Part One · Chapter I

In the midst of the steppes, of the mountains, of the impenetrable forests of the desert regions of Siberia, one meets from time to time with little towns of a thousand or two inhabitants, built entirely of wood, very ugly, with two churches--one in the centre of the town, the other in the cemetery--in a word, towns which bear much more resemblance to a good-sized village in the suburbs of Moscow than to a town properly so called. In most cases they are abundantly provided with police-master, assessors, and other inferior officials. If it is cold in Siberia, the great advantages of the Government service compensate for it. The inhabitants are simple people, without liberal ideas. Their manners are antique, solid, and unchanged by time. The officials who form, and with reason, the nobility in Siberia, either belong to the country, deeply-rooted Siberians, or they have arrived there from Russia. The latter come straight from the capitals, tempted by the high pay, the extra allowance for travelling expenses, and by hopes not less seductive for the future. Those who know how to resolve the problem of life remain almost always in Siberia; the abundant and richly-flavoured fruit which they gather there recompenses them amply for what they lose.

В отдаленных краях Сибири, среди степей, гор или непроходимых лесов, попадаются изредка маленькие города, с одной, много с двумя тысячами жителей, деревянные, невзрачные, с двумя церквами — одной в городе, другой на кладбище, — города, похожие более на хорошее подмосковное село, чем на город. Они обыкновенно весьма достаточно снабжены исправниками, заседателями и всем остальным субалтерным чином. Вообще в Сибири, несмотря на холод, служить чрезвычайно тепло. Люди живут простые, нелиберальные; порядки старые, крепкие, веками освященные. Чиновники, по справедливости играющие роль сибирского дворянства, — или туземцы, закоренелые сибиряки, или наезжие из России, большею частью из столиц, прельщенные выдаваемым не в зачет окладом жалованья, двойными прогонами и соблазнительными надеждами в будущем. Из них умеющие разрешать загадку жизни почти всегда остаются в Сибири и с наслаждением в ней укореняются. Впоследствии они приносят богатые и сладкие плоды.

As for the others, light-minded persons who are unable to deal with the problem, they are soon bored in Siberia, and ask themselves with regret why they committed the folly of coming. They impatiently kill the three years which they are obliged by rule to remain, and as soon as their time is up, they beg to be sent back, and return to their original quarters, running down Siberia, and ridiculing it. They are wrong, for it is a happy country, not only as regards the Government service, but also from many other points of view.

Но другие, народ легкомысленный и не умеющий разрешать загадку жизни, скоро наскучают Сибирью и с тоской себя спрашивают: зачем они в нее заехали? С нетерпением отбывают они свой законный термин службы, три года, и по истечении его тотчас же хлопочут о своем переводе и возвращаются восвояси, браня Сибирь и подсмеиваясь над нею. Они неправы: не только с служебной, но даже со многих точек зрения в Сибири можно блаженствовать.

The climate is excellent, the merchants are rich and hospitable, the Europeans in easy circumstances are numerous; as for the young girls, they are like roses and their morality is irreproachable. Game is to be found in the streets, and throws itself upon the sportsman’s gun. People drink champagne in prodigious quantities. The caviare is astonishingly good and most abundant. In a word, it is a blessed land, out of which it is only necessary to be able to make profit; and much profit is really made.

Климат превосходный; есть много замечательно богатых и хлебосольных купцов; много чрезвычайно достаточных инородцев. Барышни цветут розами и нравственны до последней крайности. Дичь летает по улицам и сама натыкается на охотника. Шампанского выпивается неестественно много. Икра удивительная. Урожай бывает в иных местах сам-пятнадцать... Вообще земля благословенная. Надо только уметь ею пользоваться.

It is in one of these little towns--gay and perfectly satisfied with themselves, the population of which has left upon me the most agreeable impression--that I met an exile, Alexander Petrovitch Goriantchikoff, formerly a landed proprietor in Russia. He had been condemned to hard labour of the second class for assassinating his wife. After undergoing his punishment--ten years of hard labour--he lived quietly and unnoticed as a colonist in the little town of K----. To tell the truth, he was inscribed in one of the surrounding districts; but he resided at K----, where he managed to get a living by giving lessons to children. In the towns of Siberia one often meets with exiles who are occupied with instruction. They are not looked down upon, for they teach the French language, so necessary in life, and of which without them one would not, in the distant parts of Siberia, have the least idea.

В Сибири умеют ею пользоваться. В одном из таких веселых и довольных собою городков, с самым милейшим населением, воспоминание о котором останется неизгладимым в моем сердце, встретил я Александра Петровича Горянчикова, поселенца, родившегося в России дворянином и помещиком, потом сделавшегося ссыльнокаторжным второго разряда за убийство жены своей и, по истечении определенного ему законом десятилетнего термина каторги, смиренно и неслышно доживавшего свой век в городке К. поселенцем. Он, собственно, приписан был к одной подгородной волости, но жил в городе, имея возможность добывать в нем хоть какое-нибудь пропитание обучением детей. В сибирских городах часто встречаются учителя из ссыльных поселенцев; ими не брезгают. Учат же они преимущественно французскому языку, столь необходимому на поприще жизни и о котором без них в отдаленных краях Сибири не имели бы и понятия.

I saw Alexander Petrovitch the first time at the house of an official, Ivan Ivanitch Gvosdikof, a venerable old man, very hospitable, and the father of five daughters, of whom the greatest hopes were entertained. Four times a week Alexander Petrovitch gave them lessons, at the rate of thirty kopecks silver a lesson. His external appearance interested me. He was excessively pale and thin, still young--about thirty-five years of age--short and weak, always very neatly dressed in the European style. When you spoke to him he looked at you in a very attentive manner, listening to your words with strict politeness, and with a reflective air, as though you had placed before him a problem or wished to extract from him a secret. He replied clearly and shortly; but in doing so, weighed each word, so that one felt ill at ease without knowing why, and was glad when the conversation came to an end. I put some questions to Ivan Gvosdikof in regard to him. He told me that Goriantchikoff was of irreproachable morals, otherwise Gvosdikof would not have entrusted him with the education of his children; but that he was a terrible misanthrope, who kept apart from all society; that he was very learned, a great reader, and that he spoke but little, and never entered freely into a conversation. Certain persons told him that he was mad; but that was not looked upon as a very serious defect. Accordingly, the most important persons in the town were ready to treat Alexander Petrovitch with respect, for he could be useful to them in writing petitions. It was believed that he was well connected in Russia. Perhaps, among his relations, there were some who were highly placed; but it was known that since his exile he had broken off all relations with them. In a word--he injured himself. Every one knew his story, and was aware that he had killed his wife, through jealousy, less than a year after his marriage; and that he had given himself up to justice; which had made his punishment much less severe. Such crimes are always looked upon as misfortunes, which must be treated with pity. Nevertheless, this original kept himself obstinately apart, and never showed himself except to give lessons. In the first instance I paid no attention to him; then, without knowing why, I found myself interested by him. He was rather enigmatic; to talk with him was quite impossible. Certainly he replied to all my questions; he seemed to make it a duty to do so; but when once he had answered, I was afraid to interrogate him any longer. After such conversations one could observe on his countenance signs of suffering and exhaustion. I remember that, one fine summer evening, I went out with him from the house of Ivan Gvosdikof. It suddenly occurred to me to invite him to come in with me and smoke a cigarette. I can scarcely describe the fright which showed itself in his countenance. He became confused, muttered incoherent words, and suddenly, after looking at me with an angry air, took to flight in an opposite direction. I was very much astonished afterwards, when he met me. He seemed to experience, on seeing me, a sort of terror; but I did not lose courage. There was something in him which attracted me. A month afterwards I went to see Petrovitch without any pretext. It is evident that, in doing so, I behaved foolishly, and without the least delicacy. He lived at one of the extreme points of the town with an old woman whose daughter was in a consumption. The latter had a little child about ten years old, very pretty and very lively.

В первый раз я встретил Александра Петровича в доме одного старинного, заслуженного и хлебосольного чиновника, Ивана Иваныча Гвоздикова, у которого было пять дочерей, разных лет, подававших прекрасные надежды. Александр Петрович давал им уроки четыре раза в неделю, по тридцати копеек серебром за урок. Наружность его меня заинтересовала. Это был чрезвычайно бледный и худой человек, еще нестарый, лет тридцати пяти, маленький и тщедушный. Одет был всегда весьма чисто, по-европейски. Если вы с ним заговаривали, то он смотрел на вас чрезвычайно пристально и внимательно, с строгой вежливостью выслушивал каждое слово ваше, как будто в него вдумываясь, как будто вы вопросом вашим задали ему задачу или хотите выпытать у него какую-нибудь тайну, и, наконец, отвечал ясно и коротко, но до того взвешивая каждое слово своего ответа, что вам вдруг становилось отчего-то неловко и вы, наконец, сами радовались окончанию разговора. Я тогда же расспросил о нем Ивана Иваныча и узнал, что Горянчиков живет безукоризненно и нравственно и что иначе Иван Иваныч не пригласил бы его для дочерей своих; но что он страшный нелюдим, ото всех прячется, чрезвычайно учен, много читает, но говорит весьма мало и что вообще с ним довольно трудно разговориться. Иные утверждали, что он положительно сумасшедший, хотя и находили, что, в сущности, это еще не такой важный недостаток, что многие из почетных членов города готовы всячески обласкать Александра Петровича, что он мог бы даже быть полезным, писать просьбы и проч. Полагали, что у него должна быть порядочная родня в России, может быть, даже и не последние люди, но знали, что он с самой ссылки упорно пресек с ними всякие сношения, — одним словом, вредит себе. К тому же у нас все знали его историю, знали, что он убил жену свою еще в первый год своего супружества, убил из ревности и сам донес на себя (что весьма облегчило его наказание). На такие же преступления всегда смотрят как на несчастия и сожалеют о них. Но, несмотря на всё это, чудак упорно сторонился от всех и являлся в людях только давать уроки. Я сначала не обращал на него особенного внимания, но, сам не знаю почему, он мало-помалу начал интересовать меня. В нем было что-то загадочное. Разговориться не было с ним ни малейшей возможности. Конечно, на вопросы мои он всегда отвечал и даже с таким видом, как будто считал это своею первейшею обязанностью; но после его ответов я как-то тяготился его дольше расспрашивать; да и на лице его, после таких разговоров, всегда виднелось какое-то страдание и утомление. Помню, я шел с ним однажды в один прекрасный летний вечер от Ивана Иваныча. Вдруг мне вздумалось пригласить его на минутку к себе выкурить папироску. Не могу описать, какой ужас выразился на лице его; он совсем потерялся, начал бормотать какие-то бессвязные слова и вдруг, злобно взглянув на меня, бросился бежать в противоположную сторону. Я даже удивился. С тех пор, встречаясь со мной, он смотрел на меня как будто с каким-то испугом. Но я не унялся; меня что-то тянуло к нему, и месяц спустя я, ни с того ни с сего, сам зашел к Горянчикову. Разумеется, я поступил глупо и неделикатно. Он квартировал на самом краю города, у старухи мещанки, у которой была больная в чахотке дочь, а у той незаконнорожденная дочь, ребенок лет десяти, хорошенькая и веселенькая девочка.

When I went in Alexander Petrovitch was seated by her side, and was teaching her to read. When he saw me he became confused, as if I had detected him in a crime. Losing all self-command, he suddenly stood up and looked at me with awe and astonishment. Then we both of us sat down. He followed attentively all my looks, as if I had suspected him of some mysterious intention. I understood he was horribly mistrustful. He looked at me as a sort of spy, and he seemed to be on the point of saying, “Are you not soon going away?”

Александр Петрович сидел с ней и учил ее читать в ту минуту, как я вошел к нему. Увидя меня, он до того смешался, как будто я поймал его на каком-нибудь преступлении. Он растерялся совершенно, вскочил со стула и глядел на меня во все глаза. Мы наконец уселись; он пристально следил за каждым моим взглядом, как будто в каждом из них подозревал какой-нибудь особенный таинственный смысл. Я догадался, что он был мнителен до сумасшествия. Он с ненавистью глядел на меня, чуть не спрашивая: «Да скоро ли ты уйдешь отсюда?»

I spoke to him of our little town, of the news of the day, but he was silent, or smiled with an air of displeasure. I could see that he was absolutely ignorant of all that was taking place in the town, and that he was in no way curious to know. I spoke to him afterwards of the country generally, and of its men. He listened to me still in silence, fixing his eyes upon me in such a strange way that I became ashamed of what I was doing. I was very nearly offending him by offering him some books and newspapers which I had just received by post. He cast a greedy look upon them; he then seemed to alter his mind, and declined my offer, giving his want of leisure as a pretext.

Я заговорил с ним о нашем городке, о текущих новостях; он отмалчивался и злобно улыбался; оказалось, что он не только не знал самых обыкновенных, всем известных городских новостей, но даже не интересовался знать их. Заговорил я потом о нашем крае, о его потребностях; он слушал меня молча и до того странно смотрел мне в глаза, что мне стало наконец совестно за наш разговор. Впрочем, я чуть не раздразнил его новыми книгами и журналами; они были у меня в руках, только что с почты, я предлагал их ему еще неразрезанные. Он бросил на них жадный взгляд, но тотчас же переменил намерение и отклонил предложение, отзываясь недосугом.

At last I wished him good-bye, and I felt a weight fall from my shoulders as I left the house. I regretted to have harassed a man whose tastes kept him apart from the rest of the world. But the fault had been committed. I had remarked that he possessed very few books. It was not true, then, that he read so much. Nevertheless, on two occasions when I drove past, I saw a light in his lodging. What could make him sit up so late? Was he writing, and if that were so, what was he writing?

Наконец я простился с ним и, выйдя от него, почувствовал, что с сердца моего спала какая-то несносная тяжесть. Мне было стыдно и показалось чрезвычайно глупым приставать к человеку, который именно поставляет своею главнейшею задачею — как можно подальше спрятаться от всего света. Но дело было сделано. Помню, что книг у него почти совсем не заметил, и, стало быть, несправедливо говорили о нем, что он много читает. Однако же, проезжая раза два, очень поздно ночью, мимо его окон, я заметил в них свет. Что же делал он, просиживая до зари? Не писал ли он? А если так, что же именно?

I was absent from our town for about three months. When I returned home in the winter, I learned that Petrovitch was dead, and that he had not even sent for a doctor. He was even now already forgotten, and his lodging was unoccupied. I at once made the acquaintance of his landlady, in the hope of learning from her what her lodger had been writing. For twenty kopecks she brought me a basket full of papers left by the defunct, and confessed to me that she had already employed four sheets in lighting her fire. She was a morose and taciturn old woman. I could not get from her anything that was interesting. She could tell me nothing about her lodger. She gave me to understand all the same that he scarcely ever worked, and that he remained for months together without opening a book or touching a pen. On the other hand, he walked all night up and down his room, given up to his reflections. Sometimes, indeed, he spoke aloud. He was very fond of her little grandchild, Katia, above all when he knew her name; on her name’s-day--the day of St. Catherine--he always had a requiem said in the church for some one’s soul. He detested receiving visits, and never went out except to give lessons. Even his landlady he looked upon with an unfriendly eye when, once a week, she came into his room to put it in order. During the three years he had passed with her, he had scarcely ever spoken to her. I asked Katia if she remembered him. She looked at me in silence, and turned weeping to the wall. This man, then, was loved by some one! I took away the papers, and passed the day in examining them. They were for the most part of no importance, merely children’s exercises. At last I came to a rather thick packet, the sheets of which were covered with delicate handwriting, which abruptly ceased. It had perhaps been forgotten by the writer. It was the narrative--incoherent and fragmentary--of the ten years Alexander Petrovitch had passed in hard labour. This narrative was interrupted, here and there, either by anecdotes, or by strange, terrible recollections thrown in convulsively as if torn from the writer. I read some of these fragments again and again, and I began to doubt whether they had not been written in moments of madness; but these memories of the convict prison--“Recollections of the Dead-House,” as he himself called them somewhere in his manuscript--seemed to me not without interest. They revealed quite a new world unknown till then; and in the strangeness of his facts, together with his singular remarks on this fallen people, there was enough to tempt me to go on. I may perhaps be wrong, but I will publish some chapters from this narrative, and the public shall judge for itself.

Обстоятельства удалили меня из нашего городка месяца на три. Возвратясь домой уже зимою, я узнал, что Александр Петрович умер осенью, умер в уединении и даже ни разу не позвал к себе лекаря. В городке о нем уже почти позабыли. Квартира его стояла пустая. Я немедленно познакомился с хозяйкой покойника, намереваясь выведать у нее: чем особенно занимался ее жилец и не писал ли он чего-нибудь? За двугривенный она принесла мне целое лукошко бумаг, оставшихся после покойника. Старуха призналась, что две тетрадки она уже истратила. Это была угрюмая и молчаливая баба, от которой трудно было допытаться чего-нибудь путного. О жильце своем она не могла сказать мне ничего особенного нового. По ее словам, он почти никогда ничего не делал и по месяцам не раскрывал книги и не брал пера в руки; зато целые ночи прохаживал взад и вперед по комнате и все что-то думал, а иногда и говорил сам с собою; что он очень полюбил и очень ласкал ее внучку, Катю, особенно с тех пор, как узнал, что ее зовут Катей, и что в Катеринин день каждый раз ходил по ком-то служить панихиду. Гостей не мог терпеть; со двора выходил только учить детей; косился даже на нее, старуху, когда она, раз в неделю, приходила хоть немножко прибрать в его комнате, и почти никогда не сказал с нею ни единого слова в целых три года. Я спросил Катю: помнит ли она своего учителя? Она посмотрела на меня молча, отвернулась к стенке и заплакала. Стало быть, мог же этот человек хоть кого-нибудь заставить любить себя. Я унес его бумаги и целый день перебирал их. Три четверти этих бумаг были пустые, незначащие лоскутки или ученические упражнения с прописей. Но тут же была одна тетрадка, довольно объемистая, мелко исписанная и недоконченная, может быть, заброшенная и забытая самим автором. Это было описание, хотя и бессвязное, десятилетней каторжной жизни, вынесенной Александром Петровичем. Местами это описание прерывалось какою-то другою повестью, какими-то странными, ужасными воспоминаниями, набросанными неровно, судорожно, как будто по какому-то принуждению. Я несколько раз перечитывал эти отрывки и почти убедился, что они писаны в сумасшествии. Но каторжные записки — «Сцены из Мертвого дома», — как называет он их сам где-то в своей рукописи, показались мне не совсем безынтересными. Совершенно новый мир, до сих пор неведомый, странность иных фактов, некоторые особенные заметки о погибшем народе увлекли меня, и я прочел кое-что с любопытством. Разумеется, я могу ошибаться. На пробу выбираю сначала две-три главы; пусть судит публика...