний сон. — «Vingt ans!». И вот теперь на большой дороге... Затем, в каком-то воспалительном состоянии мозга, принялся он объяснять Софье Матвеевне, что должна означать сегодняшняя «столь нечаянная и столь роковая встреча их на веки веков». Софья Матвеевна в ужасном смущении встала наконец с дивана; он даже сделал попытку опуститься пред нею на колени, так что она заплакала. Сумерки сгущались; оба пробыли в запертой комнате уже несколько часов...
"No, you'd better let me go into the other room," she faltered, "or else there's no knowing what people may think...."
— Нет, уж лучше вы меня отпустите в ту комнату-с,— лепетала она,— а то, пожалуй, ведь что люди подумают-с.
She tore herself away at last; he let her go, promising her to go to bed at once. As they parted he complained that he had a bad headache. Sofya Matveyevna had on entering the cottage left her bag and things in the first room, meaning to spend the night with the people of the house; but she got no rest.
Она вырвалась наконец; он ее отпустил, дав ей слово сейчас же лечь спать. Прощаясь, пожаловался, что у него очень болит голова. Софья Матвеевна, еще как входила, оставила свой сак и вещи в первой комнате, намереваясь ночевать с хозяевами; но ей не удалось отдохнуть.
In the night Stepan Trofimovitch was attacked by the malady with which I and all his friends were so familiar--the summer cholera, which was always the outcome of any nervous strain or moral shock with him. Poor Sofya Matveyevna did not sleep all night. As in waiting on the invalid she was obliged pretty often to go in and out of the cottage through the landlady's room, the latter, as well as the travellers who were sleeping there, grumbled and even began swearing when towards morning she set about preparing the samovar. Stepan Trofimovitch was half unconscious all through the attack; at times he had a vision of the samovar being set, of someone giving him something to drink (raspberry tea), and putting something warm to his stomach and his chest. But he felt almost every instant that she was here, beside him; that it was she going out and coming in, lifting him off the bed and settling him in it again. Towards three o'clock in the morning he began to be easier; he sat up, put his legs out of bed and thinking of nothing he fell on the floor at her feet. This was a very different matter from the kneeling of the evening; he simply bowed down at her feet and kissed the hem of her dress.
В ночи со Степаном Трофимовичем приключился столь известный мне и всем друзьям его припадок холерины — обыкновенный исход всех нервных напряжений и нравственных его потрясений. Бедная Софья Матвеевна не спала всю ночь. Так как ей, ухаживая за больным, приходилось довольно часто входить и выходить из избы через хозяйскую комнату, то спавшие тут проезжие и хозяйка ворчали и даже начали под конец браниться, когда она вздумала под утро поставить самовар. Степан Трофимович всё время припадка был в полузабытьи; иногда как бы мерещилось ему, что ставят самовар, что его чем-то поят (малиной), греют ему чем-то живот, грудь. Но он чувствовал почти каждую минуту, что она была тут подле него; что это она приходила и уходила, снимала его с кровати и опять укладывала на нее. Часам к трем пополуночи ему стало легче; он привстал, спустил ноги с постели и, не думая ни о чем, свалился пред нею на пол. Это было уже не давешнее коленопреклонение; он просто упал ей в ноги и целовал полы ее платья...
"Don't, sir, I am not worth it," she faltered, trying to get him back on to the bed.
— Полноте-с, я совсем не стою-с,— лепетала она, стараясь поднять его на кровать.
"My saviour," he cried, clasping his hands reverently before her. "_Vous êtes noble comme une marquise!_ I--I am a wretch. Oh, I've been dishonest all my life...."
— Спасительница моя,— благоговейно сложил он пред нею руки. — Vous êtes noble comme une marquise! — Я негодяй! О, я всю жизнь был бесчестен...
"Calm yourself!" Sofya Matveyevna implored him.
— Успокойтесь,— упрашивала Софья Матвеевна.
"It was all lies that I told you this evening--to glorify myself, to make it splendid, from pure wantonness--all, all, every word, oh, I am a wretch, I am a wretch!"
— Я вам давеча все налгал,— для славы, для роскоши, из праздности,— всё, всё до последнего слова, о негодяй, негодяй!
The first attack was succeeded in this way by a second--an attack of hysterical remorse. I have mentioned these attacks already when I described his letters to Varvara Petrovna. He suddenly recalled Lise and their meeting the previous morning. "It was so awful, and there must have been some disaster and I didn't ask, didn't find out! I thought only of myself. Oh, what's the matter with her? Do you know what's the matter with her?" he besought Sofya Matveyevna.
Холерина перешла, таким образом, в другой припадок, истерического самоосуждения. Я уже упоминал об этих припадках, говоря о письмах его к Варваре Петровне. Он вспомнил вдруг о Lise, о вчерашней встрече утром: «Это было так ужасно и — тут, наверно, было несчастье, а я не спросил, не узнал! Я думал только о себе! О, что с нею, не знаете ли вы, что с нею?» — умолял он Софью Матвеевну.
Then he swore that "he would never change," that he would go back to her (that is, Varvara Petrovna). "We" (that is, he and Sofya Matveyevna) "will go to her steps every day when she is getting into her carriage for her morning drive, and we will watch her in secret.... Oh, I wish her to smite me on the other cheek; it's a joy to wish it! I shall turn her my other cheek comme dans votre livre! Only now for the first time I understand what is meant by... turning the other cheek. I never understood before!"
Потом он клялся, что «не изменит», что он к ней воротится (то есть к Варваре Петровне). «Мы будем подходить к ее крыльцу (то есть всё с Софьей Матвеевной) каждый день, когда она садится в карету для утренней прогулки, и будем тихонько смотреть... О, я хочу, чтоб она ударила меня в другую щеку; с наслаждением хочу! Я подставлю ей мою другую щеку comme dans votre livre! Я теперь, теперь только понял, что значит подставить другую... „ланиту“. Я никогда не понимал прежде!».
The two days that followed were among the most terrible in Sofya Matveyevna's life; she remembers them with a shudder to this day. Stepan Trofimovitch became so seriously ill that he could not go on board the steamer, which on this occasion arrived punctually at two o'clock in the afternoon. She could not bring herself to leave him alone, so she did not leave for Spasov either. From her account he was positively delighted at the steamer's going without him.
Для Софьи Матвеевны наступили два страшные дня ее жизни; она и теперь припоминает о них с содроганием. Степан Трофимович заболел так серьезно, что он не мог отправиться на пароходе, который на этот раз явился аккуратно в два часа пополудни; она же не в силах была оставить его одного и тоже не поехала в Спасов. По ее рассказу, он очень даже обрадовался, что пароход ушел.
"Well, that's a good thing, that's capital!" he muttered in his bed. "I've been afraid all the time that we should go. Here it's so nice, better than anywhere.... You won't leave me? Oh, you have not left me!"
— Ну и славно, ну и прекрасно,— пробормотал он с постели,— а то я всё боялся, что мы уедем. Здесь так хорошо, здесь лучше всего... Вы меня не оставите? О, вы меня не оставили!
It was by no means so nice "here", however. He did not care to hear of her difficulties; his head was full of fancies and nothing else. He looked upon his illness as something transitory, a trifling ailment, and did not think about it at all; he thought of nothing but how they would go and sell "these books." He asked her to read him the gospel.
«Здесь», однако, было вовсе не так хорошо. Он ничего не хотел знать из ее затруднений; голова его была полна одними фантазиями. Свою же болезнь он считал чем-то мимолетным, пустяками, и не думал о ней вовсе, а думал только о том, как они пойдут и станут продавать «эти книжки». Он просил ее почитать ему Евангелие.
"I haven't read it for a long time... in the original. Some one may ask me about it and I shall make a mistake; I ought to prepare myself after all."
— Я давно уже не читал... в оригинале. А то кто-нибудь спросит, и я ошибусь; надо тоже все-таки приготовиться.
She sat down beside him and opened the book.
Она уселась подле него и развернула книжку.
"You read beautifully," he interrupted her after the first line. "I see, I see I was not mistaken," he added obscurely but ecstatically. He was, in fact, in a continual state of enthusiasm. She read the Sermon on the Mount.
— Вы прекрасно читаете,— прервал он ее с первой же строки.— Я вижу, вижу, что я не ошибся! — прибавил он неясно, но восторженно. И вообще он был в беспрерывном восторженном состоянии. Она прочитала нагорную проповедь.
"_Assez, assez, mon enfant,_ enough.... Don't you think that that is enough?"
— Assez, assez, mon enfant, довольно... Неужто вы думаете, что этого не довольно!
And he closed his eyes helplessly. He was very weak, but had not yet lost consciousness. Sofya Matveyevna was getting up, thinking that he wanted to sleep. But he stopped her.
И он в бессилии закрыл глаза. Он был очень слаб, но еще не терял сознания. Софья Матвеевна поднялась было, полагая, что он хочет заснуть. Но он остановил:
"My friend, I've been telling lies all my life. Even when I told the truth I never spoke for the sake of the truth, but always for my own sake. I knew it before, but I only see it now.... Oh, where are those friends whom I have insulted with my friendship all my life? And all, all! Savez-vous... perhaps I am telling lies now; no doubt I am telling lies now. The worst of it is that I believe myself when I am lying. The hardest thing in life is to live without telling lies... and without believing in one's lies. Yes, yes, that's just it.... But wait a bit, that can all come afterwards.... We'll be together, together," he added enthusiastically.
— Друг мой, я всю жизнь мою лгал. Даже когда говорил правду. Я никогда не говорил для истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь только вижу... О, где те друзья, которых я оскорблял моею дружбой всю мою жизнь? И все, и все! Savez-vous, я, может, лгу и теперь; наверно лгу и теперь. Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу. Всего труднее в жизни жить и не лгать... и... и собственной лжи не верить, да, да, вот это именно! Но подождите, это всё потом... Мы вместе, вместе! — прибавил он с энтузиазмом.
"Stepan Trofimovitch," Sofya Matveyevna asked timidly, "hadn't I better send to the town for the doctor?"
— Степан Трофимович,— робко попросила Софья Матвеевна,— не послать ли в «губернию» за доктором?
He was tremendously taken aback.
Он ужасно был поражен.
"What for? Est-ce que je suis si malade? Mais rien de sérieux. What need have we of outsiders? They may find, besides--and what will happen then? No, no, no outsiders and we'll be together."
— Зачем? Est-ce que je suis si malade? Mais rien de sérieux. И зачем нам посторонние люди? Еще узнают и — что тогда будет? Нет, нет, никто из посторонних, мы вместе, вместе!
"Do you know," he said after a pause, "read me something more, just the first thing you come across."
— Знаете,— сказал он помолчав,— прочтите мне еще что-нибудь, так, на выбор, что-нибудь, куда глаз попадет.
Sofya Matveyevna opened the Testament and began reading.
Софья Матвеевна развернула и стала читать.
"Wherever it opens, wherever it happens to open," he repeated.
— Где развернется, где развернется нечаянно,— по вторил он.
"'And unto the angel of the church of the Laodiceans...'"
— «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши...»
"What's that? What is it? Where is that from?"
— Это что? что? Это откуда?
"It's from the Revelation."
— Это из Апокалипсиса.
"_Oh, je m'en souviens, oui, l'Apocalypse. Lisez, lisez,_ I am trying our future fortunes by the book. I want to know what has turned up. Read on from there...."
— О, je m’en souviens, oui, l’Apocalypse. Lisez, lisez, я загадал по книге о нашей будущности, я хочу знать, что вышло; читайте с Ангела, с Ангела...
"'And unto the angel of the church of the Laodiceans write: These things saith the Amen, the faithful and true witness, the beginning of the creation of God; "'I know thy works, that thou art neither cold nor hot; I would thou wert cold or hot. "'So then because thou art lukewarm, and neither cold nor hot, I will spue thee out of my mouth. "'Because thou sayest, I am rich and increased with goods, and have need of nothing: and thou knowest not that thou art wretched, and miserable, and poor, and blind, and naked.'"
— «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания божия. Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг».
"That too... and that's in your book too!" he exclaimed, with flashing eyes and raising his head from the pillow. "I never knew that grand passage! You hear, better be cold, better be cold than lukewarm, than only lukewarm. Oh, I'll prove it! Only don't leave me, don't leave me alone! We'll prove it, we'll prove it!"
— Это... и это в вашей книге! — воскликнул он, сверкая глазами и приподнимаясь с изголовья.— Я никогда не знал этого великого места! Слышите: скорее холодного, холодного, чем теплого, чем только теплого. О, я докажу. Только не оставляйте, не оставляйте меня одного! Мы докажем, мы докажем!
"I won't leave you, Stepan Trofimovitch. I'll never leave you!" She took his hand, pressed it in both of hers, and laid it against her heart, looking at him with tears in her eyes. ("I felt very sorry for him at that moment," she said, describing it afterwards.) His lips twitched convulsively.
— Да не оставлю же я вас, Степан Трофимович, никогда не оставлю-с! — схватила она его руки и сжала в своих, поднося их к сердцу, со слезами на глазах смотря на него. («Жалко уж очень мне их стало в ту минуту»,— передавала она). Губы его задергались как бы судорожно.
"But, Stepan Trofimovitch, what are we to do though? Oughtn't we to let some of your friends know, or perhaps your relations?"
— Однако, Степан Трофимович, как же нам все-таки быть-с? Не дать ли знать кому из ваших знакомых али, может, родных?
But at that he was so dismayed that she was very sorry that she had spoken of it again. Trembling and shaking, he besought her to fetch no one, not to do anything. He kept insisting, "No one, no one! We'll be alone, by ourselves, alone, _nous partirons ensemble._"
Но тут уж он до того испугался, что она и не рада была, что еще раз помянула. Трепеща и дрожа умолял он не звать никого, не предпринимать ничего; брал с нее слово, уговаривал: «Никого, никого! Мы одни, только одни, nous partirons ensemble».
Another difficulty was that the people of the house too began to be uneasy; they grumbled, and kept pestering Sofya Matveyevna. She paid them and managed to let them see her money. This softened them for the time, but the man insisted on seeing Stepan Trofimovitch's "papers." The invalid pointed with a supercilious smile to his little bag. Sofya Matveyevna found in it the certificate of his having resigned his post at the university, or something of the kind, which had served him as a passport all his life. The man persisted, and said that "he must be taken somewhere, because their house wasn't a hospital, and if he were to die there might be a bother. We should have no end of trouble." Sofya Matveyevna tried to speak to him of the doctor, but it appeared that sending to the town would cost so much that she had to give up all idea of the doctor. She returned in distress to her invalid. Stepan Trofimovitch was getting weaker and weaker.
Очень худо было и то, что хозяева тоже стали беспокоиться, ворчали и приставали к Софье Матвеевне. Она им уплатила и постаралась показать деньги; это смягчило на время; но хозяин потребовал «вид» Степана Трофимовича. Больной с высокомерною улыбкой указал на свой маленький сак; в нем Софья Матвеевна отыскала его указ об отставке или что-то в этом роде, по которому он всю жизнь проживал. Хозяин не унялся и говорил, что «надо их куда ни на есть принять, потому у нас не больница, а помрет, так еще, пожалуй, что выйдет, натерпимся». Софья Матвеевна заговорила было и с ним о докторе, но выходило, что если послать в «губернию», то до того могло дорого обойтись, что, уж конечно, надо было оставить о докторе всякую мысль. Она с тоской воротилась к своему больному. Степан Трофимович слабел все более и более.
"Now read me another passage.... About the pigs," he said suddenly.
— Теперь прочитайте мне еще одно место... о свиньях,— произнес он вдруг.
"What?" asked Sofya Matveyevna, very much alarmed.
— Чего-с? — испугалась ужасно Софья Матвеевна.
"About the pigs... that's there too... ces cochons. I remember the devils entered into swine and they all were drowned. You must read me that; I'll tell you why afterwards. I want to remember it word for word. I want it word for word."
— О свиньях... это тут же... ces cochons... я помню, бесы вошли в свиней и все потонули. Прочтите мне это непременно; я вам после скажу, для чего. Я припомнить хочу буквально. Мне надо буквально.
Sofya Matveyevna knew the gospel well and at once found the passage in St. Luke which I have chosen as the motto of my record. I quote it here again:
Софья Матвеевна знала Евангелие хорошо и тотчас отыскала от Луки то самое место, которое я и выставил эпиграфом к моей хронике. Приведу его здесь опять.
"'And there was there one herd of many swine feeding on the mountain; and they besought him that he would suffer them to enter into them. And he suffered them. "'Then went the devils out of the man and entered into the swine; and the herd ran violently down a steep place into the lake, and were choked. "'When they that fed them saw what was done, they fled, and went and told it in the city and in the country. "'Then they went out to see what was done; and came to Jesus and found the man, out of whom the devils were departed, sitting at the feet of Jesus, clothed, and in his right mind; and they were afraid.'"
«Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть происшедшее и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся».
"My friend," said Stepan Trofimovitch in great excitement "_savez-vous,_ that wonderful and... extraordinary passage has been a stumbling-block to me all my life... dans ce livre.... so much so that I remembered those verses from childhood. Now an idea has occurred to me; une comparaison. A great number of ideas keep coming into my mind now. You see, that's exactly like our Russia, those devils that come out of the sick man and enter into the swine. They are all the sores, all the foul contagions, all the impurities, all the devils great and small that have multiplied in that great invalid, our beloved Russia, in the course of ages and ages. Oui, cette Russie que j'aimais toujours. But a great idea and a great Will will encompass it from on high, as with that lunatic possessed of devils... and all those devils will come forth, all the impurity, all the rottenness that was putrefying on the surface ... and they will beg of themselves to enter into swine; and indeed maybe they have entered into them already! They are we, we and those... and Petrusha and les autres avec lui... and I perhaps at the head of them, and we shall cast ourselves down, possessed and raving, from the rocks into the sea, and we shall all be drowned--and a good thing too, for that is all we are fit for. But the sick man will be healed and 'will sit at the feet of Jesus,' and all will look upon him with astonishment.... My dear, vous comprendrez après, but now it excites me very much.... _Vous comprendrez après. Nous comprendrons ensemble._"
— Друг мой,— произнес Степан Трофимович в большом волнении,— savez-vous, это чудесное и ... необыкновенное место было мне всю жизнь камнем преткновения... dans ce livre... так что я это место еще с детства упомнил. Теперь же мне пришла одна мысль; une comparaison. Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней,— это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j’aimais toujours. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша et les autres avec lui, и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и «сядет у ног Иисусовых»... и будут все глядеть с изумлением... Милая, vous comprendrez après, а теперь это очень волнует меня... Vous comprendrez après... Nous comprendrons ensemble.
He sank into delirium and at last lost consciousness. So it went on all the following day. Sofya Matveyevna sat beside him, crying. She scarcely slept at all for three nights, and avoided seeing the people of the house, who were, she felt, beginning to take some steps. Deliverance only came on the third day. In the morning Stepan Trofimovitch returned to consciousness, recognised her, and held out his hand to her. She crossed herself hopefully. He wanted to look out of the window. "Tiens, un lac!" he said. "Good heavens, I had not seen it before!..." At that moment there was the rumble of a carriage at the cottage door and a great hubbub in the house followed.
С ним сделался бред, и он наконец потерял сознание. Так продолжалось и весь следующий день. Софья Матвеевна сидела подле него и плакала, не спала почти совсем уже третью ночь и избегала показываться на глаза хозяевам, которые, она предчувствовала, что-то уже начинали предпринимать. Избавление последовало лишь на третий день. Наутро Степан Трофимович очнулся, узнал ее и протянул ей руку. Она перекрестилась с надеждою. Ему хотелось посмотреть в окно «Tiens, un lac,— проговорил он,— ах, боже мой, я еще и не видал его... » В эту минуту у подъезда избы прогремел чей-то экипаж и в доме поднялась чрезвычайная суматоха.