Our prison was at the end of the citadel behind the ramparts. Looking through the crevices between the palisade in the hope of seeing something, one sees nothing but a little corner of the sky, and a high earthwork, covered with the long grass of the steppe. Night and day sentries walk to and fro upon it. Then one perceives from the first, that whole years will pass during which one will see by the same crevices between the palisades, upon the same earthwork, always the same sentinels and the same little corner of the sky, not just above the prison, but far and far away. Represent to yourself a court-yard, two hundred feet long, and one hundred and fifty feet broad, enclosed by an irregular hexagonal palisade, formed of stakes thrust deep into the earth. So much for the external surroundings of the prison. On one side of the palisade is a great gate, solid, and always shut; watched perpetually by the sentinels, and never opened, except when the convicts go out to work. Beyond this, there are light and liberty, the life of free people! Beyond the palisade, one thought of the marvellous world, fantastic as a fairy tale. It was not the same on our side. Here, there was no resemblance to anything. Habits, customs, laws, were all precisely fixed. It was the house of living death. It is this corner that I undertake to describe.
Острог наш стоял на краю крепости, у самого крепостного вала. Случалось, посмотришь сквозь щели забора на свет божий: не увидишь ли хоть что-нибудь? — и только и увидишь, что краешек неба да высокий земляной вал, поросший бурьяном, а взад и вперед по валу, день и ночь, расхаживают часовые; и тут же подумаешь, что пройдут целые годы, а ты точно так же пойдешь смотреть сквозь щели забора и увидишь тот же вал, таких же часовых и тот же маленький краешек неба, не того неба, которое над острогом, а другого, далекого, вольного неба. Представьте себе большой двор, шагов в двести длины и шагов в полтораста ширины, весь обнесенный кругом, в виде неправильного шестиугольника, высоким тыном, то есть забором из высоких столбов (паль), врытых стойком глубоко в землю, крепко прислоненных друг к другу ребрами, скрепленных поперечными планками и сверху заостренных: вот наружная ограда острога. В одной из сторон ограды вделаны крепкие ворота, всегда запертые, всегда день и ночь охраняемые часовыми; их отпирали по требованию, для выпуска на работу. За этими воротами был светлый, вольный мир, жили люди, как и все. Но по сю сторону ограды о том мире представляли себе как о какой-то несбыточной сказке. Тут был свой особый мир, ни на что более не похожий, тут были свои особые законы, свои костюмы, свои нравы и обычаи, и заживо Мертвый дом, жизнь — как нигде, и люди особенные. Вот этот-то особенный уголок я и принимаюсь описывать.
On penetrating into the enclosure one sees a few buildings. On each side of a vast court are stretched forth two wooden constructions, made of trunks of trees, and only one storey high. These are convicts’ barracks. Here the prisoners are confined, divided into several classes. At the end of the enclosure may be seen a house, which serves as a kitchen, divided into two compartments. Behind it is another building, which serves at once as cellar, loft, and barn. The centre of the enclosure, completely barren, is a large open space. Here the prisoners are drawn up in ranks, three times a day. They are identified, and must answer to their names, morning, noon, and evening, besides several times in the course of the day if the soldiers on guard are suspicious and clever at counting. All around, between the palisades and the buildings there remains a sufficiently large space, where some of the prisoners who are misanthropes, or of a sombre turn of mind, like to walk about when they are not at work. There they go turning over their favourite thoughts, shielded from all observation.
Как входите в ограду — видите внутри ее несколько зданий. По обеим сторонам широкого внутреннего двора тянутся два длинных одноэтажных сруба. Это казармы. Здесь живут арестанты, размещенные по разрядам. Потом, в глубине ограды, еще такой же сруб: это кухня, разделенная на две артели; далее еще строение, где под одной крышей помещаются погреба, амбары, сараи. Средина двора пустая и составляет ровную, довольно большую площадку. Здесь строятся арестанты, происходит поверка и перекличка утром, в полдень и вечером, иногда же и еще по нескольку раз в день, — судя по мнительности караульных и их уменью скоро считать. Кругом, между строениями и забором, остается еще довольно большое пространство. Здесь, по задам строений, иные из заключенных, понелюдимее и помрачнее характером, любят ходить в нерабочее время, закрытые от всех глаз, и думать свою думушку.
When I met them during those walks of theirs, I took pleasure in observing their sad, deeply-marked countenances, and in guessing their thoughts. The favourite occupation of one of the convicts, during the moments of liberty left to him from his hard labour, was to count the palisades. There were fifteen hundred of them. He had counted them all, and knew them nearly by heart. Every one of them represented to him a day of confinement; but, counting them daily in this manner, he knew exactly the number of days that he had still to pass in the prison. He was sincerely happy when he had finished one side of the hexagon; yet he had to wait for his liberation many long years. But one learns patience in a prison.
Встречаясь с ними во время этих прогулок, я любил всматриваться в их угрюмые, клейменые лица и угадывать, о чем они думают. Был один ссыльный, у которого любимым занятием, в свободное время, было считать пали. Их было тысячи полторы, и у него они были все на счету и на примете. Каждая паля означала у него день; каждый день он отсчитывал по одной пале и таким образом по оставшемуся числу несосчитанных паль мог наглядно видеть, сколько дней еще остается ему пробыть в остроге до срока работы. Он был искренно рад, когда доканчивал какую-нибудь сторону шестиугольника. Много лет приходилось еще ему дожидаться; но в остроге было время научиться терпению.
One day I saw a prisoner, who had undergone his punishment, take leave of his comrades. He had had twenty years’ hard labour. More than one convict remembered seeing him arrive, quite young, careless, thinking neither of his crime nor of his punishment. He was now an old man with gray hairs, with a sad and morose countenance. He walked in silence through our six barracks. When he entered each of them he prayed before the holy image, made a deep bow to his former companions, and begged them not to keep a bad recollection of him.
Я видел раз, как прощался с товарищами один арестант, пробывший в каторге двадцать лет и наконец выходивший на волю. Были люди, помнившие, как он вошел в острог первый раз, молодой, беззаботный, не думавший ни о своем преступлении, ни о своем наказании. Он выходил седым стариком, с лицом угрюмым и грустным. Молча обошел он все наши шесть казарм. Входя в каждую казарму, он молился на образа и потом низко, в пояс, откланивался товарищам, прося не поминать его лихом.
I also remember one evening, a prisoner, who had been formerly a well-to-do Siberian peasant, so called. Six years before he had had news of his wife’s remarrying, which had caused him great pain. That very evening she had come to the prison, and had asked for him in order to make him a present! They talked together for two minutes, wept together, and then separated never to meet again. I saw the expression of this prisoner’s countenance when he re-entered the barracks. There, indeed, one learns to support everything.
Помню я тоже, как однажды одного арестанта, прежде зажиточного сибирского мужика, раз под вечер позвали к воротам. Полгода перед этим получил он известие, что бывшая его жена вышла замуж, и крепко запечалился. Теперь она сама подъехала к острогу, вызвала его и подала ему подаяние. Они поговорили минуты две, оба всплакнули и простились навеки. Я видел его лицо, когда он возвращался в казарму... Да, в этом месте можно было научиться терпению.
When darkness set in we had to re-enter the barrack, where we were shut up for all the night. It was always painful for me to leave the court-yard for the barrack. Think of a long, low, stifling room, scarcely lighted by tallow candles, and full of heavy and disgusting odours. I cannot now understand how I lived there for ten entire years. My camp bedstead was made of three boards. This was the only place in the room that belonged to me. In one single room we herded together, more than thirty men. It was, above all, no wonder that we were shut up early. Four hours at least passed before every one was asleep, and, until then, there was a tumult and uproar of laughter, oaths, rattling of chains, a poisonous vapour of thick smoke; a confusion of shaved heads, stigmatised foreheads, and ragged clothes disgustingly filthy.
Когда смеркалось, нас всех вводили в казармы, где и запирали на всю ночь. Мне всегда было тяжело возвращаться со двора в нашу казарму. Это была длинная, низкая и душная комната, тускло освещенная сальными свечами, с тяжелым, удушающим запахом. Не понимаю теперь, как я выжил в ней десять лет. На нарах у меня было три доски: это было всё мое место. На этих же нарах размещалось в одной нашей комнате человек тридцать народу. Зимой запирали рано; часа четыре надо было ждать, пока все засыпали. А до того — шум, гам, хохот, ругательства, звук цепей, чад и копоть, бритые головы, клейменные лица, лоскутные платья, всё — обруганное, ошельмованное... да, живуч человек!
Yes, man is a pliable animal--he must be so defined--a being who gets accustomed to everything! That would be, perhaps, the best definition that could be given of him. There were altogether two hundred and fifty of us in the same prison. This number was almost invariably the same. Whenever some of them had undergone their punishment, other criminals arrived, and a few of them died. Among them there were all sorts of people. I believe that each region of Russia had furnished its representatives. There were foreigners there, and even mountaineers from the Caucasus.
Человек есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение. Помещалось нас в остроге всего человек двести пятьдесят — цифра почти постоянная. Одни приходили, другие кончали сроки и уходили, третьи умирали. И какого народу тут не было! Я думаю, каждая губерния, каждая полоса России имела тут своих представителей. Были и инородцы, было несколько ссыльных даже из кавказских горцев.
All these people were divided into different classes, according to the importance of the crime; and consequently the duration of the punishment for the crime, whatever it might be, was there represented. The population of the prison was composed for the most part of men condemned to hard labour of the civil class--“strongly condemned,” as the prisoners used to say. They were criminals deprived of all civil rights, men rejected by society, vomited forth by it, and whose faces were marked by the iron to testify eternally to their disgrace. They were incarcerated for different periods of time, varying from eight to ten years. At the expiration of their punishment they were sent to the Siberian districts in the character of colonists.
Всё это разделялось по степени преступлений, а следовательно, по числу лет, определенных за преступление. Надо полагать, что не было такого преступления, которое бы не имело здесь своего представителя. Главное основание всего острожного населения составляли ссыльнокаторжные разряда гражданского (сильнокаторжные, как наивно произносили сами арестанты). Это были преступники, совершенно лишенные всяких прав состояния, отрезанные ломти от общества, с проклейменным лицом для вечного свидетельства об их отвержении. Они присылались на работу на сроки от восьми до двенадцати лет и потом рассылались куда-нибудь по сибирским волостям в поселенцы.
As to the criminals of the military section, they were not deprived of their civil rights--as is generally the case in Russian disciplinary companies--but were punished for a relatively short period. As soon as they had undergone their punishment they had to return to the place whence they had come, and became soldiers in the battalions of the Siberian Line.[1]
Были преступники и военного разряда, не лишенные прав состояния, как вообще в русских военных арестантских ротах. Присылались они на короткие сроки; по окончании же их поворачивались туда же, откуда пришли, в солдаты, в сибирские линейные батальоны.
Many of them came back to us afterwards, for serious crimes, this time not for a small number of years, but for twenty at least. They then formed part of the section called “for perpetuity.” Nevertheless, the perpetuals were not deprived of their right. There was another section sufficiently numerous, composed of the worst malefactors, nearly all veterans in crime, and which was called the special section. There were sent convicts from all the Russias. They looked upon one another with reason as imprisoned for ever, for the term of their confinement had not been indicated. The law required them to receive double and treble tasks. They remained in prison until work of the most painful character had to be undertaken in Siberia.
Многие из них почти тотчас же возвращались обратно в острог за вторичные важные преступления, но уже не на короткие сроки, а на двадцать лет. Этот разряд назывался «всегдашним». Но «всегдашние» всё еще не совершенно лишались всех прав состояния. Наконец, был еще один особый разряд самых страшных преступников, преимущественно военных, довольно многочисленный. Назывался он «особым отделением». Со всей Руси присылались сюда преступники. Они сами считали себя вечными и срока работ своих не знали. По закону им должно было удвоять и утроять рабочие уроки. Содержались они при остроге впредь до открытия в Сибири самых тяжких каторжных работ.
“You are only here for a fixed time,” they said to the other convicts; “we, on the contrary, are here for all our life.”
«Вам на срок, а нам вдоль по каторге», — говорили они другим заключенным.
I have heard that this section has since been abolished. At the same time, civil convicts are kept apart, in order that the military convicts may be organised by themselves into a homogeneous “disciplinary company.” The administration, too, has naturally been changed; consequently what I describe are the customs and practices of another time, and of things which have since been abolished. Yes, it was a long time ago; it seems to me that it is all a dream. I remember entering the convict prison one December evening, as night was falling. The convicts were returning from work. The roll-call was about to be made. An under officer with large moustaches opened to me the gate of this strange house, where I was to remain so many years, to endure so many emotions, and of which I could not form even an approximate idea, if I had not gone through them. Thus, for example, could I ever have imagined the poignant and terrible suffering of never being alone even for one minute during ten years? Working under escort in the barracks together with two hundred “companions;” never alone, never!
Я слышал потом, что разряд этот уничтожен. Кроме того, уничтожен при нашей крепости и гражданский порядок, а заведена одна общая военно-арестантская рота. Разумеется, с этим вместе переменилось и начальство. Я описываю, стало быть, старину, дела давно минувшие и прошедшие... Давно уж это было; всё это снится мне теперь, как во сне. Помню, как я вошел в острог. Это было вечером, в декабре месяце. Уже смеркалось; народ возвращался с работы; готовились к поверке. Усатый унтер-офицер отворил мне наконец двери в этот странный дом, в котором я должен был пробыть столько лет, вынести столько таких ощущений, о которых, не испытав их на самом деле, я бы не мог иметь даже приблизительного понятия. Например, я бы никак не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты не буду один? На работе всегда под конвоем, дома с двумястами товарищей и ни разу, ни разу — один!
However, I was obliged to get accustomed to it. Among them there were murderers by imprudence, and murderers by profession, simple thieves, masters in the art of finding money in the pockets of the passers-by, or of wiping off no matter what from the table. It would have been difficult, however, to say why and how certain prisoners found themselves among the convicts. Each of them had his history, confused and heavy, painful as the morning after a debauch.
Впрочем, к этому ли еще мне надо было привыкать! Были здесь убийцы невзначай и убийцы по ремеслу, разбойники и атаманы разбойников. Были просто мазурики и бродяги — промышленники по находным деньгам или по столевской части. Были и такие, про которых трудно было решить: за что бы, кажется, они могли прийти сюда? А между тем у всякого была своя повесть, смутная и тяжелая, как угар от вчерашнего хмеля.
The convicts, as a rule, spoke very little of their past life, which they did not like to think of. They endeavoured, even, to dismiss it from their memory.
Вообще о былом своем они говорили мало, не любили рассказывать и, видимо, старались не думать о прошедшем.
Amongst my companions of the chain I have known murderers who were so gay and so free from care, that one might have made a bet that their conscience never made them the least reproach. But there were also men of sombre countenance who remained almost always silent. It was very rarely any one told his history. This sort of thing was not the fashion. Let us say at once that it was not received. Sometimes, however, from time to time, for the sake of change, a prisoner used to tell his life to another prisoner, who would listen coldly to the narrative. No one, to tell the truth, could have said anything to astonish his neighbour. “We are not ignoramuses,” they would sometimes say with singular pride.
Я знал из них даже убийц до того веселых, до того никогда не задумывающихся, что можно было биться об заклад, что никогда совесть не сказала им никакого упрека. Но были и мрачные лица, почти всегда молчаливые. Вообще жизнь свою редко кто рассказывал, да и любопытство было не в моде, как-то не в обычае, не принято. Так разве, изредка, разговорится кто-нибудь от безделья, а другой хладнокровно и мрачно слушает. Никто здесь никого не мог удивить. «Мы — народ грамотный!» — говорили они часто, с каким-то странным самодовольствием.
I remember one day a ruffian who had got drunk--it was sometimes possible for the convicts to get drink--relating how he had killed and cut up a child of five. He had first tempted the child with a plaything, and then taking it to a loft, had cut it up to pieces. The entire barrack, which, generally speaking, laughed at his jokes, uttered one unanimous cry. The ruffian was obliged to be silent. But if the convicts had interrupted him, it was not by any means because his recital had caused their indignation, but because it was not allowed to speak of such things.
Помню, как однажды один разбойник, хмельной (в каторге иногда можно было напиться), начал рассказывать, как он зарезал пятилетнего мальчика, как он обманул его сначала игрушкой, завел куда-то в пустой сарай да там и зарезал. Вся казарма, доселе смеявшаяся его шуткам, закричала как один человек, и разбойник принужден был замолчать; не от негодования закричала казарма, а так, потому что не надо было про это говорить, потому что говорить про это не принято.
I must here observe that the convicts possessed a certain degree of instruction. Half of them, if not more, knew how to read and write. Where in Russia, in no matter what population, could two hundred and fifty men be found able to read and write? Later on I have heard people say, and conclude on the strength of these abuses, that education demoralises the people. This is a mistake. Education has nothing whatever to do with moral deterioration. It must be admitted, nevertheless, that it develops a resolute spirit among the people. But this is far from being a defect.
Замечу, кстати, что этот народ был действительно грамотный и даже не в переносном, а в буквальном смысле. Наверно, более половины из них умело читать и писать. В каком другом месте, где русский народ собирается в больших массах, отделите вы от него кучу в двести пятьдесят человек, из которых половина была бы грамотных? Слышал я потом, кто-то стал выводить из подобных же данных, что грамотность губит народ. Это ошибка: тут совсем другие причины; хотя и нельзя не согласиться, что грамотность развивает в народе самонадеянность. Но ведь это вовсе не недостаток.
Each section had a different costume. The uniform of one was a cloth vest, half brown and half gray, and trousers with one leg brown, the other gray. One day while we were at work, a little girl who sold scones of white bread came towards the convicts. She looked at them for a time and then burst into a laugh. “Oh, how ugly they are!” she cried; “they have not even enough gray cloth or brown cloth to make their clothes.” Every convict wore a vest made of gray cloth, except the sleeves, which were brown. Their heads, too, were shaved in different styles. The crown was bared sometimes longitudinally, sometimes latitudinally, from the nape of the neck to the forehead, or from one ear to another.
Различались все разряды по платью: у одних половина куртки была темно-бурая, а другая серая, равно и на панталонах — одна нога серая, а другая темно-бурая. Один раз, на работе, девчонка-калашница, подошедшая к арестантам, долго всматривалась в меня и потом вдруг захохотала. «Фу, как не славно! — закричала она, — и серого сукна недостало, и черного сукна недостало!» Были и такие, у которых вся куртка была одного серого сукна, но только рукава были темно-бурые. Голова тоже брилась по-разному: у одних половина головы была выбрита вдоль черепа, у других поперек.
This strange family had a general likeness so pronounced that it could be recognised at a glance. Even the most striking personalities, those who dominated involuntarily the other convicts, could not help taking the general tone of the house.
С первого взгляда можно было заметить некоторую резкую общность во всем этом странном семействе; даже самые резкие, самые оригинальные личности, царившие над другими невольно, и те старались попасть в общий тон всего острога.
Of the convicts--with the exception of a few who enjoyed childish gaiety, and who by that alone drew upon themselves general contempt--all the convicts were morose, envious, frightfully vain, presumptuous, susceptible, and excessively ceremonious. To be astonished at nothing was in their eyes the first and indispensable quality. Accordingly, their first aim was to bear themselves with dignity. But often the most composed demeanour gave way with the rapidity of lightning. With the basest humility some, however, possessed genuine strength; these were naturally all sincere. But strangely enough, they were for the most part excessively and morbidly vain. Vanity was always their salient quality.
Вообще же скажу, что весь этот народ, — за некоторыми немногими исключениями неистощимо-веселых людей, пользовавшихся за это всеобщим презрением, — был народ угрюмый, завистливый, страшно тщеславный, хвастливый, обидчивый и в высшей степени формалист. Способность ничему не удивляться была величайшею добродетелью. Все были помешаны на том, как наружно держать себя. Но нередко самый заносчивый вид с быстротою молнии сменялся на самый малодушный. Было несколько истинно сильных людей; те были просты и не кривлялись. Но странное дело: из этих настоящих сильных людей было несколько тщеславных до последней крайности, почти до болезни. Вообще тщеславие, наружность были на первом плане.
The majority of the prisoners were depraved and perverted, so that calumnies and scandal rained amongst them like hail. Our life was a constant hell, a perpetual damnation; but no one would have dared to raise a voice against the internal regulations of the prison, or against established usages. Accordingly, willingly or unwillingly, they had to be submitted to. Certain indomitable characters yielded with difficulty, but they yielded all the same. Prisoners who when at liberty had gone beyond all measure, who, urged by their over-excited vanity, had committed frightful crimes unconsciously, as if in a delirium, and had been the terror of entire towns, were put down in a very short time by the system of our prison. The “new man,” when he began to reconnoitre, soon found that he could astonish no one, and insensibly he submitted, took the general tone, and assumed a sort of personal dignity which almost every convict maintained, just as if the denomination of convict had been a title of honour. Not the least sign of shame or of repentance, but a kind of external submission which seemed to have been reasoned out as the line of conduct to be pursued. “We are lost men,” they said to themselves. “We were unable to live in liberty; we must now go to Green Street.”[2] “You would not obey your father and mother; you will now obey thongs of leather.” “The man who would not sow must now break stones.”
Большинство было развращено и страшно исподлилось. Сплетни и пересуды были беспрерывные: это был ад, тьма кромешная. Но против внутренних уставов и принятых обычаев острога никто не смел восставать; все подчинялись. Бывали характеры резко выдающиеся, трудно, с усилием подчинявшиеся, но все-таки подчинявшиеся. Приходили в острог такие, которые уж слишком зарвались, слишком выскочили из мерки на воле, так что уж и преступления свои делали под конец как будто не сами собой, как будто сами не зная зачем, как будто в бреду, в чаду; часто из тщеславия, возбужденного в высочайшей степени. Но у нас их тотчас осаживали, несмотря на то что иные, до прибытия в острог, бывали ужасом целых селений и городов. Оглядываясь кругом, новичок скоро замечал, что он не туда попал, что здесь дивить уже некого, и неприметно смирялся и попадал в общий тон. Этот общий тон составлялся снаружи из какого-то особенного собственного достоинства, которым был проникнут чуть не каждый обитатель острога. Точно в самом деле звание каторжного, решеного, составляло какой-нибудь чин, да еще и почетный. Ни признаков стыда и раскаяния! Впрочем, было и какое-то наружное смирение, так сказать официальное, какое-то спокойное резонерство: «Мы погибший народ, — говорили они, — не умел на воле жить, теперь ломай зеленую улицу, поверяй ряды». — «Не слушался отца и матери, послушайся теперь барабанной шкуры». — «Не хотел шить золотом, теперь бей камни молотом».
These things were said, and repeated in the way of morality, as sentences and proverbs, but without any one taking them seriously. They were but words in the air. There was not one man among them who admitted his iniquity. Let a stranger not a convict endeavour to reproach him with his crime, and the insults directed against him would be endless. And how refined are convicts in the matter of insults! They insult delicately, like artists; insult with the most delicate science. They endeavour not so much to offend by the expression as by the meaning, the spirit of an envenomed phrase. Their incessant quarrels developed greatly this special art.
Всё это говорилось часто, и в виде нравоучения и в виде обыкновенных поговорок и присловий, но никогда серьезно. Всё это были только слова. Вряд ли хоть один из них сознавался внутренно в своей беззаконности. Попробуй кто не из каторжных упрекнуть арестанта его преступлением, выбранить его (хотя, впрочем, не в русском духе попрекать преступника) — ругательствам не будет конца. А какие были они все мастера ругаться! Ругались они утонченно, художественно. Ругательство возведено было у них в науку; старались взять не столько обидным словом, сколько обидным смыслом, духом, идеей — а это утонченнее, ядовитее. Беспрерывные ссоры еще более развивали между ними эту науку.
As they only worked under the threat of an immense stick, they were idle and depraved. Those who were not already corrupt when they arrived at the convict establishment, became perverted very soon. Brought together in spite of themselves, they were perfect strangers to one another. “The devil has worn out three pairs of sandals before he got us together,” they would say. Intrigues, calumnies, scandal of all kinds, envy, and hatred reigned above everything else. In this life of sloth, no ordinary spiteful tongue could make head against these murderers, with insults constantly in their mouths.
Весь этот народ работал из-под палки, — следственно, он был праздный, следственно, развращался: если и не был прежде развращен, то в каторге развращался. Все они собрались сюда не своей волей; все они были друг другу чужие. «Черт трое лаптей сносил, прежде чем нас собрал в одну кучу!» — говорили они про себя сами; а потому сплетни, интриги, бабьи наговоры, зависть, свара, злость были всегда на первом плане в этой кромешной жизни. Никакая баба не в состоянии была быть такой бабой, как некоторые из этих душегубцев.
As I said before, there were found among them men of open character, resolute, intrepid, accustomed to self-command. These were held involuntarily in esteem. Although they were very jealous of their reputation, they endeavoured to annoy no one, and never insulted one another without a motive. Their conduct was on all points full of dignity. They were rational, and almost always obedient, not by principle, or from any respect for duty, but as if in virtue of a mutual convention between themselves and the administration--a convention of which the advantages were plain enough.
Повторяю, были и между ними люди сильные, характеры, привыкшие всю жизнь свою ломить и повелевать, закаленные, бесстрашные. Этих как-то невольно уважали; они же, с своей стороны, хотя часто и очень ревнивы были к своей славе, но вообще старались не быть другим в тягость, в пустые ругательства не вступали, вели себя с необыкновенным достоинством, были рассудительны и почти всегда послушны начальству, — не из принципа послушания, не из сознания обязанностей, а так, как будто по какому-то контракту, сознав взаимные выгоды.
The officials, moreover, behaved prudently towards them. I remember that one prisoner of the resolute and intrepid class, known to possess the instincts of a wild beast, was summoned one day to be whipped. It was during the summer, no work was being done. The Adjutant, the direct and immediate chief of the convict prison, was in the orderly-room, by the side of the principal entrance, ready to assist at the punishment. This Major was a fatal being for the prisoners, whom he had brought to such a state that they trembled before him. Severe to the point of insanity, “he threw himself upon them,” to use their expression. But it was above all that his look, as penetrating as that of a lynx, was feared. It was impossible to conceal anything from him. He saw, so to say, without looking. On entering the prison, he knew at once what was being done. Accordingly, the convicts, one and all, called him the man with the eight eyes. His system was bad, for it had the effect of irritating men who were already irascible. But for the Commandant, a well-bred and reasonable man, who moderated the savage onslaughts of the Major, the latter would have caused sad misfortunes by his bad administration. I do not understand how he managed to retire from the service safe and sound. It is true that he left after being called before a court-martial.
Впрочем, с ними и поступали осторожно. Я помню, как одного из таких арестантов, человека бесстрашного и решительного, известного начальству своими зверскими наклонностями, за какое-то преступление позвали раз к наказанию. День был летний, пора нерабочая. Штаб-офицер, ближайший и непосредственный начальник острога, приехал сам в кордегардию, которая была у самых наших ворот, присутствовать при наказании. Этот майор был какое-то фатальное существо для арестантов; он довел их до того, что они его трепетали. Был он до безумия строг, «бросался на людей», как говорили каторжные. Всего более страшились они в нем его проницательного, рысьего взгляда, от которого нельзя было ничего утаить. Он видел как-то не глядя. Входя в острог, он уже знал, что делается на другом конце его. Арестанты звали его восьмиглазым. Его система была ложная. Он только озлоблял уже озлобленных людей своими бешеными, злыми поступками, и если б не было над ним коменданта, человека благородного и рассудительного, умерявшего иногда его дикие выходки, то он бы наделал больших бед своим управлением. Не понимаю, как мог он кончить благополучно; он вышел в отставку жив и здоров, хотя, впрочем, и был отдан под суд. Арестант побледнел, когда его кликнули.
The prisoner turned pale when he was called; generally speaking, he lay down courageously, and without uttering a word, to receive the terrible rods, after which he got up and shook himself. He bore the misfortune calmly, philosophically, it is true, though he was never punished carelessly, nor without all sorts of precautions. But this time he considered himself innocent. He turned pale, and as he walked quietly towards the escort of soldiers he managed to conceal in his sleeve a shoemaker’s awl. The prisoners were severely forbidden to carry sharp instruments about them. Examinations were frequently, minutely, and unexpectedly made, and all infractions of the rule were severely punished. But as it is difficult to take away from the criminal what he is determined to conceal, and as, moreover, sharp instruments are necessarily used in the prison, they were never destroyed. If the official succeeded in taking them away from the convicts, the latter procured new ones very soon.
Обыкновенно он молча и решительно ложился под розги, молча терпел наказание и вставал после наказания как встрепанный, хладнокровно и философски смотря на приключившуюся неудачу. С ним, впрочем, поступали всегда осторожно. Но на этот раз он считал себя почему-то правым. Он побледнел и, тихонько от конвоя, успел сунуть в рукав острый английский сапожный нож. Ножи и всякие острые инструменты страшно запрещались в остроге. Обыски были частые, неожиданные и нешуточные, наказания жестокие; но так как трудно отыскать у вора, когда тот решится что-нибудь особенно спрятать, и так как ножи и инструменты были всегдашнею необходимостью в остроге, то, несмотря на обыски, они не переводились. А если и отбирались, то немедленно заводились новые.
On the occasion in question, all the convicts had now thrown themselves against the palisade, with palpitating hearts, to look through the crevices. It was known that this time Petroff would not allow himself to be flogged, that the end of the Major had come. But at the critical moment the latter got into his carriage, and went away, leaving the direction of the punishment to a subaltern. “God has saved him!” said the convicts. As for Petroff, he underwent his punishment quietly. Once the Major had gone, his anger fell. The prisoner is submissive and obedient to a certain point, but there is a limit which must not be crossed. Nothing is more curious than these strange outbursts of disobedience and rage. Often a man who has supported for many years the most cruel punishment, will revolt for a trifle, for nothing at all. He might pass for a madman; that, in fact, is what is said of him.
Вся каторга бросилась к забору и с замиранием сердца смотрела сквозь щели паль. Все знали, что Петров в этот раз не захочет лечь под розги и что майору пришел конец. Но в самую решительную минуту наш майор сел на дрожки и уехал, поручив исполнение экзекуции другому офицеру. «Сам бог спас!» — говорили потом арестанты. Что же касается до Петрова, он преспокойно вытерпел наказание. Его гнев прошел с отъездом майора. Арестант послушен и покорен до известной степени; но есть крайность, которую не надо переходить. Кстати: ничего не может быть любопытнее этих странных вспышек нетерпения и строптивости. Часто человек терпит несколько лет, смиряется, выносит жесточайшие наказания и вдруг прорывается на какой-нибудь малости, на каком-нибудь пустяке, почти за ничто. На иной взгляд, можно даже назвать его сумасшедшим; да так и делают.
I have already said that during many years I never remarked the least sign of repentance, not even the slightest uneasiness with regard to the crime committed; and that most of the convicts considered neither honour nor conscience, holding that they had a right to act as they thought fit. Certainly vanity, evil examples, deceitfulness, and false shame were responsible for much. On the other hand, who can claim to have sounded the depths of these hearts, given over to perdition, and to have found them closed to all light? It would seem all the same that during so many years I ought to have been able to notice some indication, even the most fugitive, of some regret, some moral suffering. I positively saw nothing of the kind. With ready-made opinions one cannot judge of crime. Its philosophy is a little more complicated than people think. It is acknowledged that neither convict prisons, nor the hulks, nor any system of hard labour ever cured a criminal. These forms of chastisement only punish him and reassure society against the offences he might commit. Confinement, regulation, and excessive work have no effect but to develop with these men profound hatred, a thirst for forbidden enjoyment, and frightful recalcitrations. On the other hand I am convinced that the celebrated cellular system gives results which are specious and deceitful. It deprives a criminal of his force, of his energy, enervates his soul by weakening and frightening it, and at last exhibits a dried up mummy as a model of repentance and amendment.
Я сказал уже, что в продолжение нескольких лет я не видал между этими людьми ни малейшего признака раскаяния, ни малейшей тягостной думы о своем преступлении и что большая часть из них внутренно считает себя совершенно правыми. Это факт. Конечно, тщеславие, дурные примеры, молодечество, ложный стыд во многом тому причиною. С другой стороны, кто может сказать, что выследил глубину этих погибших сердец и прочел в них сокровенное от всего света? Но ведь можно же было, во столько лет, хоть что-нибудь заметить, поймать, уловить в этих сердцах хоть какую-нибудь черту, которая бы свидетельствовала о внутренней тоске, о страдании. Но этого не было, положительно не было. Да, преступление, кажется, не может быть осмыслено с данных, готовых точек зрения, и философия его несколько потруднее, чем полагают. Конечно, остроги и система насильных работ не исправляют преступника; они только его наказывают и обеспечивают общество от дальнейших покушений злодея на его спокойствие. В преступнике же острог и самая усиленная каторжная работа развивают только ненависть, жажду запрещенных наслаждений и страшное легкомыслие. Но я твердо уверен, что знаменитая келейная система достигает только ложной, обманчивой, наружной цели. Она высасывает жизненный сок из человека, энервирует его душу, ослабляет ее, пугает ее и потом нравственно иссохшую мумию, полусумасшедшего представляет как образец исправления и раскаяния.
The criminal who has revolted against society, hates it, and considers himself in the right; society was wrong, not he. Has he not, moreover, undergone his punishment? Accordingly he is absolved, acquitted in his own eyes. In spite of different opinions, every one will acknowledge that there are crimes which everywhere, always, under no matter what legislation, are beyond discussion crimes, and should be regarded as such as long as man is man. It is only at the convict prison that I have heard related, with a childish, unrestrained laugh, the strangest, most atrocious offences. I shall never forget a certain parricide, formerly a nobleman and a public functionary. He had given great grief to his father--a true prodigal son. The old man endeavoured in vain to restrain him by remonstrance on the fatal slope down which he was sliding. As he was loaded with debts, and his father was suspected of having, besides an estate, a sum of ready money, he killed him in order to enter more quickly into his inheritance. This crime was not discovered until a month afterwards. During all this time the murderer, who meanwhile had informed the police of his father’s disappearance, continued his debauches. At last, during his absence, the police discovered the old man’s corpse in a drain. The gray head was severed from the trunk, but replaced in its original position. The body was entirely dressed. Beneath, as if by derision, the assassin had placed a cushion. The young man confessed nothing. He was degraded, deprived of his nobiliary privileges, and condemned to twenty years’ hard labour. As long as I knew him I always found him to be careless of his position. He was the most light-minded, inconsiderate man that I ever met, although he was far from being a fool. I never observed in him any great tendency to cruelty. The other convicts despised him, not on account of his crime, of which there was never any question, but because he was without dignity. He sometimes spoke of his father. One day for instance, boasting of the hereditary good health of his family, he said: “My father, for example, until his death was never ill.”
Конечно, преступник, восставший на общество, ненавидит его и почти всегда считает себя правым, а его виноватым. К тому же он уже потерпел от него наказание, а чрез это почти считает себя очищенным, сквитавшимся. Можно судить, наконец, с таких точек зрения, что чуть ли не придется оправдать самого преступника. Но, несмотря на всевозможные точки зрения, всякий согласится, что есть такие преступления, которые всегда и везде, по всевозможным законам, с начала мира считаются бесспорными преступлениями и будут считаться такими до тех пор, покамест человек останется человеком. Только в остроге я слышал рассказы о самых страшных, о самых неестественных поступках, о самых чудовищных убийствах, рассказанные с самым неудержимым, с самым детски веселым смехом. Особенно не выходит у меня из памяти один отцеубийца. Он был из дворян, служил и был у своего шестидесятилетнего отца чем-то вроде блудного сына. Поведения он был совершенно беспутного, ввязался в долги. Отец ограничивал его, уговаривал; но у отца был дом, был хутор, подозревались деньги, и — сын убил его, жаждая наследства. Преступление было разыскано только через месяц. Сам убийца подал объявление в полицию, что отец его исчез неизвестно куда. Весь этот месяц он провел самым развратным образом. Наконец, в его отсутствие, полиция нашла тело. На дворе, во всю длину его, шла канавка для стока нечистот, прикрытая досками. Тело лежало в этой канавке. Оно было одето и убрано, седая голова была отрезана прочь, приставлена к туловищу, а под голову убийца подложил подушку. Он не сознался; был лишен дворянства, чина и сослан в работу на двадцать лет. Всё время, как я жил с ним, он был в превосходнейшем, в веселейшем расположении духа. Это был взбалмошный, легкомысленный, нерассудительный в высшей степени человек, хотя совсем не глупец. Я никогда не замечал в нем какой-нибудь особенной жестокости. Арестанты презирали его не за преступление, о котором не было и помину, а за дурь, а то, что не умел вести себя. В разговорах он иногда вспоминал о своем отце. Раз, говоря со мной о здоровом сложении, наследственном в их семействе, он прибавил: «Вот родитель мой, так тот до самой кончины своей не жаловался ни на какую болезнь».
Animal insensibility carried to such a point is most remarkable--it is, indeed, phenomenal. There must have been in this case an organic defect in the man, some physical and moral monstrosity unknown hitherto to science, and not simply crime. I naturally did not believe in so atrocious a crime; but people of the same town as himself, who knew all the details of his history, related it to me. The facts were so clear that it would have been madness not to accept them. The prisoners once heard him cry out during his sleep: “Hold him! hold him! Cut his head off, his head, his head!”
Такая зверская бесчувственность, разумеется, невозможна. Это феномен; тут какой-нибудь недостаток сложения, какое-нибудь телесное и нравственное уродство, еще не известное науке, а не просто преступление. Разумеется, я не верил этому преступлению. Но люди из его города, которые должны были знать все подробности его истории, рассказывали мне всё его дело. Факты были до того ясны, что невозможно было не верить. Арестанты слышали, как он кричал однажды ночью во сне: «Держи его, держи! Голову-то ему руби, голову, голову!..»
Nearly all the convicts dreamed aloud, or were delirious in their sleep. Insults, words of slang, knives, hatchets, seemed constantly present in their dreams. “We are crushed!” they would say; “we are without entrails; that is why we shriek in the night.”
Арестанты почти все говорили ночью и бредили. Ругательства, воровские слова, ножи, топоры чаще всего приходили им в бреду на язык. «Мы народ битый, — говорили они, — у нас нутро отбитое, оттого и кричим по ночам».
Hard labour in our fortress was not an occupation, but an obligation. The prisoners accomplished their task, they worked the number of hours fixed by the law, and then returned to the prison. They hated their liberty. If the convict did not do some work on his own account voluntarily, it would be impossible for him to support his confinement. How could these persons, all strongly constituted, who had lived sumptuously, and desired so to live again, who had been brought together against their will, after society had cast them up--how could they live in a normal and natural manner? Man cannot exist without work, without legal, natural property. Depart from these conditions, and he becomes perverted and changed into a wild beast. Accordingly, every convict, through natural requirements and by the instinct of self-preservation, had a trade--an occupation of some kind.
Казенная каторжная крепостная работа была не занятием, а обязанностью: арестант отработывал свой урок или отбывал законные часы работы и шел в острог. На работу смотрели с ненавистью. Без своего особого, собственного занятия, которому бы он предан был всем умом, всем расчетом своим, человек в остроге не мог бы жить. Да и каким способом весь этот народ, развитой, сильно поживший и желавший жить, насильно сведенный сюда в одну кучу, насильно оторванный от общества и от нормальной жизни, мог бы ужиться здесь нормально и правильно, своей волей и охотой? От одной праздности здесь развились бы в нем такие преступные свойства, о которых он прежде не имел и понятия. Без труда и без законной, нормальной собственности человек не может жить, развращается, обращается в зверя. И потому каждый в остроге, вследствие естественной потребности и какого-то чувства самосохранения, имел свое мастерство и занятие.
The long days of summer were taken up almost entirely by our hard labour. The night was so short that we had only just time to sleep. It was not the same in winter. According to the regulations, the prisoners had to be shut up in the barracks at nightfall. What was to be done during these long, sad evenings but work? Consequently each barrack, though locked and bolted, assumed the appearance of a large workshop. The work was not, it is true, strictly forbidden, but it was forbidden to have tools, without which work is evidently impossible. But we laboured in secret, and the administration seemed to shut its eyes. Many prisoners arrived without knowing how to make use of their ten fingers; but they learnt a trade from some of their companions, and became excellent workmen.
Длинный летний день почти весь наполнялся казенной работой; в короткую ночь едва было время выспаться. Но зимой арестант, по положению, как только смеркалось, уже должен быть заперт в остроге. Что же делать в длинные, скучные часы зимнего вечера? И потому почти каждая казарма, несмотря на запрет, обращалась в огромную мастерскую. Собственно труд, занятие не запрещались; но строго запрещалось иметь при себе, в остроге, инструменты, а без этого невозможна была работа. Но работали тихонько, и, кажется, начальство в иных случаях смотрело на это не очень пристально. Многие из арестантов приходили в острог ничего не зная, но учились у других и потом выходили на волю хорошими мастеровыми.
We had among us cobblers, bootmakers, tailors, masons, locksmiths, and gilders. A Jew named Esau Boumstein was at the same time a jeweller and a usurer. Every one worked, and thus gained a few pence--for many orders came from the town. Money is a tangible resonant liberty, inestimable for a man entirely deprived of true liberty. If he feels some money in his pocket, he consoles himself a little, even though he cannot spend it--but one can always and everywhere spend money, the more so as forbidden fruit is doubly sweet. One can often buy spirits in the convict prison. Although pipes are severely forbidden, every one smokes. Money and tobacco save the convicts from the scurvy, as work saves them from crime--for without work they would mutually have destroyed one another like spiders shut up in a close bottle. Work and money were all the same forbidden. Often during the night severe examinations were made, during which everything that was not legally authorised was confiscated. However successfully the little hoards had been concealed, they were sometimes discovered. That was one of the reasons why they were not kept very long. They were exchanged as soon as possible for drink, which explains how it happened that spirits penetrated into the convict prison. The delinquent was not only deprived of his hoard, but was also cruelly flogged.
Тут были и сапожники, и башмачники, и портные, и столяры, и слесаря, и резчики, и золотильщики. Был один еврей, Исай Бумштейн, ювелир, он же и ростовщик. Все они трудились и добывали копейку. Заказы работ добывались из города. Деньги есть чеканенная свобода, а потому для человека, лишенного совершенно свободы, они дороже вдесятеро. Если они только брякают у него в кармане, он уже вполовину утешен, хотя бы и не мог их тратить. Но деньги всегда и везде можно тратить, тем более что запрещенный плод вдвое слаще. А в каторге можно было даже иметь и вино. Трубки были строжайше запрещены, но все их курили. Деньги и табак спасали от цинготной и других болезней. Работа же спасала от преступлений: без работы арестанты поели бы друг друга, как пауки в стклянке. Несмотря на то, и работа и деньги запрещались. Нередко по ночам делались внезапные обыски, отбиралось всё запрещенное, и — как ни прятались деньги, а все-таки иногда попадались сыщикам. Вот отчасти почему они и не береглись, а вскорости пропивались; вот почему заводилось в остроге и вино. После каждого обыска виноватый, кроме того, что лишался всего своего состояния, бывал обыкновенно больно наказан.
A short time after each examination the convicts procured again the objects which had been confiscated, and everything went on as before. The administration knew it; and although the condition of the convicts was a good deal like that of the inhabitants of Vesuvius, they never murmured at the punishment inflicted for these peccadilloes. Those who had no manual skill did business somehow or other. The modes of buying and selling were original enough. Things changed hands which no one expected a convict would ever have thought of selling or buying, or even of regarding as of any value whatever. The least rag had its value, and might be turned to account. In consequence, however, of the poverty of the convicts, money acquired in their eyes a superior value to that really belonging to it.
Но, после каждого обыска, тотчас же пополнялись недостатки, немедленно заводились новые вещи, и всё шло по-старому. И начальство знало об этом, и арестанты не роптали на наказания, хотя такая жизнь похожа была на жизнь поселившихся на горе Везувии. Кто не имел мастерства, промышлял другим образом. Были способы довольно оригинальные. Иные промышляли, например, одним перекупством, а продавались иногда такие вещи, что и в голову не могло бы прийти кому-нибудь за стенами острога не только покупать и продавать их, но даже считать вещами. Но каторга была очень бедна и чрезвычайно промышленна. Последняя тряпка была в цене и шла в какое-нибудь дело. По бедности же и деньги в остроге имели совершенно другую цену, чем на воле.
Long and painful tasks, sometimes of a very complicated kind, brought back a few kopecks. Several of the prisoners lent by the week, and did good business that way. The prisoner who was ruined and insolvent carried to the usurer the few things belonging to him and pledged them for some halfpence, which were lent to him at a fabulous rate of interest. If he did not redeem them at the fixed time the usurer sold them pitilessly by auction, and without the least delay. Usury flourished so well in our convict prison that money was lent even on things belonging to the Government: linen, boots, etc.--things that were wanted at every moment. When the lender accepted such pledges the affair took an unexpected turn. The proprietor went, immediately after he had received his money, and told the under officer--chief superintendent of the convict prison--that objects belonging to the State were being concealed, on which everything was taken away from the usurer without even the formality of a report to the superior administration. But never was there any quarrel--and that is very curious indeed--between the usurer and the owner. The first gave up in silence, with a morose air, the things demanded from him, as if he had been waiting for the request. Sometimes, perhaps, he confessed to himself that, in the place of the borrower, he would not have acted differently. Accordingly, if he was insulted after this restitution, it was less from hatred than simply as a matter of conscience.
За большой и сложный труд платилось грошами. Некоторые с успехом промышляли ростовщичеством. Арестант, замотавшийся или разорившийся, нес последние свои вещи ростовщику и получал от него несколько медных денег за ужасные проценты. Если он не выкупал эти вещи в срок, то они безотлагательно и безжалостно продавались; ростовщичество до того процветало, что принимались под заклад даже казенные смотровые вещи, как-то: казенное белье, сапожный товар и проч., — вещи, необходимые всякому арестанту во всякий момент. Но при таких закладах случался и другой оборот дела, не совсем, впрочем, неожиданный: заложивший и получивший деньги немедленно, без дальних разговоров, шел к старшему унтер-офицеру, ближайшему начальнику острога, доносил о закладе смотровых вещей, и они тотчас же отбирались у ростовщика обратно, даже без доклада высшему начальству. Любопытно, что при этом иногда даже не было и ссоры: ростовщик молча и угрюмо возвращал что следовало и даже как будто сам ожидал, что так будет. Может быть, он не мог не сознаться в себе, что на месте закладчика и он бы так сделал. И потому если ругался иногда потом, то без всякой злобы, а так только, для очистки совести.
The convicts robbed one another without shame. Each prisoner had his little box fitted with a padlock, in which he kept the things entrusted to him by the administration. Although these boxes were authorised, that did not prevent them from being broken into. The reader can easily imagine what clever thieves were found among us. A prisoner who was sincerely devoted to me--I say it without boasting--stole my Bible from me, the only book allowed in the convict prison. He told me of it the same day, not from repentance, but because he pitied me when he saw me looking for it everywhere. We had among our companions of the chain several convicts called “innkeepers,” who sold spirits, and became comparatively rich by doing so. I shall speak of this further on, for the liquor traffic deserves special study.
Вообще все воровали друг у друга ужасно. Почти у каждого был свой сундук с замком, для хранения казенных вещей. Это позволялось; но сундуки не спасали. Я думаю, можно представить, какие были там искусные воры. У меня один арестант, искренно преданный мне человек (говорю это без всякой натяжки), украл Библию, единственную книгу, которую позволялось иметь в каторге; он в тот же день мне сам сознался в этом, не от раскаяния, но жалея меня, потому что я ее долго искал. Были целовальники, торговавшие вином и быстро обогащавшиеся. Об этой продаже я скажу когда-нибудь особенно; она довольно замечательна.
A great number of prisoners had been deported for smuggling, which explains how it was that drink was brought secretly into the convict prison, under so severe a surveillance as ours was. In passing it may be remarked that smuggling is an offence apart. Would it be believed that money, the solid profit from the affair, possesses often only secondary importance for the smuggler? It is all the same an authentic fact. He works by vocation. In his style he is a poet. He risks all he possesses, exposes himself to terrible dangers, intrigues, invents, gets out of a scrape, and brings everything to a happy end by a sort of inspiration. This passion is as violent as that of play.
В остроге было много пришедших за контрабанду, и потому нечего удивляться, каким образом, при таких осмотрах и конвоях, в острог приносилось вино. Кстати: контрабанда, по характеру своему, какое-то особенное преступление. Можно ли, например, представить себе, что деньги, выгода, у иного контрабандиста играют второстепенную роль, стоят на втором плане? А между тем бывает именно так. Контрабандист работает по страсти, по призванию. Это отчасти поэт. Он рискует всем, идет на страшную опасность, хитрит, изобретает, выпутывается; иногда даже действует по какому-то вдохновению. Это страсть столь же сильная, как и картежная игра.
I knew a prisoner of colossal stature who was the mildest, the most peaceable, and most manageable man it was possible to see. We often asked one another how he had been deported. He had such a calm, sociable character, that during the whole time that he passed at the convict prison, he never quarrelled with any one. Born in Western Russia, where he lived on the frontier, he had been sent to hard labour for smuggling. Naturally, then, he could not resist his desire to smuggle spirits into the prison. How many times was he not punished for it, and heaven knows how much he feared the rods. This dangerous trade brought him in but slender profits. It was the speculator who got rich at his expense. Each time he was punished he wept like an old woman, and swore by all that was holy that he would never be caught at such things again. He kept his vow for an entire month, but he ended by yielding once more to his passion. Thanks to these amateurs of smuggling, spirits were always to be had in the convict prison.
Я знал в остроге одного арестанта, наружностью размера колоссального, но до того кроткого, тихого, смиренного, что нельзя было представить себе, каким образом он очутился в остроге. Он был до того незлобив и уживчив, что во всё время своего пребывания в остроге ни с кем не поссорился. Но он был с западной границы, пришел за контрабанду и, разумеется, не мог утерпеть и пустился проносить вино. Сколько раз его за это наказывали, и как он боялся розог! Да и самый пронос вина доставлял ему самые ничтожные доходы. От вина обогащался только один антрепренер. Чудак любил искусство для искусства. Он был плаксив как баба и сколько раз, бывало, после наказания; клялся и зарекался не носить контрабанды. С мужеством он преодолевал себя иногда по целому месяцу, но наконец все-таки не выдерживал... Благодаря этим-то личностям вино не оскудевало в остроге.
Another source of income which, without enriching the prisoners, was constantly and beneficently turned to account, was alms-giving. The upper classes of our Russian society do not know to what an extent merchants, shopkeepers, and our people generally, commiserate the “unfortunate!”[3] Alms were always forthcoming, and consisted generally of little white loaves, sometimes of money, but very rarely. Without alms, the existence of the convicts, and above all that of the accused, who are badly fed, would be too painful. These alms are shared equally between all the prisoners. If the gifts are not sufficient, the little loaves are divided into halves, and sometimes into six pieces, so that each convict may have his share. I remember the first alms, a small piece of money, that I received. A short time after my arrival, one morning, as I was coming back from work with a soldier escort, I met a mother and her daughter, a child of ten, as beautiful as an angel. I had already seen them once before.
Наконец, был еще один доход, хотя не обогащавший арестантов, но постоянный и благодетельный. Это подаяние. Высший класс нашего общества не имеет понятия, как заботятся о «несчастных» купцы, мещане и весь народ наш. Подаяние бывает почти беспрерывное и почти всегда хлебом, сайками и калачами, гораздо реже деньгами. Без этих подаяний, во многих местах, арестантам, особенно подсудимым, которые содержатся гораздо строже решеных, было бы слишком трудно. Подаяние религиозно делится арестантами поровну. Если недостает на всех, то калачи разрезаются поровну, иногда даже на шесть частей, и каждый заключенный непременно получает себе свой кусок. Помню, как я в первый раз получил денежное подаяние. Это было скоро по прибытии моем в острог. Я возвращался с утренней работы один, с конвойным. Навстречу мне прошли мать и дочь, девочка лет десяти, хорошенькая, как ангельчик. Я уже видел их раз.
The mother was the widow of a poor soldier, who, while still young, had been sentenced by a court-martial, and had died in the infirmary of the convict prison while I was there. They wept hot tears when they came to bid him good-bye. On seeing me the little girl blushed, and murmured a few words into her mother’s ear, who stopped, and took from a basket a kopeck which she gave to the little girl. The little girl ran after me.
Мать была солдатка, вдова. Ее муж, молодой солдат, был под судом и умер в госпитале, в арестантской палате, в то время, когда и я там лежал больной. Жена и дочь приходили к нему прощаться; обе ужасно плакали. Увидя меня, девочка закраснелась, пошептала что-то матери; та тотчас же остановилась, отыскала в узелке четверть копейки и дала ее девочке. Та бросилась бежать за мной...
“Here, poor man,” she said, “take this in the name of Christ.” I took the money which she slipped into my hand. The little girl returned joyfully to her mother. I preserved that kopeck a considerable time.
«На, „несчастный“, возьми Христа ради копеечку!» — кричала она, забегая вперед меня и суя мне в руки монетку. Я взял ее копеечку, и девочка возвратилась к матери совершенно довольная. Эту копеечку я долго берег у себя.
[1] Goriantchikoff became himself a soldier in Siberia, when he had finished his term of imprisonment.
[2] An allusion to the two rows of soldiers, armed with green rods, between which convicts condemned to corporal punishment had and still have to pass. But this punishment now exists only for convicts deprived of all their civil rights. This subject will be returned to further on.
[3] Men condemned to hard labour, and exiles generally, are so called by the Russian peasantry.