Chapter VIII. Conclusion · Глава восьмая ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ALL THE CRIMES AND VILLAINIES THAT had been perpetrated were discovered with extraordinary rapidity, much more quickly than Pyotr Stepanovitch had expected. To begin with, the luckless Marya Ignatyevna waked up before daybreak on the night of her husband's murder, missed him and flew into indescribable agitation, not seeing him beside her. The woman who had been hired by Anna Prohorovna, and was there for the night, could not succeed in calming her, and as soon as it was daylight ran to fetch Arina Prohorovna herself, assuring the invalid that the latter knew where her husband was, and when he would be back. Meantime Arina Prohorovna was in some anxiety too; she had already heard from her husband of the deed perpetrated that night at Skvoreshniki. He had returned home about eleven o'clock in a terrible state of mind and body; wringing his hands, he flung himself face downwards on his bed and shaking with convulsive sobs kept repeating, "It's not right, it's not right, it's not right at all!" He ended, of course, by confessing it all to Arina Prohorovna--but to no one else in the house. She left him on his bed, sternly impressing upon him that "if he must blubber he must do it in his pillow so as not to be overheard, and that he would be a fool if he showed any traces of it next day." She felt somewhat anxious, however, and began at once to clear things up in case of emergency; she succeeded in hiding or completely destroying all suspicious papers, books, manifestoes perhaps. At the same time she reflected that she, her sister, her aunt, her sister-in-law the student, and perhaps even her long-eared brother had really nothing much to be afraid of. When the nurse ran to her in the morning she went without a second thought to Marya Ignatyevna's. She was desperately anxious, moreover, to find out whether what her husband had told her that night in a terrified and frantic whisper, that was almost like delirium, was true--that is, whether Pyotr Stepanovitch had been right in his reckoning that Kirillov would sacrifice himself for the general benefit.
Все совершившиеся бесчинства и преступления обнаружились с чрезвычайною быстротой, гораздо быстрее, чем предполагал Петр Степанович. Началось с того, что несчастная Марья Игнатьевна в ночь убийства мужа проснулась пред рассветом, хватилась его и пришла в неописанное волнение, не видя его подле себя. С ней ночевала нанятая тогда Ариной Прохоровной прислужница. Та никак не могла ее успокоить и, чуть лишь стало светать, побежала за самой Ариной Прохоровной, уверив больную, что та знает, где ее муж и когда он воротится. Между тем и Арина Прохоровна находилась тоже в некоторой заботе: она уже узнала от своего мужа о ночном подвиге в Скворешниках. Он воротился домой часу уже в одиннадцатом ночи, в ужасном состоянии и виде; ломая руки, бросился ничком на кровать и всё повторял, сотрясаясь от конвульсивных рыданий: «Это не то, не то; это совсем не то!». Разумеется, кончил тем, что признался приступившей к нему Арине Прохоровне во всем — впрочем, только ей одной во всем доме. Та оставила его в постели, строго внушив, что «если хочет хныкать, то ревел бы в подушку, чтоб не слыхали, и что дурак он будет, если завтра покажет какой-нибудь вид». Она-таки призадумалась и тотчас же начала прибираться на всякий случай: лишние бумаги, книги, даже, может быть, прокламации, успела припрятать или истребить дотла. За всем тем рассудила, что собственно ей, ее сестре, тетке, студентке, а может быть, и вислоухому братцу бояться очень-то нечего. Когда к утру прибежала за ней сиделка, она пошла к Марье Игнатьевне не задумавшись,. Ей, впрочем, ужасно хотелось поскорее проведать, верно ли то, что вчера испуганным и безумным шепотом, похожим на бред, сообщил ей супруг о расчетах Петра Степановича, в видах общей пользы, на Кириллова.
But she arrived at Marya Ignatyevna's too late: when the latter had sent off the woman and was left alone, she was unable to bear the suspense; she got out of bed, and throwing round her the first garment she could find, something very light and unsuitable for the weather, I believe, she ran down to Kirillov's lodge herself, thinking that he perhaps would be better able than anyone to tell her something about her husband. The terrible effect on her of what she saw there may well be imagined. It is remarkable that she did not read Kirillov's last letter, which lay conspicuously on the table, overlooking it, of course, in her fright. She ran back to her room, snatched up her baby, and went with it out of the house into the street. It was a damp morning, there was a fog. She met no passers-by in such an out-of-the-way street. She ran on breathless through the wet, cold mud, and at last began knocking at the doors of the houses. In the first house no one came to the door, in the second they were so long in coming that she gave it up impatiently and began knocking at a third door. This was the house of a merchant called Titov. Here she wailed and kept declaring incoherently that her husband was murdered, causing a great flutter in the house. Something was known about Shatov and his story in the Titov household; they were horror-stricken that she should be running about the streets in such attire and in such cold with the baby scarcely covered in her arms, when, according to her story, she had only been confined the day before. They thought at first that she was delirious, especially as they could not make out whether it was Kirillov who was murdered or her husband. Seeing that they did not believe her she would have run on farther, but they kept her by force, and I am told she screamed and struggled terribly. They went to Filipov's, and within two hours Kirillov's suicide and the letter he had left were known to the whole town. The police came to question Marya Ignatyevna, who was still conscious, and it appeared at once that she had not read Kirillov's letter, and they could not find out from her what had led her to conclude that her husband had been murdered. She only screamed that if Kirillov was murdered, then her husband was murdered, they were together. Towards midday she sank into a state of unconsciousness from which she never recovered, and she died three days later. The baby had caught cold and died before her. Arina Prohorovna not finding Marya Ignatyevna and the baby, and guessing something was wrong, was about to run home, but she checked herself at the gate and sent the nurse to inquire of the gentleman at the lodge whether Marya Ignatyevna was not there and whether he knew anything about her. The woman came back screaming frantically. Persuading her not to scream and not to tell anyone by the time-honoured argument that "she would get into trouble," she stole out of the yard.
Но пришла она к Марье Игнатьевне уже поздно: отправив служанку и оставшись одна, та не вытерпела, встала с постели и, накинув на себя что попало под руку из одежи, кажется очень что-то легкое и к сезону не подходящее, отправилась сама во флигель к Кириллову, соображая, что, может быть, он ей вернее всех сообщит о муже. Можно представить, как подействовало на родильницу то, что она там увидела. Замечательно, что она не прочла предсмертной записки Кириллова, лежавшей на столе, на виду, конечно в испуге проглядев ее вовсе. Она вбежала в свою светелку, схватила младенца и пошла с ним из дома по улице. Утро было сырое, стоял туман. Прохожих в такой глухой улице не встретилось. Она всё бежала, задыхаясь, по холодной и топкой грязи и наконец начала стучаться в дома; в одном доме не отперли, в другом долго не отпирали; она бросила в нетерпении и начала стучаться в третий дом. Это был дом нашего купца Титова. Здесь она наделала большой суматохи, вопила и бессвязно уверяла, что «ее мужа убили». Шатова и отчасти его историю у Титовых несколько знали; поражены были ужасом, что она, по ее словам всего только сутки родивши, бегает в такой одеже и в такой холод по улицам, с едва прикрытым младенцем в руках. Подумали было сначала, что только в бреду, тем более что никак не могли выяснить, кто убит: Кириллов или ее муж? Она, смекнув, что ей не верят, бросилась было бежать дальше, но ее остановили силой, и, говорят, она страшно кричала и билась. Отправились в дом Филиппова, и через два часа самоубийство Кириллов и его предсмертная записка стали известны всему городу. Полиция приступила к родильнице, бывшей еще в памяти; тут-то и оказалось, что она записки Кириллова не читала, а почему именно заключила, что и муж ее убит,— от нее не могли добиться. Она только кричала, что «коли тот убит, так и муж убит; они вместе были!». К полудню она впала в беспамятство, из которого уж и не выходила, И скончалась дня через три. Простуженный ребенок помер еще раньше ее. Арина Прохоровна, не найдя на месте Марьи Игнатьевны и младенца и смекнув, что худо, хотела было бежать домой, но остановилась у ворот и послала сиделку «спросить во флигеле, у господина, не у них ли Марья Игнатьевна и не знает ли он чего о ней?». Посланница воротилась, неистово крича на всю улицу. Убедив ее не кричать и никому не объявлять знаменитым аргументом: «засудят», она улизнула со двора.
It goes without saying that she was questioned the same morning as having acted as midwife to Marya Ignatyevna; but they did not get much out of her. She gave a very cool and sensible account of all she had herself heard and seen at Shatov's, but as to what had happened she declared that she knew nothing, and could not understand it.
Само собою, что ее в то же утро обеспокоили, как бывшую повитуху родильницы; но немногого добились: она очень дельно и хладнокровно рассказала всё, что сама видела и слышала у Шатова, но о случившейся истории отозвалась, что ничего в ней не знает и не понимает.
It may well be imagined what an uproar there was in the town. A new "sensation," another murder! But there was another element in this case: it was clear that a secret society of murderers, incendiaries, and revolutionists did exist, did actually exist. Liza's terrible death, the murder of Stavrogin's wife, Stavrogin himself, the fire, the ball for the benefit of the governesses, the laxity of manners and morals in Yulia Mihailovna's circle.... Even in the disappearance of Stepan Trofimovitch people insisted on scenting a mystery. All sorts of things were whispered about Nikolay Vsyevolodovitch. By the end of the day people knew of Pyotr Stepanovitch's absence too, and, strange to say, less was said of him than of anyone. What was talked of most all that day was "the senator." There was a crowd almost all day at Filipov's house. The police certainly were led astray by Kirillov's letter. They believed that Kirillov had murdered Shatov and had himself committed suicide. Yet, though the authorities were thrown into perplexity, they were not altogether hoodwinked. The word "park," for instance, so vaguely inserted in Kirillov's letter, did not puzzle anyone as Pyotr Stepanovitch had expected it would. The police at once made a rush for Skvoreshniki, not simply because it was the only park in the neighbourhood but also led thither by a sort of instinct because all the horrors of the last few days were connected directly or indirectly with Skvoreshniki. That at least is my theory. (I may remark that Varvara Petrovna had driven off early that morning in chase of Stepan Trofimovitch, and knew nothing of what had happened in the town.) The body was found in the pond that evening. What led to the discovery of it was the finding of Shatov's cap at the scene of the murder, where it had been with extraordinary carelessness overlooked by the murderers. The appearance of the body, the medical examination and certain deductions from it roused immediate suspicions that Kirillov must have had accomplices. It became evident that a secret society really did exist of which Shatov and Kirillov were members and which was connected with the manifestoes. Who were these accomplices? No one even thought of any member of the quintet that day. It was ascertained that Kirillov had lived like a hermit, and in so complete a seclusion that it had been possible, as stated in the letter, for Fedka to lodge with him for so many days, even while an active search was being made for him. The chief thing that worried every one was the impossibility of discovering a connecting-link in this chaos. There is no saying what conclusions and what disconnected theories our panic-stricken townspeople would have reached, if the whole mystery had not been suddenly solved next day, thanks to Lyamshin.
Можно себе представить, какая по городу поднялась суматоха. Новая «история», опять убийство! Но тут уже было другое: становилось ясно, что есть, действительно есть тайное общество убийц, поджигателей-революционеров, бунтовщиков. Ужасная смерть Лизы, убийство жены Ставрогина, сам Ставрогин, поджог, бал для гувернанток, распущенность вокруг Юлии Михайловны... Даже в исчезновении Степана Трофимовича хотели непременно видеть загадку. Очень, очень шептались про Николая Всеволодовича. К концу дня узнали и об отсутствии Петра Степановича и, странно, о нем менее всего говорили. Но более всего в тот день говорили «о сенаторе». У дома Филиппова почти всё утро стояла толпа. Действительно, начальство было введено в заблуждение запиской Кириллова. Поверили и в убийство Кирилловым Шатова и в самоубийство «убийцы». Впрочем, начальство хоть и потерялось, но не совсем. Слово «парк», например, столь неопределенно помещенное в записке Кириллова, не сбило никого с толку, как рассчитывал Петр Степанович. Полиция тотчас же кинулась в Скворешники, и не по тому одному, что там был парк, которого нигде у нас в другом месте не было, а и по некоторому даже инстинкту, так как все ужасы последних дней или прямо, или отчасти связаны были со Скворешниками. Так по крайней мере я догадываюсь. (Замечу, что Варвара Петровна, рано утром и не зная ни о чем, выехала для поимки Степана Трофимовича). Тело отыскали в пруде в тот же день к вечеру, по некоторым следам; на самом месте убийства найден был картуз Шатова, с чрезвычайным легкомыслием позабытый убийцами. Наглядное и медицинское исследование трупа и некоторые догадки с первого шагу возбудили подозрение, что Кириллов не мог не иметь товарищей. Выяснилось существование шатово-кирилловского тайного общества, связанного с прокламациями. Кто же были эти товарищи? О наших ни об одном в тот день и мысли еще не было. Узнали, что Кириллов жил затворником и до того уединенно, что с ним вместе, как объявлялось в записке, мог квартировать столько дней Федька, которого везде так искали... Главное, томило всех то, что из всей представлявшейся путаницы ничего нельзя было извлечь общего и связующего. Трудно представить, до каких заключений и до какого безначалия мысли дошло бы наконец наше перепуганное до паники общество, если бы вдруг не объяснилось всё разом, на другой же день, благодаря Лямшину.
He broke down. He behaved as even Pyotr Stepanovitch had towards the end begun to fear he would. Left in charge of Tolkatchenko, and afterwards of Erkel, he spent all the following day lying in his bed with his face turned to the wall, apparently calm, not uttering a word, and scarcely answering when he was spoken to. This is how it was that he heard nothing all day of what was happening in the town. But Tolkatchenko, who was very well informed about everything, took into his head by the evening to throw up the task of watching Lyamshin which Pyotr Stepanovitch had laid upon him, and left the town, that is, to put it plainly, made his escape; the fact is, they lost their heads as Erkel had predicted they would. I may mention, by the way, that Liputin had disappeared the same day before twelve o'clock. But things fell out so that his disappearance did not become known to the authorities till the evening of the following day, when, the police went to question his family, who were panic-stricken at his absence but kept quiet from fear of consequences. But to return to Lyamshin: as soon as he was left alone (Erkel had gone home earlier, relying on Tolkatchenko) he ran out of his house, and, of course, very soon learned the position of affairs. Without even returning home he too tried to run away without knowing where he was going. But the night was so dark and to escape was so terrible and difficult, that after going through two or three streets, he returned home and locked himself up for the whole night. I believe that towards morning he attempted to commit suicide but did not succeed. He remained locked up till midday--and then suddenly he ran to the authorities. He is said to have crawled on his knees, to have sobbed and shrieked, to have kissed the floor crying out that he was not worthy to kiss the boots of the officials standing before him. They soothed him, were positively affable to him. His examination lasted, I am told, for three hours. He confessed everything, everything, told every detail, everything he knew, every point, anticipating their questions, hurried to make a clean breast of it all, volunteering unnecessary information without being asked. It turned out that he knew enough, and presented things in a fairly true light: the tragedy of Shatov and Kirillov, the fire, the death of the Lebyadkins, and the rest of it were relegated to the background. Pyotr Stepanovitch, the secret society, the organisation, and the network were put in the first place. When asked what was the object of so many murders and scandals and dastardly outrages, he answered with feverish haste that "it was with the idea of systematically undermining the foundations, systematically destroying society and all principles; with the idea of nonplussing every one and making hay of everything, and then, when society was tottering, sick and out of joint, cynical and sceptical though filled with an intense eagerness for self-preservation and for some guiding idea, suddenly to seize it in their hands, raising the standard of revolt and relying on a complete network of quintets, which were actively, meanwhile, gathering recruits and seeking out the weak spots which could be attacked." In conclusion, he said that here in our town Pyotr Stepanovitch had organised only the first experiment in such systematic disorder, so to speak, as a programme for further activity, and for all the quintets--and that this was his own (Lyamshin's) idea, his own theory, "and that he hoped they would remember it and bear in mind how openly and properly he had given his information, and therefore might be of use hereafter." Being asked definitely how many quintets there were, he answered that there were immense numbers of them, that all Russia was overspread with a network, and although he brought forward no proofs, I believe his answer was perfectly sincere. He produced only the programme of the society, printed abroad, and the plan for developing a system of future activity roughly sketched in Pyotr Stepanovitch's own handwriting. It appeared that Lyamshin had quoted the phrase about "undermining the foundation," word for word from this document, not omitting a single stop or comma, though he had declared that it was all his own theory. Of Yulia Mihailovna he very funnily and quite without provocation volunteered the remark, that "she was innocent and had been made a fool of." But, strange to say, he exonerated Nikolay Stavrogin from all share in the secret society, from any collaboration with Pyotr Stepanovitch. (Lyamshin had no conception of the secret and very absurd hopes that Pyotr Stepanovitch was resting on Stavrogin.) According to his story Nikolay Stavrogin had nothing whatever to do with the death of the Lebyadkins, which had been planned by Pyotr Stepanovitch alone and with the subtle aim of implicating the former in the crime, and therefore making him dependent on Pyotr Stepanovitch; but instead of the gratitude on which Pyotr Stepanovitch had reckoned with shallow confidence, he had roused nothing but indignation and even despair in "the generous heart of Nikolay Vsyevolodovitch." He wound up, by a hint, evidently intentional, volunteered hastily, that Stavrogin was perhaps a very important personage, but that there was some secret about that, that he had been living among us, so to say, incognito, that he had some commission, and that very possibly he would come back to us again from Petersburg. (Lyamshin was convinced that Stavrogin had gone to Petersburg), but in quite a different capacity and in different surroundings, in the suite of persons of whom perhaps we should soon hear, and that all this he had heard from Pyotr Stepanovitch, "Nikolay Vsyevolodovitch's secret enemy."
Он не вынес. С ним случилось то, что даже и Петр Степанович под конец стал предчувствовать. Порученный Толкаченке, а потом Эркелю, он весь следующий день пролежал в постели, по-видимому смирно, отвернувшись к стене и не говоря ни слова, почти не отвечая, если с ним заговаривали. Он ничего, таким образом, не узнал во весь день из происходившего в городе. Но Толкаченке, отлично узнавшему происшедшее, вздумалось к вечеру бросить возложенную на него Петром Степановичем роль при Лямшине и отлучиться из города в уезд, то есть попросту убежать: подлинно, что потеряли рассудок, как напророчил о них о всех Эркель. Замечу кстати, что и Липутин в тот же день исчез из города, еще прежде полудня. Но с этим как-то так произошло, что об исчезновении его узналось начальством лишь только на другой день к вечеру, когда прямо приступили с расспросами к перепуганному его отсутствием, но молчавшему от страха его семейству. Но продолжаю о Лямшине. Лишь только он остался один (Эркель, надеясь на Толкаченку, еще прежде ушел к себе), как тотчас же выбежал из дому и, разумеется, очень скоро узнал о положении дел. Не заходя даже домой, он бросился тоже бежать куда глаза глядят. Но ночь была так темна, а предприятие до того страшное и многотрудное, что, пройдя две-три улицы, он воротился домой и заперся на всю ночь. Кажется, к утру он сделал попытку к самоубийству; но у него не вышло. Просидел он, однако, взаперти почти до полудня и — вдруг побежал к начальству. Говорят, он ползал на коленях, рыдал и визжал, целовал пол, крича, что недостоин целовать даже сапогов стоявших пред ним сановников. Его успокоили и даже обласкали. Допрос тянулся, говорят, часа три. Он объявил всё, всё, рассказал всю подноготную, всё, что знал, все подробности; забегал вперед, спешил признаниями, передавал даже ненужное и без спросу. Оказалось, что он знал довольно и довольно хорошо поставил на вид дело: трагедия с Шатовым и Кирилловым, пожар, смерть Лебядкиных и пр. поступили на план второстепенный. На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть. На вопрос: для чего сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? — он с горячею торопливостью ответил, что «для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения,— вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться». Заключил он, что здесь, в нашем городе, устроена была Петром Степановичем лишь первая проба такого систематического беспорядка, так сказать программа дальнейших действий, и даже для всех пятерок,— и что это уже собственно его (Лямшина) мысль, его догадка и «чтобы непременно попомнили и чтобы всё это поставили на вид, до какой степени он откровенно и благонравно разъясняет дело и, стало быть, очень может пригодиться даже и впредь для услуг начальства». На положительный вопрос: много ли пятерок? — отвечал, что бесконечное множество, что вся Россия покрыта сетью, и хотя не представил доказательств, но, думаю, отвечал совершенно искренно. Представил только печатную программу общества, заграничной печати, и проект развития системы дальнейших действий, написанный хотя и начерно, но собственною рукой Петра Степановича. Оказалось, что о «потрясении основ» Лямшин буквально цитовал по этой бумажке, не забыв даже точек и запятых, хотя и уверял, что это его только собственное соображение. Про Юлию Михайловну он удивительно смешно и даже без спросу, а забегая вперед, выразился, что «она невинна и что ее только одурачили». Но замечательно, что Николая Ставрогина он совершенно выгородил из всякого участия в тайном обществе, из всякого соглашения с Петром Степановичем. (О заветных и весьма смешных надеждах Петра Степановича на Ставрогина Лямшин не имел никакого понятия). Смерть Лебядкиных, по словам его, была устроена лишь одним Петром Степановичем, без всякого участия Николая Всеволодовича, с хитрою целью втянуть того в преступление и, стало быть, в зависимость от Петра Степановича; но вместо благодарности, на которую несомненно и легкомысленно рассчитывал, Петр Степанович возбудил лишь полное негодование и даже отчаяние в «благородном» Николае Всеволодовиче. Закончил он о Ставрогине, тоже спеша и без спросу, видимо нарочным намеком, что тот чуть ли не чрезвычайно важная птица, но что в этом какой-то секрет; что проживал он у нас, так сказать, incognito, что он с поручениями и что очень возможно, что и опять пожалует к нам из Петербурга (Лямшин уверен был, что Ставрогин в Петербурге), но только уже совершенно в другом виде и в другой обстановке и в свите таких лиц, о которых, может быть, скоро и у нас услышат, и что всё это он слышал от Петра Степановича, «тайного врага Николая Всеволодовича».
Here I will note that two months later, Lyamshin admitted that he had exonerated Stavrogin on purpose, hoping that he would protect him and would obtain for him a mitigation in the second degree of his sentence, and that he would provide him with money and letters of introduction in Siberia. From this confession it is evident that he had an extraordinarily exaggerated conception of Stavrogin's powers.
Сделаю нотабене. Два месяца спустя Лямшин сознался, что выгораживал тогда Ставрогина нарочно, надеясь на протекцию Ставрогина и на то, что тот в Петербурге выхлопочет ему облегчение двумя степенями, а в ссылку снабдит деньгами и рекомендательными письмами. Из этого признания видно, что он имел действительно чрезмерно преувеличенное понятие о Николае Ставрогине.
On the same day, of course, the police arrested Virginsky and in their zeal took his whole family too. (Arina Prohorovna, her sister, aunt, and even the girl student were released long ago; they say that Shigalov too will be set free very shortly because he cannot be classed with any of the other prisoners. But all that is so far only gossip.) Virginsky at once pleaded guilty. He was lying ill with fever when he was arrested. I am told that he seemed almost relieved; "it was a load off his heart," he is reported to have said. It is rumoured that he is giving his evidence without reservation, but with a certain dignity, and has not given up any of his "bright hopes," though at the same time he curses the political method (as opposed to the Socialist one), in which he had been unwittingly and heedlessly carried "by the vortex of combined circumstances." His conduct at the time of the murder has been put in a favourable light, and I imagine that he too may reckon on some mitigation of his sentence. That at least is what is asserted in the town.
В тот же день, разумеется, арестовали и Виргинского, а сгоряча и весь дом. (Арина Прохоровна, ее сестра, тетка и даже студентка теперь давно уже на воле; говорят даже, что и Шигалев будто бы непременно будет выпущен в самом скором времени, так как ни под одну категорию обвиняемых не подходит; впрочем, это все еще только разговор). Виргинский сразу и во всем повинился: он лежал больной и был в жару, когда его арестовали. Говорят, он почти обрадовался: «С сердца свалилось»,— проговорил он будто бы. Слышно про него, что он дает теперь показания откровенно, но с некоторым даже достоинством и не отступает ни от одной из «светлых надежд» своих, проклиная в то же время политический путь (в противоположность социальному), на который был увлечен так нечаянно и легкомысленно «вихрем сошедшихся обстоятельств». Поведение его при совершении убийства разъясняется в смягчающем для него смысле, кажется и он тоже может рассчитывать на некоторое смягчение своей участи. Так по крайней мере у нас утверждают.
But I doubt whether there is any hope for mercy in Erkel's case. Ever since his arrest he has been obstinately silent, or has misrepresented the facts as far as he could. Not one word of regret has been wrung from him so far. Yet even the sternest of the judges trying him has been moved to some compassion by his youth, by his helplessness, by the unmistakable evidence that he is nothing but a fanatical victim of a political impostor, and, most of all, by his conduct to his mother, to whom, as it appears, he used to send almost the half of his small salary. His mother is now in the town; she is a delicate and ailing woman, aged beyond her years; she weeps and positively grovels on the ground imploring mercy for her son. Whatever may happen, many among us feel sorry for Erkel.
Но вряд ли возможно будет облегчить судьбу Эркеля. Этот с самого ареста своего всё молчит или по возможности извращает правду. Ни одного слова раскаяния до сих пор от него не добились. А между тем он даже в самых строгих судьях возбудил к себе некоторую симпатию — своею молодостью, своею беззащитностью, явным свидетельством, что он только фанатическая жертва политического обольстителя; а более всего обнаружившимся поведением его с матерью, которой он отсылал чуть не половину своего незначительного жалованья. Мать его теперь у нас; это слабая и больная женщина, старушка не по летам; она плачет и буквально валяется в ногах, выпрашивая за сына. Что-то будет, но Эркеля у нас многие жалеют.
Liputin was arrested in Petersburg, where he had been living for a fortnight. His conduct there sounds almost incredible and is difficult to explain. He is said to have had a passport in a forged name and quite a large sum of money upon him, and had every possibility of escaping abroad, yet instead of going he remained in Petersburg. He spent some time hunting for Stavrogin and Pyotr Stepanovitch. Suddenly he took to drinking and gave himself up to a debauchery that exceeded all bounds, like a man who had lost all reason and understanding of his position. He was arrested in Petersburg drunk in a brothel. There is a rumour that he has not by any means lost heart, that he tells lies in his evidence and is preparing for the approaching trial hopefully (?) and, as it were, triumphantly. He even intends to make a speech at the trial. Tolkatchenko, who was arrested in the neighbourhood ten days after his flight, behaves with incomparably more decorum; he does not shuffle or tell lies, he tells all he knows, does not justify himself, blames himself with all modesty, though he, too, has a weakness for rhetoric; he tells readily what he knows, and when knowledge of the peasantry and the revolutionary elements among them is touched upon, he positively attitudinises and is eager to produce an effect. He, too, is meaning, I am told, to make a speech at the trial. Neither he nor Liputin seem very much afraid, curious as it seems.
Липутина арестовали уже в Петербурге, где он прожил целых две недели. С ним случилось почти невероятное дело, которое даже трудно и объяснить. Говорят, он имел и паспорт на чужое имя, и полную возможность успеть улизнуть за границу, и весьма значительные деньги с собой, а между тем остался в Петербурге и никуда не поехал. Некоторое время он разыскивал Ставрогина и Петра Степановича и вдруг запил и стал развратничать безо всякой меры, как человек, совершенно потерявший всякий здравый смысл и понятие о своем положении. Его и арестовали в Петербурге где-то в доме терпимости и нетрезвого. Носится слух, что теперь он вовсе не теряет духа, в показаниях своих лжет и готовится к предстоящему суду с некоторою торжественностью и надеждою (?). Он намерен даже поговорить на суде. Толкаченко, арестованный где-то в уезде, дней десять спустя после своего бегства, ведет себя несравненно учтивее, не лжет, не виляет, говорит всё, что знает, себя не оправдывает, винится со всею скромностию, но тоже наклонен по-краснобайничать; много и с охотою говорит, а когда дело дойдет до знания народа и революционных (?) его элементов, то даже позирует и жаждет эффекта. Он тоже, слышно, намерен поговорить на суде. Вообще он и Липутин не очень испуганы, и это даже странно.
I repeat that the case is not yet over. Now, three months afterwards, local society has had time to rest, has recovered, has got over it, has an opinion of its own, so much so that some people positively look upon Pyotr Stepanovitch as a genius or at least as possessed of "some characteristics of a genius." "Organisation!" they say at the club, holding up a finger. But all this is very innocent and there are not many people who talk like that. Others, on the other hand, do not deny his acuteness, but point out that he was utterly ignorant of real life, that he was terribly theoretical, grotesquely and stupidly one-sided, and consequently shallow in the extreme. As for his moral qualities all are agreed; about that there are no two opinions.
Повторяю, дело это еще не кончено. Теперь, три месяца спустя, общество наше отдохнуло, оправилось, отгулялось, имеет собственное мнение и до того, что даже самого Петра Степановича иные считают чуть не за гения, по крайней мере «с гениальными способностями». «Организация-с!» — говорят в клубе, подымая палец кверху. Впрочем, всё это очень невинно, да и немногие говорят-то. Другие, напротив, не отрицают в нем остроты способностей, но при совершенном незнании действительности, при страшной отвлеченности, при уродливом и тупом развитии в одну сторону, с чрезвычайным происходящим от того легкомыслием. Относительно нравственных его сторон все соглашаются; тут уж никто не спорит.
I do not know whom to mention next so as not to forget anyone. Mavriky Nikolaevitch has gone away for good, I don't know where. Old Madame Drozdov has sunk into dotage.... I have still one very gloomy story to tell, however. I will confine myself to the bare facts.
Право, не знаю, о ком бы еще упомянуть, чтобы не забыть кого. Маврикий Николаевич куда-то совсем уехал. Старуха Дроздова впала в детство... Впрочем, остается рассказать еще одну очень мрачную историю. Ограничусь лишь фактами.
On her return from Ustyevo, Varvara Petrovna stayed at her town house. All the accumulated news broke upon her at once and gave her a terrible shock. She shut herself up alone. It was evening; every one was tired and went to bed early.
Варвара Петровна по приезде остановилась в городском своем доме. Разом хлынули на нее все накопившиеся известия и потрясли ее ужасно. Она затворилась у себя одна. Был вечер; все устали и рано легли спать.
In the morning a maid with a mysterious air handed a note to Darya Pavlovna. The note had, so she said, arrived the evening before, but late, when all had gone to bed, so that she had not ventured to wake her. It had not come by post, but had been put in Alexey Yegorytch's hand in Skvoreshniki by some unknown person. And Alexey Yegorytch had immediately set off and put it into her hands himself and had then returned to Skvoreshniki.
Поутру горничная передала Дарье Павловне, с таинственным видом, письмо. Это письмо, по ее словам, пришло еще вчера, но поздно, когда все уже почивали, так что она не посмела разбудить. Пришло не по почте, а в Скворешники через неизвестного человека к Алексею Егорычу. А Алексей Егорыч тотчас сам и доставил, вчера вечером, ей в руки, и тотчас же опять уехал в Скворешники.
For a long while Darya Pavlovna gazed at the letter with a beating heart, and dared not open it. She knew from whom it came: the writer was Nikolay Stavrogin. She read what was written on the envelope: "To Alexey Yegorytch, to be given secretly to Darya Pavlovna."
Дарья Павловна с биением сердца долго смотрела на письмо и не смела распечатать. Она знала от кого: писал Николай Ставрогин. Она прочла надпись на конверте: «Алексею Егорычу с передачею Дарье Павловне, секретно».
Here is the letter word for word, without the slightest correction of the defects in style of a Russian aristocrat who had never mastered the Russian grammar in spite of his European education.
Вот это письмо, слово в слово, без исправления малейшей ошибки в слоге русского барича, не совсем доучившегося русской грамоте, несмотря на всю европейскую свою образованность:
"Dear Darya Pavlovna,--At one time you expressed a wish to be my nurse and made me promise to send for you when I wanted you. I am going away in two days and shall not come back. Will you go with me?
«Милая Дарья Павловна, Вы когда-то захотели ко мне „в сиделки“ и взяли обещание прислать за вами, когда будет надо. Я еду через два дня и не ворочусь. Хотите со мной?
"Last year, like Herzen, I was naturalised as a citizen of the canton of Uri, and that nobody knows. There I've already bought a little house. I've still twelve thousand roubles left; we'll go and live there for ever. I don't want to go anywhere else ever.
Прошлого года я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури, и этого никто не знает. Там я уже купил маленький дом. У меня еще есть двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно. Я не хочу никогда никуда выезжать.
"It's a very dull place, a narrow valley, the mountains restrict both vision and thought. It's very gloomy. I chose the place because there was a little house to be sold. If you don't like it I'll sell it and buy another in some other place.
Место очень скучно, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное. Я потому, что продавался маленький дом. Если вам не понравится, я продам и куплю другой в другом месте.
"I am not well, but I hope to get rid of hallucinations in that air. It's physical, and as for the moral you know everything; but do you know all?
Я нездоров, но от галюсинаций надеюсь избавиться с тамошним воздухом. Это физически; а нравственно вы всё знаете; только всё ли?
"I've told you a great deal of my life, but not all. Even to you! Not all. By the way, I repeat that in my conscience I feel myself responsible for my wife's death. I haven't seen you since then, that's why I repeat it. I feel guilty about Lizaveta Nikolaevna too; but you know about that; you foretold almost all that.
Я вам рассказал многое из моей жизни. Но не всё. Даже вам не всё! Кстати, подтверждаю, что совестью я виноват в смерти жены. Я с вами не виделся после того, а потому подтверждаю. Виноват и пред Лизаветой Николаевной; но тут вы знаете; тут вы всё почти предсказали.
"Better not come to me. My asking you to is a horrible meanness. And why should you bury your life with me? You are dear to me, and when I was miserable it was good to be beside you; only with you I could speak of myself aloud. But that proves nothing. You defined it yourself, 'a nurse'--it's your own expression; why sacrifice so much? Grasp this, too, that I have no pity for you since I ask you, and no respect for you since I reckon on you. And yet I ask you and I reckon on you. In any case I need your answer for I must set off very soon. In that case I shall go alone.
Лучше не приезжайте. То, что я зову вас к себе, есть ужасная низость. Да и зачем вам хоронить со мной вашу жизнь? Мне вы милы, и мне, в тоске, было хорошо подле вас: при вас при одной я мог вслух говорить о себе. Из этого ничего не следует. Вы определили сами „в сиделки“ — это ваше выражение; к чему столько жертвовать? Вникните тоже, что я вас не жалею, коли, зову, и не уважаю, коли жду. А между тем и зову и жду. Во всяком случае, в вашем ответе нуждаюсь, потому что надо ехать очень скоро. В таком случае уеду один.
"I expect nothing of Uri; I am simply going. I have not chosen a gloomy place on purpose. I have no ties in Russia--everything is as alien to me there as everywhere. It's true that I dislike living there more than anywhere; but I can't hate anything even there!
Я ничего от Ури не надеюсь; я просто еду. Я не выбирал нарочно угрюмого места. В России я ничем не связан — в ней мне всё так же чужое, как и везде. Правда, я в ней более, чем в другом месте, не любил жить; но даже и в ней ничего не мог возненавидеть!
"I've tried my strength everywhere. You advised me to do this 'that I might learn to know myself.' As long as I was experimenting for myself and for others it seemed infinite, as it has all my life. Before your eyes I endured a blow from your brother; I acknowledged my marriage in public. But to what to apply my strength, that is what I've never seen, and do not see now in spite of all your praises in Switzerland, which I believed in. I am still capable, as I always was, of desiring to do something good, and of feeling pleasure from it; at the same time I desire evil and feel pleasure from that too. But both feelings are always too petty, and are never very strong. My desires are too weak; they are not enough to guide me. On a log one may cross a river but not on a chip. I say this that you may not believe that I am going to Uri with hopes of any sort.
Я пробовал везде мою силу. Вы мне советовали это, „чтоб узнать себя“. На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она оказывалась беспредельною. На ваших глазах я снес пощечину от вашего брата; я признался в браке публично. Но к чему приложить эту силу — вот чего никогда не видел, не вижу и теперь, несмотря на ваши ободрения в Швейцарии, которым поверил. Я всё так же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от того удовольствие; рядом желаю и злого и тоже чувствую удовольствие. Но и то и другое чувство по-прежнему всегда слишком мелко, а очень никогда не бывает. Мои желания слишком несильны; руководить не могут. На бревне можно переплыть реку, а на щепке нет. Это чтобы не подумали вы, что я еду в Ури с какими-нибудь надеждами.
"As always I blame no one. I've tried the depths of debauchery and wasted my strength over it. But I don't like vice and I didn't want it. You have been watching me of late. Do you know that I looked upon our iconoclasts with spite, from envy of their hopes? But you had no need to be afraid. I could not have been one of them for I never shared anything with them. And to do it for fun, from spite I could not either, not because I am afraid of the ridiculous--I cannot be afraid of the ridiculous--but because I have, after all, the habits of a gentleman and it disgusted me. But if I had felt more spite and envy of them I might perhaps have joined them. You can judge how hard it has been for me, and how I've struggled from one thing to another.
Я по-прежнему никого не виню. Я пробовал большой разврат и истощил в нем силы; но я не люблю и не хотел разврата. Вы за мной в последнее время следили. Знаете ли, что я смотрел даже на отрицающих наших со злобой, от зависти к их надеждам? Но вы напрасно боялись: я не мог быть тут товарищем, ибо не разделял ничего. А для смеху, со злобы, тоже не мог, и не потому, чтобы боялся смешного,— я смешного не могу испугаться,— а потому, что все-таки имею привычки порядочного человека и мне мерзило. Но если б имел к ним злобы и зависти больше, то, может, и пошел бы с ними. Судите, до какой степени мне было легко и сколько я метался!
"Dear friend! Great and tender heart which I divined! Perhaps you dream of giving me so much love and lavishing on me so much that is beautiful from your beautiful soul, that you hope to set up some aim for me at last by it? No, it's better for you to be more cautious, my love will be as petty as I am myself and you will be unhappy. Your brother told me that the man who loses connection with his country loses his gods, that is, all his aims. One may argue about everything endlessly, but from me nothing has come but negation, with no greatness of soul, no force. Even negation has not come from me. Everything has always been petty and spiritless. Kirillov, in the greatness of his soul, could not compromise with an idea, and shot himself; but I see, of course, that he was great-souled because he had lost his reason. I can never lose my reason, and I can never believe in an idea to such a degree as he did. I cannot even be interested in an idea to such a degree. I can never, never shoot myself.
Друг милый, создание нежное и великодушное, которое я угадал! Может быть, вы мечтаете дать мне столько любви и излить на меня столько прекрасного из прекрасной души вашей, что надеетесь тем самым поставить предо мной наконец и цель? Нет, лучше вам быть осторожнее: любовь моя будет так же мелка, как и я сам, а вы несчастны. Ваш брат говорил мне, что тот, кто теряет связи с своею землей, тот теряет и богов своих, то есть все свои цели. Обо всем можно спорить бесконечно, но из меня вылилось одно отрицание, без всякого великодушия и безо всякой силы. Даже отрицания не вылилось. Всё всегда мелко и вяло. Великодушный Кириллов не вынес идеи и — застрелился, но ведь я вижу, что он был великодушен потому, что не в здравом рассудке. Я никогда не могу потерять рассудок и никогда не могу поверить идее в той степени, как он. Я даже заняться идеей в той степени не могу. Никогда, никогда я не могу застрелиться!
"I know I ought to kill myself, to brush myself off the earth like a nasty insect; but I am afraid of suicide, for I am afraid of showing greatness of soul. I know that it will be another sham again--the last deception in an endless series of deceptions. What good is there in deceiving oneself? Simply to play at greatness of soul? Indignation and shame I can never feel, therefore not despair.
Я знаю, что мне надо бы убить себя, смести себя с земли как подлое насекомое; но я боюсь самоубийства, ибо боюсь показать великодушие. Я знаю, что это будет еще обман,— последний обман в бесконечном ряду обманов. Что же пользы себя обмануть, чтобы только сыграть в великодушие? Негодования и стыда во мне никогда быть не может; стало быть, и отчаяния.
"Forgive me for writing so much. I wrote without noticing. A hundred pages would be too little and ten lines would be enough. Ten lines would be enough to ask you to be a nurse. Since I left Skvoreshniki I've been living at the sixth station on the line, at the stationmaster's. I got to know him in the time of debauchery five years ago in Petersburg. No one knows I am living there. Write to him. I enclose the address.
Простите, что так много пишу. Я опомнился, и это нечаянно. Этак ста страниц мало и десяти строк довольно. Довольно и десяти строк призыва „в сиделки“. Я, с тех пор как выехал, живу на шестой станции у смотрителя С ним я сошелся во время кутежа пять лет назад в Петербурге. Что там я живу, никто не знает. Напишите на его имя. Прилагаю адрес.
"Nikolay Stavrogin."
Николай Ставрогин».
Darya Pavlovna went at once and showed the letter to Varvara Petrovna. She read it and asked Dasha to go out of the room so that she might read it again alone; but she called her back very quickly.
Дарья Павловна тотчас же пошла и показала письмо Варваре Петровне. Та прочитала и попросила Дашу выйти, чтоб еще одной прочитать; но что-то очень скоро опять позвала ее.
"Are you going?" she asked almost timidly.
— Поедешь? — спросила она почти робко.
"I am going," answered Dasha.
— Поеду,— ответила Даша.
"Get ready! We'll go together."
— Собирайся! Едем вместе!
Dasha looked at her inquiringly.
Даша посмотрела вопросительно.
"What is there left for me to do here? What difficulty will it make? I'll be naturalised in Uri, too, and live in the valley.... Don't be uneasy, I won't be in the way."
А что мне теперь здесь делать? Не всё ли равно? Я тоже в Ури запишусь и проживу в ущелье... Не беспокойся, не помешаю.
They began packing quickly to be in time to catch the midday train. But in less than half an hour's time Alexey Yegorytch arrived from Skvoreshniki. He announced that Nikolay Vsyevolodovitch had suddenly arrived that morning by the early train, and was now at Skvoreshniki but "in such a state that his honour did not answer any questions, walked through all the rooms and shut himself up in his own wing...."
Начали быстро собираться, чтобы поспеть к полуденному поезду. Но не прошло получаса, как явился из Скворешников Алексей Егорыч. Он доложил, что Николай Всеволодович «вдруг» приехали поутру, с ранним поездом, и находятся в Скворешниках, но «в таком виде, что на вопросы не отвечают, прошли по всем комнатам и заперлись на своей половине...».
"Though I received no orders I thought it best to come and inform you," Alexey Yegorytch concluded with a very significant expression.
— Я помимо их приказания заключил приехать и доложить,— прибавил Алексей Егорыч с очень внуши тельным видом.
Varvara Petrovna looked at him searchingly and did not question him. The carriage was got ready instantly. Varvara Petrovna set off with Dasha. They say that she kept crossing herself on the journey.
Варвара Петровна пронзительно поглядела на него и не стала расспрашивать. Мигом подали карету. Поехала с Дашей. Пока ехали, часто, говорят, крестилась.
In Nikolay Vsyevolodovitch's wing of the house all the doors were open and he was nowhere to be seen.
На «своей половине» все двери были отперты, и нигде Николая Всеволодовича не оказалось.
"Wouldn't he be upstairs?" Fomushka ventured.
— Уж не в мезонине ли-с? — осторожно произнес Фомушка.
It was remarkable that several servants followed Varvara Petrovna while the others all stood waiting in the drawing-room. They would never have dared to commit such a breach of etiquette before. Varvara Petrovna saw it and said nothing.
Замечательно, что следом за Варварой Петровной на «свою половину» вошло несколько слуг; а остальные слуги все ждали в зале. Никогда бы они не посмели прежде позволить себе такого нарушения этикета. Варвара Петровна видела и молчала.
They went upstairs. There there were three rooms; but they found no one there.
Взобрались и в мезонин. Там было три комнаты; но ни в одной никого не нашли.
"Wouldn't his honour have gone up there?" someone suggested, pointing to the door of the loft. And in fact, the door of the loft which was always closed had been opened and was standing ajar. The loft was right under the roof and was reached by a long, very steep and narrow wooden ladder. There was a sort of little room up there too.
— Да уж не туда ли пошли-с? — указал кто-то на дверь в светелку. В самом деле, всегда затворенная дверца в светелку была теперь отперта и стояла настежь. Подыматься приходилось чуть не под крышу по деревянной, длинной, очень узенькой и ужасно крутой лестнице. Там была тоже какая-то комнатка.
"I am not going up there. Why should he go up there?" said Varvara Petrovna, turning terribly pale as she looked at the servants. They gazed back at her and said nothing. Dasha was trembling.
— Я не пойду туда. С какой стати он полезет туда? — ужасно побледнела Варвара Петровна, озираясь на слуг. Те смотрели на нее и молчали. Даша дрожала.
Varvara Petrovna rushed up the ladder; Dasha followed, but she had hardly entered the loft when she uttered a scream and fell senseless.
Варвара Петровна бросилась по лесенке; Даша за нею; но едва вошла в светелку, закричала и упала без чувств.
The citizen of the canton of Uri was hanging there behind the door. On the table lay a piece of paper with the words in pencil: "No one is to blame, I did it myself." Beside it on the table lay a hammer, a piece of soap, and a large nail--obviously an extra one in case of need. The strong silk cord upon which Nikolay Vsyevolodovitch had hanged himself had evidently been chosen and prepared beforehand and was thickly smeared with soap. Everything proved that there had been premeditation and consciousness up to the last moment.
Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей. На столике лежал клочок бумаги со словами карандашом: «Никого не винить, я сам». Тут же на столике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасенный про запас. Крепкий шелковый снурок, очевидно заранее припасенный и выбранный, на котором повесился Николай Всеволодович, был жирно намылен. Всё означало преднамеренность и сознание до последней минуты.
At the inquest our doctors absolutely and emphatically rejected all idea of insanity.
Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергли помешательство.