It was Varvara Petrovna herself. She had arrived, with Darya Pavlovna, in a closed carriage drawn by four horses, with two footmen. The marvel had happened in the simplest way: Anisim, dying of curiosity, went to Varvara Petrovna's the day after he reached the town and gossiped to the servants, telling them he had met Stepan Trofimovitch alone in a village, that the latter had been seen by peasants walking by himself on the high road, and that he had set off for Spasov by way of Ustyevo accompanied by Sofya Matveyevna. As Varvara Petrovna was, for her part, in terrible anxiety and had done everything she could to find her fugitive friend, she was at once told about Anisim. When she had heard his story, especially the details of the departure for Ustyevo in a cart in the company of some Sofya Matveyevna, she instantly got ready and set off post-haste for Ustyevo herself.
То была сама Варвара Петровна, прибывшая в четырехместной карете, четверней, с двумя лакеями и с Дарьей Павловной. Чудо совершилось просто: умиравший от любопытства Анисим, прибыв в город, зашел-таки на другой день в дом Варвары Петровны и разболтал прислуге, что встретил Степан Трофимовича одного в деревне, что видели его мужики на большой дороге одного, пешком, а что отправился он в Спасов, на Устьево, уже вдвоем с Софьей Матвеевной. Так как Варвара Петровна, с своей стороны, уже страшно тревожилась и разыскивала, как могла, своего беглого друга, то об Анисиме ей тотчас же доложили. Выслушав его и, главное, о подробностях отъезда в Устьево вместе с какою-то Софьей Матвеевной в одной бричке, она мигом собралась и по горячему следу прикатила сама в Устьево. О болезни его она еще не имела понятия.
Her stern and peremptory voice resounded through the cottage; even the landlord and his wife were intimidated. She had only stopped to question them and make inquiries, being persuaded that Stepan Trofimovitch must have reached Spasov long before. Learning that he was still here and ill, she entered the cottage in great agitation.
Раздался суровый и повелительный ее голос; даже хозяева струсили. Она остановилась лишь осведомиться и расспросить, уверенная, что Степан Трофимович давно уже в Спасове; узнав же, что он тут и болен, в волнении вступила в избу.
"Well, where is he? Ah, that's you!" she cried, seeing Sofya Matveyevna, who appeared at that very instant in the doorway of the next room. "I can guess from your shameless face that it's you. Go away, you vile hussy! Don't let me find a trace of her in the house! Turn her out, or else, my girl, I'll get you locked up for good. Keep her safe for a time in another house. She's been in prison once already in the town; she can go back there again. And you, my good man, don't dare to let anyone in while I am here, I beg of you. I am Madame Stavrogin, and I'll take the whole house. As for you, my dear, you'll have to give me a full account of it all."
— Ну, где тут он? А, это ты! — крикнула она, увидав Софью Матвеевну, как раз в ту самую минуту показавшуюся на пороге из второй комнаты.— Я по твоему бесстыжему лицу догадалась, что это ты. Прочь, негодяйка! Чтобы сейчас духа ее не было в доме! Выгнать ее, не то, мать моя, я тебя в острог навек упрячу. Стеречь ее пока в другом доме. Она уже в городе сидела раз в остроге, еще посидит. И прошу тебя, хозяин, не сметь никого впускать, пока я тут. Я генеральша Ставрогина и занимаю весь дом. А ты, голубушка, мне во всем дашь отчет.
The familiar sounds overwhelmed Stepan Trofimovitch. He began to tremble. But she had already stepped behind the screen. With flashing eyes she drew up a chair with her foot, and, sinking back in it, she shouted to Dasha:
Знакомые звуки потрясли Степана Трофимовича. Он затрепетал. Но она уже вступила за перегородку. Сверкая глазами, подтолкнула она ногой стул и, откинувшись на спинку, прокричала Даше:
"Go away for a time! Stay in the other room. Why are you so inquisitive? And shut the door properly after you."
— Выйди пока вон, побудь у хозяев. Что за любопытство? Да двери-то покрепче затвори за собой.
For some time she gazed in silence with a sort of predatory look into his frightened face.
Несколько времени она молча и каким-то хищным взглядом всматривалась в испуганное его лицо.
"Well, how are you getting on, Stepan Trofimovitch? So you've been enjoying yourself?" broke from her with ferocious irony.
— Ну, как поживаете, Степан Трофимович? Каково погуляли? — вырвалось вдруг у нее с яростною иронией.
"Chère," Stepan Trofimovitch faltered, not knowing what he was saying, "I've learnt to know real life in Russia... _et je prêcherai l'Evangile._"
— Chère,— залепетал, не помня себя, Степан Трофимович,— я узнал русскую действительную жизнь... Et je prêcherai l’Evangile...
"Oh, shameless, ungrateful man!" she wailed suddenly, clasping her hands. "As though you had not disgraced me enough, you've taken up with... oh, you shameless old reprobate!"
— О бесстыдный, неблагородный человек! — возопила она вдруг, сплеснув руками.— Мало вам было осрамить меня, вы связались... О старый, бесстыжий развратник! — Chère...
"Chère..." His voice failed him and he could not articulate a syllable but simply gazed with eyes wide with horror.
У него пресекся голос, и он ничего не мог вымолвить, а только смотрел, вытаращив глаза от ужаса.
"Who is she?"
— Кто она такая?
"_C'est un ange; c'était plus qu'un ange pour moi._ She's been all night... Oh, don't shout, don't frighten her, _chère, chère..._"
— C’est un ange... C’était plus qu’un ange pour moi, она Всю ночь... О, не кричите, не пугайте ее, chère, chère...
With a loud noise, Varvara Petrovna pushed back her chair, uttering a loud cry of alarm. "Water, water!" Though he returned to consciousness, she was still shaking with terror, and, with pale cheeks, looked at his distorted face. It was only then, for the first time, that she guessed the seriousness of his illness.
Варвара Петровна вдруг, гремя, вскочила со стула; раздался ее испуганный крик: «Воды, воды!». Он хоть и очнулся, но она всё еще дрожала от страху и, бледная, смотрела на исказившееся его лицо: тут только в первый раз догадалась она о размерах его болезни.
"Darya," she whispered suddenly to Darya Pavlovna, "send at once for the doctor, for Salzfish; let Yegorytch go at once. Let him hire horses here and get another carriage from the town. He must be here by night."
— Дарья,— зашептала она вдруг Дарье Павловне,— немедленно за доктором, за Зальцфишем; пусть едет сейчас Егорыч; пусть наймет здесь лошадей, а из города возьмет другую карету. Чтобы к ночи быть тут.
Dasha flew to do her bidding. Stepan Trofimovitch still gazed at her with the same wide-open, frightened eyes; his blanched lips quivered.
Даша бросилась исполнять приказание. Степан Трофимович смотрел всё тем же вытаращенным, испуганным взглядом; побелевшие губы его дрожали.
"Wait a bit, Stepan Trofimovitch, wait a bit, my dear!" she said, coaxing him like a child. "There, there, wait a bit! Darya will come back and... My goodness, the landlady, the landlady, you come, anyway, my good woman!"
— Подожди, Степан Трофимович, подожди, голубчик! — уговаривала она его как ребенка,— ну подожди же, подожди, вот Дарья воротится и... Ах, боже мой, хозяйка, хозяйка, да приди хоть ты, матушка!
In her impatience she ran herself to the landlady.
В нетерпении она побежала сама к хозяйке.
"Fetch that woman back at once, this minute. Bring her back, bring her back!"
— Сейчас, сию минуту эту опять назад. Воротить ее, воротить!
Fortunately Sofya Matveyevna had not yet had time to get away and was only just going out of the gate with her pack and her bag. She was brought back. She was so panic-stricken that she was trembling in every limb. Varvara Petrovna pounced on her like a hawk on a chicken, seized her by the hand and dragged her impulsively to Stepan Trofimovitch.
К счастию, Софья Матвеевна не успела еще выбраться из дому и только выходила из ворот с своим мешком и узелком. Ее вернули. Она так была испугана, что даже ноги и руки ее тряслись. Варвара Петровна схватила ее за руку, как коршун цыпленка, и стремительно потащила к Степану Трофимовичу.
"Here, here she is, then. I've not eaten her. You thought I'd eaten her."
— Ну, вот она вам. Не съела же я ее. Вы думали, что я ее так и съела.
Stepan Trofimovitch clutched Varvara Petrovna's hand, raised it to his eyes, and burst into tears, sobbing violently and convulsively.
Степан Трофимович схватил Варвару Петровну за руку, поднес ее к своим глазам и залился слезами, навзрыд, болезненно, припадочно.
"There, calm yourself, there, there, my dear, there, poor dear man! Ach, mercy on us! Calm yourself, will you?" she shouted frantically. "Oh, you bane of my life!"
— Ну успокойся, успокойся, ну голубчик мой, ну батюшка! Ах, боже мой, да ус-по-кой-тесь же! — крикнула она неистово.— О мучитель, мучитель, вечный мучитель мой!
"My dear," Stepan Trofimovitch murmured at last, addressing Sofya Matveyevna, "stay out there, my dear, I want to say something here...."
— Милая,— пролепетал наконец Степан Трофимович, обращаясь к Софье Матвеевне,— побудьте, милая, там, я что-то хочу здесь сказать...
Sofya Matveyevna hurried out at once.
Софья Матвеевна тотчас же поспешила выйти.
"Chérie... chérie..." he gasped.
— Chérie, chérie... — задыхался он.
"Don't talk for a bit, Stepan Trofimovitch, wait a little till you've rested. Here's some water. Do wait, will you!"
— Подождите говорить, Степан Трофимович, подождите немного, пока отдохнете. Вот вода. Да по-дож-ди— те же!
She sat down on the chair again. Stepan Trofimovitch held her hand tight. For a long while she would not allow him to speak. He raised her hand to his lips and fell to kissing it. She set her teeth and looked away into the corner of the room.
Она села опять на стул. Степан Трофимович крепко держал ее за руку. Долго она не позволяла ему говорить. Он поднес руку ее к губам и стал целовать. Она стиснула зубы, смотря куда-то в угол.
"Je vous aimais," broke from him at last. She had never heard such words from him, uttered in such a voice.
— Je vous aimais! — вырвалось у него наконец. Ни когда не слыхала она от него такого слова, так выговоренного.
"H'm!" she growled in response.
— Гм,— промычала она в ответ.
"Je vous aimais toute ma vie... vingt ans!"
— Je vous aimais toute ma vie... vingt ans!
She remained silent for two or three minutes.
Она всё молчала — минуты две, три.
"And when you were getting yourself up for Dasha you sprinkled yourself with scent," she said suddenly, in a terrible whisper. Stepan Trofimovitch was dumbfounded.
— А как к Даше готовился, духами опрыскался...— проговорила она вдруг страшным шепотом. Степан Трофимович так и обомлел.
"You put on a new tie..."
— Новый галстук надел...
Again silence for two minutes.
Опять молчание минуты на две.
"Do you remember the cigar?"
— Сигарку помните?
"My friend," he faltered, overcome with horror.
— Друг мой,— прошамкал было он в ужасе.
"That cigar at the window in the evening... the moon was shining... after the arbour... at Skvoreshniki? Do you remember, do you remember?" She jumped up from her place, seized his pillow by the corners and shook it with his head on it. "Do you remember, you worthless, worthless, ignoble, cowardly, worthless man, always worthless!" she hissed in her furious whisper, restraining herself from speaking loudly. At last she left him and sank on the chair, covering her face with her hands. "Enough!" she snapped out, drawing herself up. "Twenty years have passed, there's no calling them back. I am a fool too."
— Сигарку, вечером, у окна... месяц светил... после беседки... в Скворешниках? Помнишь ли, помнишь ли,— вскочила она с места, схватив за оба угла его подушку и потрясая ее вместе с его головой.— Помнишь ли, пустой, пустой, бесславный, малодушный, вечно, вечно пустой человек! — шипела она своим яростным шепотом, удерживаясь от крику. Наконец бросила его и упала на стул, закрыв руками лицо.— Довольно! — отрезала она, выпрямившись.— Двадцать лет прошло, не воротишь; дура и я.
"Je vous aimais." He clasped his hands again.
— Je vous aimais,— сложил он опять руки.
"Why do you keep on with your aimais and aimais? Enough!" she cried, leaping up again. "And if you don't go to sleep at once I'll... You need rest; go to sleep, go to sleep at once, shut your eyes. Ach, mercy on us, perhaps he wants some lunch! What do you eat? What does he eat? Ach, mercy on us! Where is that woman? Where is she?"
— Да что ты мне всё aimais да aimais! Довольно! — вскочила она опять.— И если вы теперь сейчас не заснете, то я... Вам нужен покой; спать, сейчас спать, закройте глаза. Ах, боже мой, он, может быть, завтракать хочет! Что вы едите? Что он ест? Ах, боже мой, где та? Где она?
There was a general bustle again. But Stepan Trofimovitch faltered in a weak voice that he really would like to go to sleep une heure, and then un bouillon, un thé.... enfin il est si heureux. He lay back and really did seem to go to sleep (he probably pretended to). Varvara Petrovna waited a little, and stole out on tiptoe from behind the partition.
Началась было суматоха. Но Степан Трофимович слабым голосом пролепетал, что он действительно бы заснул une heure, а там — un bouillon, un thé... enfin, il est si heureux. Он лег и действительно как будто заснул (вероятно, притворился). Варвара Петровна подождала и на цыпочках вышла из-за перегородки.
She settled herself in the landlady's room, turned out the landlady and her husband, and told Dasha to bring her that woman. There followed an examination in earnest.
Она уселась в хозяйской комнате, хозяев выгнала и приказала Даше привести к себе ту. Начался серьезный допрос
"Tell me all about it, my good girl. Sit down beside me; that's right. Well?"
— Расскажи теперь, матушка, все подробности; садись подле, так. Ну?
"I met Stepan Trofimovitch..."
— Я Степана Трофимовича встретила...
"Stay, hold your tongue! I warn you that if you tell lies or conceal anything, I'll ferret it out. Well?"
— Стой, молчи. Предупреждаю тебя, что если ты что соврешь или утаишь, то я из-под земли тебя выкопаю. Ну?
"Stepan Trofimovitch and I... as soon as I came to Hatovo..." Sofya Matveyevna began almost breathlessly.
— Я со Степаном Трофимовичем... как только я пришла в Хатово-с...— почти задыхалась Софья Матвеевна...
"Stay, hold your tongue, wait a bit! Why do you gabble like that? To begin with, what sort of creature are you?"
— Стой, молчи, подожди; чего забарабанила? Во-первых, сама ты что за птица?
Sofya Matveyevna told her after a fashion, giving a very brief account of herself, however, beginning with Sevastopol. Varvara Petrovna listened in silence, sitting up erect in her chair, looking sternly straight into the speaker's eyes.
Та рассказала ей кое-как, впрочем в самых коротких словах, о себе, начиная с Севастополя. Варвара Петровна выслушала молча, выпрямившись на стуле, строго и упорно смотря прямо в глаза рассказчице.
"Why are you so frightened? Why do you look at the ground? I like people who look me straight in the face and hold their own with me. Go on."
— Чего ты такая запуганная? Чего ты в землю смотришь? Я люблю таких, которые смотрят прямо и со мною спорят. Продолжай.
She told of their meeting, of her books, of how Stepan Trofimovitch had regaled the peasant woman with vodka... "That's right, that's right, don't leave out the slightest detail," Varvara Petrovna encouraged her. At last she described how they had set off, and how Stepan Trofimovitch had gone on talking, "really ill by that time," and here had given an account of his life from the very beginning, talking for some hours. "Tell me about his life."
Она досказала о встрече, о книжках, о том, как Степан Трофимович потчевал бабу водкой... — Так, так, не забывай ни малейшей подробности,— ободрила Варвара Петровна. Наконец о том, как поехали и как Степан Трофимович все говорил, «уже совсем больные-с», а здесь всю жизнь, с самого первоначалу, несколько даже часов рассказывали. — Расскажи про жизнь.
Sofya Matveyevna suddenly stopped and was completely nonplussed.
Софья Матвеевна вдруг запнулась и совсем стала в тупик.
"I can't tell you anything about that, madam," she brought out, almost crying; "besides, I could hardly understand a word of it."
— Ничего я тут не умею сказать-с,— промолвила она чуть не плача,— да и не поняла я почти ничего-с.
"Nonsense! You must have understood something."
— Врешь,— не могла совсем ничего не понять.
"He told a long time about a distinguished lady with black hair." Sofya Matveyevna flushed terribly though she noticed Varvara Petrovna's fair hair and her complete dissimilarity with the "brunette" of the story.
— Про одну черноволосую знатную даму долго рассказывали-с,— покраснела ужасно Софья Матвеевна, заметив, впрочем, белокурые волосы Варвары Петровны и совершенное несходство ее с «брюнеткой».
"Black-haired? What exactly? Come, speak!"
— Черноволосую? Что же именно? Ну говори!
"How this grand lady was deeply in love with his honour all her life long and for twenty years, but never dared to speak, and was shamefaced before him because she was a very stout lady...."
— О том, как эта знатная дама уж очень были в них влюблены-с, во всю жизнь, двадцать целых лет; но всё не смели открыться и стыдились пред ними, потому что уж очень были полны-с...
"The fool!" Varvara Petrovna rapped out thoughtfully but resolutely.
— Дурак! — задумчиво, но решительно отрезала Варвара Петровна.
Sofya Matveyevna was in tears by now.
Софья Матвеевна совсем уже плакала.
"I don't know how to tell any of it properly, madam, because I was in a great fright over his honour; and I couldn't understand, as he is such an intellectual gentleman."
— Ничего я тут не умею хорошо рассказать, потому сама в большом страхе за них была и понять не могла, так как они такие умные люди...
"It's not for a goose like you to judge of his intellect. Did he offer you his hand?"
— Об уме его не такой вороне, как ты, судить. Руку предлагал?
The speaker trembled.
Рассказчица затрепетала.
"Did he fall in love with you? Speak! Did he offer you his hand?" Varvara Petrovna shouted peremptorily.
— Влюбился в тебя? Говори! Предлагал тебе руку? — прикрикнула Варвара Петровна.
"That was pretty much how it was," she murmured tearfully. "But I took it all to mean nothing, because of his illness," she added firmly, raising her eyes.
— Почти что так оно было-с,— всплакнула она.— Только я всё это за ничто приняла, по их болезни,— прибавила она твердо, подымая глаза.
"What is your name?"
— Как тебя зовут: имя-отчество?
"Sofya Matveyevna, madam."
— Софья Матвеевна-с.
"Well, then, let me tell you, Sofya Matveyevna, that he is a wretched and worthless little man.... Good Lord! Do you look upon me as a wicked woman?"
— Ну так знай ты, Софья Матвеевна, что это самый дрянной, самый пустой человечишко... Господи, господи! За негодяйку меня почитаешь?
Sofya Matveyevna gazed open-eyed.
Та выпучила глаза.
"A wicked woman, a tyrant? Who has ruined his life?"
— За негодяйку, за тиранку? Его жизнь сгубившую?
"How can that be when you are crying yourself, madam?"
— Как же это можно-с, когда вы сами плачете-с?
Varvara Petrovna actually had tears in her eyes.
У Варвары Петровны действительно стояли слезы в глазах.
"Well, sit down, sit down, don't be frightened. Look me straight in the face again. Why are you blushing? Dasha, come here. Look at her. What do you think of her? Her heart is pure...."
— Ну садись, садись, не пугайся. Посмотри мне еще раз в глаза, прямо; чего закраснелась? Даша, поди сюда, смотри на нее: как ты думаешь, у ней сердце чистое?..
And to the amazement and perhaps still greater alarm of Sofya Matveyevna, she suddenly patted her on the cheek.
И к удивлению, а может, еще к большему страху Софьи Матвеевны, она вдруг потрепала ее по щеке.
"It's only a pity she is a fool. Too great a fool for her age. That's all right, my dear, I'll look after you. I see that it's all nonsense. Stay near here for the time. A room shall be taken for you and you shall have food and everything else from me... till I ask for you."
— Жаль только, что дура. Не по летам дура. Хорошо, милая, я тобою займусь. Вижу, что всё это вздор. Живи пока подле, квартиру тебе наймут, а от меня тебе стол и всё... пока спрошу.
Sofya Matveyevna stammered in alarm that she must hurry on.
Софья Матвеевна заикнулась было в испуге, что ей надо спешить.
"You've no need to hurry. I'll buy all your books, and meantime you stay here. Hold your tongue; don't make excuses. If I hadn't come you would have stayed with him all the same, wouldn't you?"
— Некуда тебе спешить. Книги твои все покупаю, а ты сиди здесь. Молчи, без отговорок. Ведь если б я не приехала, ты бы всё равно его не оставила?
"I wouldn't have left him on any account," Sofya Matveyevna brought out softly and firmly, wiping her tears.
— Ни за что бы их я не оставила-с,— тихо и твердо промолвила Софья Матвеевна, утирая глаза.
It was late at night when Doctor Salzfish was brought. He was a very respectable old man and a practitioner of fairly wide experience who had recently lost his post in the service in consequence of some quarrel on a point of honour with his superiors. Varvara Petrovna instantly and actively took him under her protection. He examined the patient attentively, questioned him, and cautiously pronounced to Varvara Petrovna that "the sufferer's" condition was highly dubious in consequence of complications, and that they must be prepared "even for the worst." Varvara Petrovna, who had during twenty years got accustomed to expecting nothing serious or decisive to come from Stepan Trofimovitch, was deeply moved and even turned pale. "Is there really no hope?"
Доктора Зальцфиша привезли уже поздно ночью. Это был весьма почтенный старичок и довольно опытный практик, недавно потерявший у нас, вследствие какой-то амбициозной ссоры с своим начальством, свое служебное место. Варвара Петровна в тот же миг изо всех сил начала ему «протежировать». Он осмотрел больного внимательно, расспросил и осторожно объявил Варваре Петровне, что состояние «страждущего» весьма сомнительно, вследствие происшедшего осложнения болезни, и что надо ожидать «всего даже худшего». Варвара Петровна, в двадцать лет отвыкшая даже от мысли о чем-нибудь серьезном и решительном во всем, что исходило лично от Степана Трофимовича, была глубоко потрясена, даже побледнела: — Неужто никакой надежды?
"Can there ever be said to be absolutely no hope? But..." She did not go to bed all night, and felt that the morning would never come. As soon as the patient opened his eyes and returned to consciousness (he was conscious all the time, however, though he was growing weaker every hour), she went up to him with a very resolute air.
— Возможно ли, чтобы не было отнюдь и совершенно никакой надежды, но... Она не ложилась спать всю ночь и едва дождалась утра. Лишь только больной открыл глаза и пришел в память (он всё пока был в памяти, хотя с каждым часом ослабевал), приступила к нему с самым решительным видом:
"Stepan Trofimovitch, one must be prepared for anything. I've sent for a priest. You must do what is right...."
— Степан Трофимович, надо всё предвидеть. Я послала за священником. Вы обязаны исполнить долг...
Knowing his convictions, she was terribly afraid of his refusing. He looked at her with surprise.
Зная его убеждения, она чрезвычайно боялась отказа. Он посмотрел с удивлением.
"Nonsense, nonsense!" she vociferated, thinking he was already refusing. "This is no time for whims. You have played the fool enough."
— Вздор, вздор! — возопила она, думая, что он уже отказывается.— Теперь не до шалостей. Довольно дурачились.
"But... am I really so ill, then?"
— Но... разве я так уже болен?
He agreed thoughtfully. And indeed I was much surprised to learn from Varvara Petrovna afterwards that he showed no fear of death at all. Possibly it was that he simply did not believe it, and still looked upon his illness as a trifling one.
Он задумчиво согласился. И вообще я с большим удивлением узнал потом от Варвары Петровны, что нисколько не испугался смерти. Может быть, просто не поверил и продолжал считать свою болезнь пустяками.
He confessed and took the sacrament very readily. Every one, Sofya Matveyevna, and even the servants, came to congratulate him on taking the sacrament. They were all moved to tears looking at his sunken and exhausted face and his blanched and quivering lips.
Он исповедовался и причастился весьма охотно. Все, и Софья Матвеевна, и даже слуги, пришли поздравить его с приобщением святых тайн. Все до единого сдержанно плакали, смотря на его осунувшееся и изнеможенное лицо и побелевшие, вздрагивавший губы.
"_Oui, mes amis,_ and I only wonder that you... take so much trouble. I shall most likely get up to-morrow, and we will... set off.... Toute cette cérémonie... for which, of course, I feel every proper respect... was..."
— Oui, mes amis, и я удивляюсь только, что вы так... хлопочете. Завтра я, вероятно, встану, и мы... отправимся... Toute cette sérémonie... которой я, разумеется, отдаю всё должное... была...
"I beg you, father, to remain with the invalid," said Varvara Petrovna hurriedly, stopping the priest, who had already taken off his vestments. "As soon as tea has been handed, I beg you to begin to speak of religion, to support his faith."
— Прошу вас, батюшка, непременно остаться с больным,— быстро остановила Варвара Петровна разоблачившегося уже священника.— Как только обнесут чай, прошу вас немедленно заговорить про божественное, чтобы поддержать в нем веру.
The priest spoke; every one was standing or sitting round the sick-bed.
Священник заговорил; все сидели или стояли около постели больного.
"In our sinful days," the priest began smoothly, with a cup of tea in his hand, "faith in the Most High is the sole refuge of the race of man in all the trials and tribulations of life, as well as its hope for that eternal bliss promised to the righteous."
— В наше греховное время,— плавно начал священник, с чашкой чая в руках,— вера во всевышнего есть единственное прибежище рода человеческого во всех скорбях и испытаниях жизни, равно как в уповании вечного блаженства, обетованного праведникам...
Stepan Trofimovitch seemed to revive, a subtle smile strayed on his lips.
Степан Трофимович как будто весь оживился; тонкая усмешка скользнула на губах его.
"Mon père, je vous remercie et vous êtes bien bon, mais..."
— Mon père, je vous remercie, et vous êtes bien bon, mais...
"No mais about it, no mais at all!" exclaimed Varvara Petrovna, bounding up from her chair. "Father," she said, addressing the priest, "he is a man who... he is a man who... You will have to confess him again in another hour! That's the sort of man he is."
— Совсем не mais, вовсе не mais! — воскликнула Варвара Петровна, срываясь со стула.— Батюшка,— обратилась она к священнику,— это, это такой человек, это такой человек... его через час опять переисповедать надо будет! Вот какой это человек!
Stepan Trofimovitch smiled faintly.
Степан Трофимович сдержанно улыбнулся.
"My friends," he said, "God is necessary to me, if only because He is the only being whom one can love eternally."
— Друзья мои,— проговорил он,— бог уже потому мне необходим, что это единственное существо, которое можно вечно любить...
Whether he was really converted, or whether the stately ceremony of the administration of the sacrament had impressed him and stirred the artistic responsiveness of his temperament or not, he firmly and, I am told, with great feeling uttered some words which were in flat contradiction with many of his former convictions.
В самом ли деле он уверовал, или величественная церемония совершенного таинства потрясла его и возбудила художественную восприимчивость его натуры, но он твердо и, говорят, с большим чувством произнес несколько слов прямо вразрез многому из его прежних убеждений.
"My immortality is necessary if only because God will not be guilty of injustice and extinguish altogether the flame of love for Him once kindled in my heart. And what is more precious than love? Love is higher than existence, love is the crown of existence; and how is it possible that existence should not be under its dominance? If I have once loved Him and rejoiced in my love, is it possible that He should extinguish me and my joy and bring me to nothingness again? If there is a God, then I am immortal. _Voilà ma profession de foi._" "There is a God, Stepan Trofimovitch, I assure you there is," Varvara Petrovna implored him. "Give it up, drop all your foolishness for once in your life!" (I think she had not quite understood his profession de foi.)
— Мое бессмертие уже потому необходимо, что бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил его и обрадовался любви моей — возможно ли, чтоб он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть бог, то и я бессмертен! Voilà ma profession de foi. — Бог есть, Степан Трофимович, уверяю вас, что есть,— умоляла Варвара Петровна,— отрекитесь, бросьте все ваши глупости хоть раз в жизни! (Она, кажется, не совсем поняла его profession de foi).
"My friend," he said, growing more and more animated, though his voice broke frequently, "as soon as I understood... that turning of the cheek, I... understood something else as well. J'ai menti toute ma vie, all my life, all! I should like... but that will do to-morrow.... To-morrow we will all set out."
— Друг мой,— одушевлялся он более и более, хотя голос его часто прерывался,— друг мой, когда я понял... эту подставленную ланиту, я... я тут же и еще кой-что понял... J’ai menti toute ma vie, всю, всю жизнь! я бы хотел... впрочем, завтра... Завтра мы все отправимся.
Varvara Petrovna burst into tears. He was looking about for someone.
Варвара Петровна заплакала. Он искал кого-то глазами.
"Here she is, she is here!" She seized Sofya Matveyevna by the hand and led her to him. He smiled tenderly.
— Вот она, она здесь! — схватила она и подвела к нему за руку Софью Матвеевну. Он умиленно улыбнулся.
"Oh, I should dearly like to live again!" he exclaimed with an extraordinary rush of energy. "Every minute, every instant of life ought to be a blessing to man... they ought to be, they certainly ought to be! It's the duty of man to make it so; that's the law of his nature, which always exists even if hidden.... Oh, I wish I could see Petrusha... and all of them... Shatov..."
— О, я бы очень желал опять жить! — воскликнул он с чрезвычайным приливом энергии.— Каждая минута, каждое мгновение жизни должны быть блаженством человеку... должны, непременно должны! Это обязанность самого человека так устроить; это его закон — скрытый, но существующий непременно... О, я бы желал видеть Петрушу... и их всех... и Шатова!
I may remark that as yet no one had heard of Shatov's fate--not Varvara Petrovna nor Darya Pavlovna, nor even Salzfish, who was the last to come from the town.
Замечу, что о Шатове еще ничего не знали ни Дарья Павловна, ни Варвара Петровна, ни даже Зальцфиш, последним прибывший из города.
Stepan Trofimovitch became more and more excited, feverishly so, beyond his strength.
Степан Трофимович волновался более и более, болезненно, не по силам.
"The mere fact of the ever present idea that there exists something infinitely more just and more happy than I am fills me through and through with tender ecstasy--and glorifies me--oh, whoever I may be, whatever I have done! What is far more essential for man than personal happiness is to know and to believe at every instant that there is somewhere a perfect and serene happiness for all men and for everything.... The one essential condition of human existence is that man should always be able to bow down before something infinitely great. If men are deprived of the infinitely great they will not go on living and will die of despair. The Infinite and the Eternal are as essential for man as the little planet on which he dwells. My friends, all, all: hail to the Great Idea! The Eternal, Infinite Idea! It is essential to every man, whoever he may be, to bow down before what is the Great Idea. Even the stupidest man needs something great. Petrusha... oh, how I want to see them all again! They don't know, they don't know that that same Eternal, Grand Idea lies in them all!"
— Одна уже всегдашняя мысль о том, что существует нечто безмерно справедливейшее и счастливейшее, чем я, уже наполняет и меня всего безмерным умилением и — славой,— о, кто бы я ни был, что бы ни сделал! Человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего... Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчаянии. Безмерное и бесконечное так же необходимо человеку, как и та малая планета, на которой он обитает... Друзья мои, все, все: да здравствует Великая Мысль! Вечная, безмерная Мысль! Всякому человеку, кто бы он ни был, необходимо преклониться пред тем, что есть Великая Мысль. Даже самому глупому человеку необходимо хотя бы нечто великое. Петруша... О, как я хочу увидеть их всех опять! Они не знают, не знают, что и в них заключена всё та же вечная Великая Мысль!
Doctor Salzfish was not present at the ceremony. Coming in suddenly, he was horrified, and cleared the room, insisting that the patient must not be excited.
Доктор Зальцфиш не был при церемонии. Войдя внезапно, он пришел в ужас и разогнал собрание, настаивая, чтобы больного не волновали.
Stepan Trofimovitch died three days later, but by that time he was completely unconscious. He quietly went out like a candle that is burnt down. After having the funeral service performed, Varvara Petrovna took the body of her poor friend to Skvoreshniki. His grave is in the precincts of the church and is already covered with a marble slab. The inscription and the railing will be added in the spring.
Степан Трофимович скончался три дня спустя, но уже в совершенном беспамятстве. Он как-то тихо угас, точно догоревшая свеча. Варвара Петровна, совершив на месте отпевание, перевезла тело своего бедного друга в Скворешники. Могила его в церковной ограде и уже покрыта мраморною плитой. Надпись и решетка оставлены до весны.
Varvara Petrovna's absence from town had lasted eight days. Sofya Matveyevna arrived in the carriage with her and seems to have settled with her for good. I may mention that as soon as Stepan Trofimovitch lost consciousness (the morning that he received the sacrament) Varvara Petrovna promptly asked Sofya Matveyevna to leave the cottage again, and waited on the invalid herself unassisted to the end, but she sent for her at once when he had breathed his last. Sofya Matveyevna was terribly alarmed by Varvara Petrovna's proposition, or rather command, that she should settle for good at Skvoreshniki, but the latter refused to listen to her protests.
Всё отсутствие Варвары Петровны из города продолжалось дней восемь. Вместе с нею, рядом в ее карете, прибыла и Софья Матвеевна, кажется навеки у нее поселившаяся. Замечу, что едва лишь Степан Трофимович потерял сознание (в то же утро), как Варвара Петровна немедленно опять устранила Софью Матвеевну, совсем вон из избы, и ухаживала за больным сама, одна до конца; а только лишь он испустил дух, немедленно позвала ее. Никаких возражений ее, ужасно испуганной предложением (вернее приказанием) поселиться навеки в Скворешниках, она не хотела слушать.
"That's all nonsense! I will go with you to sell the gospel. I have no one in the world now."
— Всё вздор! я сама буду с тобой ходить продавать Евангелие. Нет у меня теперь никого на свете!
"You have a son, however," Salzfish observed. "I have no son!" Varvara Petrovna snapped out--and it was like a prophecy.
— У вас, однако, есть сын,— заметил было Зальцфиш. — Нет у меня сына! — отрезала Варвара Петровна и — словно напророчила.