It was late at night, about eleven o’clock. I had been sleeping some time and woke up with a start. The wan and weak light of the distant lamp barely lit the room. Nearly everybody was fast asleep, even Oustiantsef; in the quiet of the night I heard his difficult breathing, and the rattlings in his throat with every respiration. In the ante-chamber sounded the heavy and distant footsteps of the patrol as the men came up. The butt of a gun struck the floor with its low and heavy sound.
Ночь была уже поздняя, час двенадцатый. Я было заснул, но вдруг проснулся. Тусклый, маленький свет отдаленного ночника едва озарял палату... Почти все уже спали. Спал даже Устьянцев, и в тишине слышно было, как тяжело ему дышится и как хрипит у него в горле с каждым дыханьем мокрота. В отдалении, в сенях, раздались вдруг тяжелые шаги приближающейся караульной смены. Брякнуло прикладом об пол ружье.
The door of the room was opened, and the corporal counted the sick, stepping softly about the place. After a minute or so he closed the door again, leaving a fresh sentinel there; the patrol went off, silence reigned again. It was only then that I observed two prisoners, not far from me, who were not sleeping, and who seemed to be holding a muttered conversation. Sometimes, in fact, it would happen that a couple of sick people, whose beds adjoined and who had not exchanged a word for weeks, would all of a sudden break out into conversation with one another, in the middle of the night, and one of them would tell the other his history.
Отворилась палата; ефрейтор, осторожно ступая, пересчитал больных. Через минуту заперли палату, поставили нового часового, караул удалился, и опять прежняя тишина. Тут только я заметил, что неподалеку от меня, слева, двое не спали и как будто шептались между собою. Это случалось в палатах: иногда дни и месяцы лежат один подле другого и не скажут ни. слова, и вдруг как-нибудь разговорятся в ночной вызывающий час, и один начнет перед другим выкладывать всё свое прошедшее.
Probably they had been speaking for some considerable time. I did not hear the beginning of it, and could not at first seize upon their words, but little by little I got familiar with the muttered sounds, and understood all that was going on. I had not the least desire for sleep on me, so what could I do but listen.
Они, по-видимому, давно уже говорили. Начала я не застал, да и теперь не всё мог расслышать; но мало-помалу привык и стал всё понимать. Мне не спалось: что же делать, как не слушать?..
One of them was telling his story with some warmth, half-lying on his bed, with his head lifted and stretched towards his companion. He was plainly excited to no little degree; the necessity of speech was on him.
Один рассказывал с жаром, полулежа на постели, приподняв голову и вытянув по направлению к товарищу шею. Он видимо был разгорячен, возбужден; ему хотелось рассказывать.
The man listening was sitting up on his pallet, with a gloomy and indifferent air, his legs stretched out flat on the mattress, and now and again murmured some words in reply, more out of politeness than interest, and kept stuffing his nose with snuff from a horn box. This was the soldier Techérévin, one of the company of discipline; a morose, cold-reasoning pedant, an idiot full of amour propre; while the narrator was Chichkof, about thirty years old; this was a civilian convict, whom up to that time I had not at all observed; and during the whole time I was at the prison I never could get up the smallest interest in him, for he was a conceited, heady fellow.
Слушатель его угрюмо и совершенно равнодушно сидел на своей койке, протянув по ней ноги, изредка что-нибудь мычал в ответ или в знак участия рассказчику, но как будто более для приличия, а не в самом деле, и поминутно набивал из рожка свой нос табаком. Это был исправительный солдат Черевин, человек лет пятидесяти, угрюмый педант, холодный резонер и дурак с самолюбием. Рассказчик Шишков был еще молодой малый, лет под тридцать, наш гражданский арестант, работавший в швальне. До сих пор я мало обращал на него внимания; да и потом во всё время моей острожной жизни как-то не тянуло меня им заняться.
Sometimes he would hold his tongue for weeks together, and look sulky and brutal enough for anything; then all of a sudden he would strike into anything that was going on, behave insufferably, go into a white heat about nothing at all, and tell you long stories with nothing in them whatever about one barrack or another, blowing abuse on all the world, and acting like a man beside himself. Then some one would give him a hiding, and he would have another fit of silence. He was a mean and cowardly fellow, and the object of general contempt. His stature was low, he had little flesh on him, he had wandering eyes, though they sometimes got mixed and seemed filled with a stupid sort of thinking. When he told you anything he worked himself into a fever, gesticulated wildly, suddenly broke off and went to another subject, lost himself in fresh details, and at last forgot altogether what he was talking about. He often got into squabbles, this Chichkof, and when he poured insult on his adversary, he spoke with a sentimental whine and was affected nearly to tears. He was not a bad hand at playing the balalaika, and had a weakness for it; on fête days he would show you his dancing powers when others set him at it, and he danced by no means badly. You could easily enough make him do what you wanted ... not that he was of a complying turn, but he liked to please and to get intimate with fellows.
Это был пустой и взбалмошный человек. Иногда молчит, живет угрюмо, держит себя грубо, по неделям не говорит. А иногда вдруг ввяжется в какую-нибудь историю, начнет сплетничать, горячится из пустяков, снует из казармы в казарму, передает вести, наговаривает, из себя выходит. Его побьют, он опять замолчит. Парень был трусоватый и жидкий. Все как-то с пренебрежением с ним обходились. Был он небольшого роста, худощавый; глаза какие-то беспокойные, а иногда как-то тупо задумчивые. Случалось ему что-нибудь рассказывать: начнет горячо, с жаром, даже руками размахивает — и вдруг порвет али сойдет на другое, увлечется новыми подробностями и забудет, о чем начал говорить. Он часто ругивался и непременно, бывало, когда ругается, попрекает в чем-нибудь человека, в какой-нибудь вине перед собой, с чувством говорит, чуть не плачет... На балалайке он играл недурно и любил играть, а на праздниках даже плясал, и плясал хорошо, когда, бывало, заставят... Его очень скоро можно было что-нибудь заставить сделать... Он не то чтоб уж так был послушен, а любил лезть в товарищество и угождать из товарищества.
For some considerable time I couldn’t understand the story Chichkoff was telling; that night I mean. It seemed to me as though he were constantly rambling from the point to talk of something else. Perhaps he had observed that Tchérévine was paying little attention to the narrative, but I fancy that he was minded to overlook this indifference, so as not to take offence.
Я долго не мог вникнуть, про что он рассказывает. Мне казалось тоже сначала, что он всё отступает от темы и увлекается посторонним. Он, может быть, и замечал, что Черевину почти дела нет до его рассказа, но, кажется, хотел нарочно убедить себя, что слушатель его — весь внимание, и, может быть, ему было бы очень больно, если б он убедился в противном.
“When he went out on business,” he continued, “every one saluted him politely, paid him every respect ... a fellow with money that.”
— ...Бывало, выйдет на базар-то, — продолжал он, — все кланяются, чествуют, одно слово — богатей.
“You say that he was in some trade or other.”
— Торги, говоришь, имел?
“Yes; trade indeed! The trading class in my country is wretchedly ill-off; just poverty-stricken. The women go to the river and fetch water from ever such a distance to water their gardens. They wear themselves to the very bone, and, for all that, when winter comes, they haven’t got enough to make a mere cabbage soup. I tell you it’s starvation. But that fellow had a good lump of land, which his labourers cultivated; he had three. Then he had hives, and sold his honey; he was a cattle-dealer too; a much respected man in our parts. He was very old and quite gray, his seventy years lay heavy on his old bones. When he came to the market-place with his fox-skin pelisse, everybody saluted him.
— Ну да, торги. Оно по мещанству-то промеж нами бедно́. Голь как есть. Бабы-то с реки-то, на яр, эвона куда воду носят в огороде полить; маются-маются, а к осени и на щи-то не выберут. Разор. Ну, заимку большую имел, землю работниками пахал, троих держал, опять к тому ж своя пасека, медом торговали и скотом тоже, и по нашему месту, значит, был в великом уважении. Стар больно был, семьдесят лет, кость-то тяжелая стала, седой, большой такой. Этта выйдет в лисьей шубе на базар-то, так все-то чествуют.
“‘Good-day, daddy Aukoudim Trophimtych!’
Чувствуют, значит.
“‘Good-day,’ he’d return.
«Здравствуйте, батюшка, Анкудим Трофимыч!» — «Здравствуй, скажет, и ты».
“‘How are you getting along;’ he never looked down on any one.
Никем то есть не побрезгает.
“‘God keep you, Aukoudim Trophimtych!’ “‘How goes business with you?’
«Живите больше, Анкудим Трофимыч!» — «А как твои дела?» — спросит.
“‘Business is as good as tallow’s white with me; and how’s yours, daddy?’
«Да наши дела, как сажа бела.
“‘We’ve just got enough of a livelihood to pay the price of sin; always sweating over our bit of land.’ “‘Lord preserve you, Aukoudim Trophimtych!’
Вы как, батюшка?» — «Живем и мы, скажет, по грехам нашим, тоже небо коптим». — «Живите больше, Анкудим Трофимыч!»
“He never looked down on anybody. All his advice was always worth having; every one of his words was worth a rouble. A great reader he was, quite a man of learning; but he stuck to religious books. He would call his old wife and say to her, ‘Listen, woman, take well in what I say;’ then he would explain things. His old Marie Stépanovna was not exactly an old woman, if you please; it was his second wife; he had married her to have children, his first wife had not brought him any. He had two boys still quite young, for the second of them was born when his father was close on sixty; Akoulka, his daughter, was eighteen years old, she was the eldest.”
Никем то есть не брезгует, а говорит — так всякое слово его словно в рубль идет. Начетчик был, грамотей, всё-то божественное читает. Посадит старуху перед собой: «Ну, слушай, жена, понимай!» — и начнет толковать. А старуха-то не то чтобы старая была, на второй уж на ней женился, для детей, значит, от первой-то не было. Ну, а от второй-то, от Марьи-то Степановны, два сына были еще невзрослые, младшего-то, Васю, шестидесяти лет прижил, а Акулька-то, дочь из всех старшая, значит, восемнадцати лет была.
“Your wife? Isn’t it so?” “Wait a bit, wait. Then Philka Marosof begins to kick up a row. Says he to Aukoudim: ‘Let’s split the difference. Give me back my four hundred roubles. I’m not your beast of burden; I don’t want to do any more business with you, and I don’t want to marry your Akoulka. I want to have my fling now that my parents are dead. I’ll liquor away my money, then I’ll engage myself, ’list for a soldier; and in ten years I’ll come back here a field-marshal!’ Aukoudim gave him back his money--all he had of his. You see he and Philka’s father had both put in money and done business together.
— Это твоя-то, жена-то? — Погоди, сначала тут Филька Морозов набухвостит. Ты, говорит Филька-то Анкудиму-то, делись; все четыреста целковых отдай, а я работник, что ли, тебе? не хочу с тобой торговать и Акульку твою, говорит, брать не хочу. Я теперь, говорит, закурил. У меня, говорит, теперь родители померли, так я и деньги пропью, да потом в наемщики, значит, в солдаты пойду, а через десять лет фельдмаршалом сюда к вам приеду. Анкудим-то ему деньги и отдал, совсем как есть рассчитался, — потому еще отец его с стариком-то на один капитал торговали.
“‘You’re a lost man,’ that’s what he said to Philka.
«Пропащий ты, говорит, человек».
“‘Whether I’m a lost man or not, old gray-beard, you’re the biggest cheat I know. You’d try to screw a fortune out of four farthings, and pick up all the dirt about to do it with. I spit upon it. There you are piling up here, digging deep there, the devil only knows why. I’ve got a will of my own, I tell you. All the same I won’t take your Akoulka; I’ve slept with her already.’
А он ему: «Ну, еще пропащий я или нет, а с тобой, седая борода, научишься шилом молоко хлебать. Ты, говорит, экономию с двух грошей загнать хочешь, всякую дрянь собираешь, — не годится ли в кашу. Я, дескать, на это плевать хотел. Копишь-копишь, да черта и купишь. У меня, говорит, характер. А Акульку твою все-таки не возьму: я, говорит, и без того с ней спал...»
“‘How dare you insult a respectable father--a respectable girl? When did you sleep with her, you spawn of the sucker, you dog, you hound, you----?’ said Aukoudim shaking with passion. (Philka told us all this later).
— Да как же, говорит Анкудим-то, ты смеешь позорить честного отца, честную дочь? Когда ты с ней спал, змеиное ты сало, щучья ты кровь? — а сам и затрясся весь. Сам Филька рассказывал.
“‘I’ll not only not marry your daughter, but I’ll take good care that nobody marries her, not even Mikita Grigoritch, for she’s a disreputable girl. We had a fine time together, she and I, all last autumn. I don’t want her at any price. All the money in the world wouldn’t make me take her.’
— Да не то что за меня, говорит, я так сделаю, что и ни за кого Акулька ваша теперь не пойдет, никто не возьмет, и Микита Григорьич теперь не возьмет, потому она теперь бесчестная. Мы еще с осени с ней на житье схватились. А я теперь за сто раков не соглашусь. Вот на пробу давай сейчас сто раков — не соглашусь...
“Then the fellow went and had high jinks for a while. All the town was as one man in sending up a cry against him. He got a lot of other fellows round him, for he had a heap of money. Three months he had of it. Such recklessness as you never heard of. Every penny went. “‘I want to see the end of this money. I’ll sell the house; everything; then I’ll ’list or go on the tramp.’ “He was drunk from morning to evening, and went about with a carriage and pair.
И закурил же он у нас, парень! Да так, что земля стоном стоит, по городу-то гул идет. Товарищей понабрал, денег куча, месяца три кутил, всё спустил. «Я, говорит, бывало, как деньги все покончу, дом спущу, все спущу, а потом либо в наемщики, либо бродяжить пойду!» _С_утра, бывало, до вечера пьян, с бубенчиками на паре ездил.
“The girls liked him well, I tell you, for he played the guitar very nicely.”
И уж так его любили девки, что ужасти. На торбе хорошо играл.
“Then it is true that he had been too well with this Akoulka?”
— Значит, он с Акулькой еще допрежь того дело имел?
“Wait, wait, can’t you? I had just buried my father. My mother lived by baking gingerbread. We got our livelihood by working for Aukoudim; barely enough to eat, a precious hard life it was. We had a bit of land the other side of the woods, and grew corn there; but when my father died I went on a spree. I made my mother give me money; but I had to give her a good hiding first.”
— Стой, подожди. Я тогда тоже родителя схоронил, а матушка моя пряники, значит, пекла, на Анкудима работали, тем и кормились. Житье у нас было плохое. Ну, тоже заимка за лесом была, хлебушка сеяли, да после отца-то всё порешили, потому я тоже закурил, братец ты мой. От матери деньги побоями вымогал...
“You were very wrong to beat her; a great sin that?”
— Это нехорошо, коли побоями. Грех великий.
“Sometimes I was drunk the whole blessed day. We had a house that was just tumbling to pieces with dry rot, still it was our own; we were as near famished as could be; for weeks together we had nothing but rags to chew. Mother nearly killed me with one stupid trick or another, but I didn’t care a curse. Philka Marosof and I were always together day and night. ‘Play the guitar to me,’ he’d say, ‘and I’ll lie in bed the while. I’ll throw money to you, for I’m the richest chap in the world!’ The fellow could not speak without lying. There was only one thing. He wouldn’t touch a thing if it had been stolen. ‘I’m no thief, I’m an honest man. Let’s go and daub Akoulka’s door with pitch,[5] for I won’t have her marry Mikita Grigoritch, I’ll stick to that.’
— Бывало, пьян, братец ты мой, с утра до ночи. Дом у нас был еще так себе, ничего, хоть гнилой, да свой, да в избе-то хоть зайца гоняй. Голодом, бывало, сидим, по неделе тряпицу жуем. Мать-то меня, бывало, костит, костит; а мне чего!.. Я, брат, тогда от Фильки Морозова не отходил. С утра до ночи с ним. «Играй, говорит, мне на гитаре и танцуй, а я буду лежать и в тебя деньги кидать, потому как я самый богатый человек». И чего-чего он не делал! Краденого только не принимал: «Я, говорит, не вор, а честный человек». «А пойдемте, говорит, Акульке ворота дегтем мазать; потому не хочу, чтоб Акулька за Микиту Григорьича вышла. Это мне теперь дороже киселя, говорит».
“The old man had long meant to give his daughter to this Mikita Grigoritch. He was a man well on in life, in trade too, and wore spectacles. When he heard the story of Akoulka’s bad conduct, he said to the old father, ‘That would be a terrible disgrace for me, Aukoudim Trophimtych; on the whole, I’ve made up my mind not to marry; it’s to late.’
А за Микиту Григорьича старик еще допрежь сего хотел девку отдать. Микита-то старик тоже был, вдовец, в очках ходил, торговал. Он как услыхал, что про Акульку слухи пошли, да и на попятный: «Мне, говорит, Анкудим Трофимыч, это в большое бесчестье будет, да и жениться я, по старости лет, не желаю».
“So we went and daubed Akoulka’s door all over with pitch. When we’d done that her folks beat her so that they nearly killed her.
Вот мы Акульке ворота и вымазали. Так уж драли ее, драли за это дома-то...
“Her mother, Marie Stépanovna, cried, ‘I shall die of it,’ while the old man said, ‘If we were in the days of the patriarchs, I’d have hacked her to pieces on a block. But now everything is rottenness and corruption in this world.’ Sometimes the neighbours from one end of the street to the other heard Akoulka’s screams. She was whipped from morning to evening, and Philka would cry out in the market-place before everybody:
Марья Степановна кричит: «Со света сживу!» А старик: «В древние годы, говорит, при честных патриархах, я бы её, говорит, на костре изрубил, а ныне, говорит, в свете тьма и тлен». Бывало, суседи на всю улицу слышат, как Акулька ревма-ревет: секут с утра до ночи. А Филька на весь базар кричит: «Славная, говорит, есть девка Акулька, собутыльница.
“Akoulka’s a jolly girl to get drunk with. I’ve given it those people between the eyes, they won’t forget me in a hurry.’
Чисто ходишь, бело носишь, скажи, кого любишь! Я, говорит, им там кинулся в нос, помнить будут».
“Well, one day, I met Akoulka, she was going for water with her bucket, so I cried out to her: ‘A fine morning, pet Akoulka Koudimovna! you’re the girl who knows how to please fellows. Who’s living with you now, and where do you get your money for your finery?’ That’s just what I said to her; she opened her eyes as wide as you please. No more flesh on her than on a log of wood. She had only just given me a look, but her mother thought she was larking with me, and cried from her door-step, ‘Impudent hussy, what do you mean by talking with that fellow?’ And from that moment they began to beat her again. Sometimes they hided her for an hour together. The mother said, ‘I give her the whip because she isn’t my daughter any more.’”
В то время и я раз повстречал Акульку, с ведрами шла, да и кричу: «Здравствуйте, Акулина Кудимовна! Салфет вашей милости, чисто ходишь, где берешь, дай подписку, с кем живешь!» — да только и сказал; а она как посмотрела на меня, такие у ней большие глаза-то были, а сама похудела, как щепка. Как посмотрела на меня, мать-то думала, что она смеется со мною, и кричит в подворотню: «Что ты зубы-то моешь, бесстыдница!» — так в тот день ее опять драть. Бывало, целый битый час дерет. «Засеку, говорит, потому она мне теперь не дочь».
“She was then as bad as they said?”
— Распутная, значит, была.
“Now you just listen to my story, nunky, will you? Well, we used to get drunk all the time with Philka. One day when I was abed, mother comes and says:
— А вот ты слушай, дядюшка. Мы вот как это всё тогда с Филькой пьянствовали, мать ко мне и приходит, а я лежу: «Что ты, говорит, подлец, лежишь? Разбойник ты, говорит, этакой». Ругается, значит.
“‘What d’ye mean by lying in bed, you hound, you thief!’ She abused me for some time, then she said, ‘Marry Akoulka. They’ll be glad to give her to you, and they’ll give three hundred roubles with her.’
«Женись, говорит, вот на Акульке женись. Они теперь и за тебя рады отдать будут, триста рублей одних денег дадут».
“‘But,’ says I, ‘all the world knows that she’s a bad girl----’ “‘Hist, the marriage ceremony cures all that; besides, she’ll always be in fear of her life from you, so you’ll be in clover together. Their money would make us comfortable; I’ve spoken about the marriage already to Marie Stépanovna, we’re of one mind about it.’
А я ей: «Да ведь она, говорю, теперь уж на весь свет бесчестная стала». — «А ты дурак, говорит; венцом всё прикрывается; тебе ж лучше, коль она перед тобой на всю жизнь виновата выйдет. А мы бы ихними деньгами и справились; я уж с Марьей, говорит, Степановной говорила. Очень слушает».
“So I say, ‘Let’s have twenty roubles down on the spot, and I’ll have her.’
А я: «Деньги, говорю, двадцать целковых на стол, тогда женюсь».
“Well, you needn’t believe it unless you please, but I was drunk right up to the wedding-day. Then Philka Marosof kept threatening me all the time. “‘I’ll break every bone in your body, a nice fellow you to be engaged, and to Akoulka; if I like I’ll sleep every blessed night with her when she’s your wife.’
И вот, веришь иль нет, до самой свадьбы без просыпу был пьян. А тут еще Филька Морозов грозит: «Я тебе, говорит, Акулькин муж, все ребра сломаю, а с женой твоей, захочу, кажинную ночь спать буду».
“‘You’re a hound, and a liar,’ that’s what I said to him. But he insulted me so in the street, before everybody, that I ran to Aukoudim’s and said, ‘I won’t marry her unless I have fifty roubles down this moment.’”
А я ему: «Врешь, собачье мясо!» Ну, тут он меня по всей улице осрамил. Я прибежал домой: «Не хочу, говорю, жениться, коли сейчас мне еще пятьдесят целковых не выложут!»
“And they really did give her to you in marriage?”
— А отдавали за тебя-то?
“Me? Why not, I should like to know? We were respectable people enough. Father had been ruined by a fire a little before he died; he had been a richer man than Aukoudim Trophimtych.
— За меня-то? А отчего нет? Мы ведь не бесчестные были. Мой родитель только под конец от пожару разорился, а то еще ихнего богаче жили.
“‘A fellow without a shirt to his back like you ought to be only too happy to marry my daughter;’ that’s what old Aukoudim said.
Анкудим-то и говорит: «Вы, говорит, голь перекатная».
“‘Just you think of your door, and the pitch that went on it,’ I said to him.
А я и отвечаю: «Немало, дескать, у вас дегтем-то ворота мазаны».
“‘Stuff and nonsense,’ said he, ‘there’s no proof whatever that the girl’s gone wrong.’
А он мне: «Что ж, говорит, ты над нами куражишься? Ты докажи, что она бесчестная, а на всякий роток не накинешь платок.
“‘Please yourself. There’s the door, and you can go about your business; but give back the money you’ve had!’
Вот бог, а вот, говорит, порог, не бери. Только деньги, что забрал, отдай».
“Then Philka Marosof and I settled it together to send Mitri Bykoff to Father Aukoudim to tell him that we’d insult him to his face before everybody. Well, I had my skin as full as it could hold right up to the wedding-day. I wasn’t sober till I got into the church. When they took us home after church the girl’s uncle, Mitrophone Stépanytch, said: “‘This isn’t a nice business; but it’s over and done now.’
Вот я тогда с Филькой и порешил: с Митрием Быковым послал ему сказать, что я его на весь свет теперь обесчествую, и до самой свадьбы, братец ты мой, без просыпу был пьян. Только к венцу отрезвился. Как привезли нас этта от венца, посадили, а Митрофан Степаныч, дядя, значит, и говорит: «Хоть и не честно, да крепко, говорит, дело сделано и покончено».
“Old Aukoudim was sitting there crying, the tears rolled down on his gray beard. Comrade, I’ll tell you what I had done: I had put a whip into my pocket before we went to church, and I’d made up my mind to have it out of her with that, so that all the world might know how I’d been swindled into the marriage, and not think me a bigger fool than I am.”
Старик-то, Анкудим-то, был тоже пьян и заплакал, сидит — а у него слезы по бороде текут. Ну я, брат, тогда вот как сделал: взял я в карман с собой плеть, еще до венца припас, и так и положил, что уж натешусь же я теперь над Акулькой, знай, дескать, как бесчестным обманом замуж выходить, да чтоб и люди знали, что я не дураком женился...
“I see, and you wanted her to know what was in store for her. Ah, was----?” “Quiet, nunky, quiet! Among our people I’ll tell you how it is; directly after the marriage ceremony they take the couple to a room apart, and the others remain drinking till they return. So I’m left alone with Akoulka; she was pale, not a bit of colour on her cheeks; frightened out of her wits. She had fine hair, supple and bright as flax, and great big eyes. She scarcely ever was known to speak; you might have thought she was dumb; an odd creature, Akoulka, if ever there was one. Well, you can just imagine the scene. My whip was ready on the bed. Well, she was as pure a girl as ever was, not a word of it all was true.”
— И дело! Значит, чтоб она и впредь чувствовала... — Нет, дядюшка, ты знай помалчивай. По нашему-то месту у нас тотчас же от венца и в клеть ведут, а те покамест там пьют. Вот и оставили нас с Акулькой в клети. Она такая сидит белая, ни кровинки в лице. Испужалась, значит. Волосы у ней были тоже совсем как лен белые. Глаза были большие. И всё, бывало, молчит, не слышно ее, словно немая в доме живет. Чудная совсем. Что ж, братец, можешь ты это думать: я-то плеть приготовил и тут же у постели положил, а она, братец ты мой, как есть ни в чем не повинная передо мной вышла.
“True, I swear; as good a girl as any good family might wish.”
— Ни в чем; как есть честная из честного дома.
“Then, brother, why--why--why had she had to undergo all that torture? Why had Philka Marosof slandered her so?”
И за что же, братец ты мой, она после эфтова такую муку перенесла? За что ж ее Филька Морозов перед всем светом обесчестил?
“Well, I got down from the bed, and went on my knees before her, and put my hands together as if I were praying, and just said to her, ‘Little mother, pet, Akoulka Koudimovna, forgive me for having been such an idiot as to believe all that slander; forgive me. I’m a hound!’
— Стал я это перед ней тогда, тут же с постели, на коленки, руки сложил: «Матушка, говорю, Акулина Кудимовна, прости ты меня, дурака, в том, что я тебя тоже за такую почитал. Прости ты меня, говорю, подлеца!»
“She was seated on the bed, and gazed at me fixedly. She put her two hands on my shoulders and began to laugh; but the tears were running all down her cheeks. She sobbed and laughed all at once.
А она сидит передо мной на кровати, глядит на меня, обе руки мне на плеча положила, смеется, а у самой слезы текут; плачет и смеется...
“Then I went out and said to the people in the other room, ‘Let Philka Marosof look to himself. If I come across him he won’t be long for this world.’
Я тогда как вышел —ко всем: «Ну, говорю, встречу теперь Фильку Морозова — и не жить ему больше на свете!»
“The old people were beside themselves with delight. Akoulka’s mother was ready to throw herself at her daughter’s feet, and sobbed.
А старики, так те уж кому молиться-то не знают: мать-то чуть в ноги ей не упала, воет.
“Then the old man said, ‘If we had known really how it was, my dearest child, we wouldn’t have given you a husband of that sort.’
А старик и сказал: «Знали б да ведали, не такого бы мужа тебе, возлюбленная дочь наша, сыскали».
“You ought to have seen how we were dressed the first Sunday after our marriage--when we left church! I’d got a long coat of fine cloth, a fur cap, with plush breeches. She had a pelisse of hareskin, quite new, and a silk kerchief on her head. One was as fine as the other. Everybody admired us. I must say I looked well, and pet Akoulka did too. One oughtn’t to boast, but one oughtn’t to sing small. I tell you people like us are not turned out by the dozen.”
А как вышли мы с ней в первое воскресенье в церковь: на мне смушачья шапка, тонкого сукна кафтан, шаровары плисовые; она в новой заячьей шубке, платочек шелковый, — то есть я ее стою и она меня стоит: вот как идем! Люди на нас любуются: я-то сам по себе, а Акулинушку тоже хоть нельзя перед другими похвалить, нельзя и похулить, а так что из десятка не выкинешь...
“Not a doubt about it.”
— Ну и хорошо.
“Just you listen, I tell you. The day after my marriage I ran off from my guests, drunk as I was, and went about the streets crying, ‘Where’s that scoundrel of a Philka Marosof? Just let him come near me, the hound, that’s all!’ I went all over the market-place yelling that out. I was as drunk as a man could be, and stand. “They went after me and caught me close to Vlassof’s place. It took three men to get me back again to the house.
— Ну и слушай. Я после свадьбы на другой же день, хоть и пьяный, да от гостей убег; вырвался этто я и бегу: «Давай, говорю, сюда бездельника Фильку Морозова, — подавай его сюда, подлеца!» Кричу по базару-то! Ну и пьян тоже был; так меня уж подле Власовых изловили да силком три человека домой привели.
“Well, nothing else was spoken about all over the village. The girls said, when they met in the market-place, ‘Well, you’ve heard the news--Akoulka was all right!’
А по городу-то толк идет. Девки на базаре промеж себя говорят: «Девоньки, умницы, вы что знаете? Акулька-то честная вышла».
“A little while after I do come across Philka Marosof, who said to me before everybody, strangers to the place, too, ‘Sell your wife, and spend the money on drink. Jackka the soldier only married for that; he didn’t sleep one night with his wife; but he got enough to keep his skin full for three years.’
А Филька-то мне мало время спустя при людях и говорит: «Продай жену — пьян будешь. У нас, говорит, солдат Яшка затем и женился: с женой не спал, а три года пьян был».
“I answered him, ‘Hound!’ “‘But,’ says he, ‘you’re an idiot! You didn’t know what you were about when you married--you were drunk. How could you tell all about it?’
Я ему говорю: «Ты подлец!» — «А ты, говорит, дурак. Ведь тебя нетрезвого повенчали. Что ж ты в эфтом деле, после того, смыслить мог?»
“So off I went to the house, and cried out to them ‘You married me when I was drunk.’
Я домой пришел и кричу: «Вы, говорю, меня пьяного повенчали!»
“Akoulka’s mother tried to fasten herself on me; but I cried, ‘Mother, you don’t know about anything but money. You bring me Akoulka!’
Мать было тут же вцепилась. «У тебя, говорю, матушка, золотом уши завешаны. Подавай Акульку!»
“And didn’t I beat her! I tell you I beat her for two hours running, till I rolled on the floor myself with fatigue. She couldn’t leave her bed for three weeks.”
Ну, и стал я ее трепать. Трепал я ее, брат, трепал, часа два трепал, доколе сам с ног не свалился; три недели с постели не вставала.
“It’s a dead sure thing,” said Tchérévine phlegmatically; “if you don’t beat them they---- Did you find her with her lover?”
— Оно, конечно, — флегматически заметил Черевин, — их не бей, так они... а разве ты ее застал с полюбовником-то?
“No; to tell the truth, I never actually caught her,” said Chichkoff after a pause, speaking with effort; “but I was hurt, a good deal hurt, for every one made fun of me. The cause of it all was Philka. ‘Your wife is just made for everybody to look at,’ said he.
— Нет, застать не застал, — помолчав и как бы с усилием заметил Шишков. — Да уж обидно стало мне очень, люди совсем задразнили, и всему-то этому коновод был Филька. «У тебя, говорит, жена для модели, чтобы люди глядели».
“One day he invited us to see him, and then he went at it. ‘Do just look what a good little wife he has! Isn’t she tender, fine, nicely brought up, affectionate, full of kindness for all the world? I say, my lad, have you forgotten how we daubed their door with pitch?’ I was full at that moment, drunk as may be; then he seized me by the hair and had me down upon the ground before I knew where I was. ‘Come along--dance; aren’t you Akoulka’s husband? I’ll hold your hair for you, and you shall dance; it will be good fun.’ ‘Dog!’ said I to him. ‘I’ll bring some jolly fellows to your house,’ said he, ‘and I’ll whip your Akoulka before your very eyes just as long as I please.’ Would you believe it? For a whole month I daren’t go out of the house, I was so afraid he’d come to us and drag my wife through the dirt. And how I did beat her for it!”
Нас, гостей, созвал; такую откупорку задал: «Супруга, говорит, у него милосердивая душа, благородная, учтивая, обращательная, всем хороша, во как у него теперь! А забыл, парень, как сам ей дегтем ворота мазал?» Я-то пьян сидел, а он как схватит меня в ту пору за волосы, как схватит, пригнул книзу-то: «Пляши, говорит, Акулькин муж, я тебя так буду за волоса держать, а ты пляши, меня потешай!» — «Подлец ты!» — кричу. А он мне: «Я к тебе с канпанией приеду и Акульку, твою жену, при тебе розгами высеку, сколько мне будет угодно». Так я, верь не верь, после того целый месяц из дому боялся уйти: приедет, думаю, обесчествует. Вот за это самое и стал ее бить...
“What was the use of beating her? You can tie a woman’s hands, but not her tongue. You oughtn’t to give them a hiding too often. Beat ’em a bit, then scold ’em well, then fondle ’em; that’s what a woman is made for.”
— Да чего ж бить-то? Руки свяжут, язык не завяжут. Бить тоже много не годится. Накажи, поучи, да и обласкай. На то жена.
Chichkoff remained quite silent for a few moments.
Шишков некоторое время молчал.
“I was very much hurt,” he went on; “I began it again just as before. I beat her from morning till night for nothing; because she didn’t get up from her seat the way I liked; because she didn’t walk to suit me. When I wasn’t hiding her, time hung heavy on my hands. Sometimes she sat by the window crying silently--it hurt my feelings sometimes to see her cry, but I beat her all the same. Sometimes her mother abused me for it: ‘You’re a scoundrel, a gallows-bird!’ ‘Don’t say a word or I’ll kill you; you made me marry her when I was drunk, you swindled me.’ Old Aukoudim wanted at first to have his finger in the pie. Said he to me one day: ‘Look here, you’re not such a tremendous fellow that one can’t put you down;’ but he didn’t get far on that track. Marie Stépanovna had become as sweet as milk. One day she came to me crying her eyes out and said: ‘My heart is almost broken, Ivan Semionytch; what I’m going to ask of you is a little thing for you, but it is a good deal to me; let her go, let her leave you, daddy Ivan.’ Then she throws herself at my feet. ‘Do give up being so angry! Wicked people slander her; you know quite well she was good when you married her.’ Then she threw herself at my feet again and cried. But I was as hard as nails. ‘I won’t hear a word you have to say; what I choose to do, I do, to you or anybody, for I’m crazed with it all. As to Philka Marosof, he’s my best and dearest friend.’”
— Обидно было, — начал он снова, — опять же эту привычку взял; иной день с утра до вечера бью: встала неладно, пошла нехорошо. Не побью, так скучно. Сидит она, бывало, молчит, в окно смотрит, плачет... Всё, бывало, плачет, жаль ее этто станет, а бью. Мать меня, бывало, за нее костит-костит: «Подлец ты, говорит, варначье твое мясо!» — «Убью, кричу, и не смей мне теперь никто говорить; потому меня обманом женили». Сначала старик Анкудим-то вступался, сам приходил: «Ты, говорит, еще не бог знает, какой член; я на тебя и управу найду!» А потом отступился. А Марья-то Степановна так смирилась совсем. Однажды пришла — слезно молит: «С докукой к тебе, Иван Семеныч, статья небольшая, а просьба велика. Вели свет видеть, батюшка, — кланяется, — смирись, прости ты ее! Нашу дочку злые люди оговорили: сам знаешь, честную брал...» В ноги кланяется, плачет. А я-то куражусь: «Я вас и слышать теперь не хочу! Что хочу теперь, то над всеми вами и делаю, потому я теперь в себе не властен; а Филька Морозов, говорю, мне приятель и первый друг...»
“You’d begun to play your pranks together again, you and he?”
— Значит, опять вместе закурили?
“No, by Jove! He was out of the way by this time; he was killing himself with drink, nothing less. He had spent all he had on drink, and had ’listed for a soldier, as substitute for a citizen body in the town. In our parts, when a lad makes up his mind to be substitute for another, he is master of that house and everybody there till he’s called to the ranks. He gets the sum agreed on the day he goes off, but up to then he lives in the house of the man who buys him, sometimes six whole months, and there isn’t a horror in the whole world those fellows are not guilty of. It’s enough to make folks take the holy images out of the house. From the moment he consents to be substitute for the son of the family then he considers himself their patron and benefactor, and makes them dance as he pipes, or else he goes off the bargain.
— Куды! И приступу к нему нет. Совсем как есть опился. Всё свое порешил и в наемщики у мещанина нанялся; за старшого сына пошел. А уж по нашему месту, коли наемщик, так уж до самого того дня, как свезут его, всё перед ним в доме лежать должно, а он над всем полный господин. Деньги при сдаче получает сполна, а до того в Хозяйском доме живет, по полугоду живут, и что только они тут настроят над хозяевами-то, так только святых вон понеси! Я, дескать, за твоего сына в солдаты иду, значит, ваш благодетель, так вы все мне уважать должны, не то откажусь.
“So Philka Marosof played the very mischief at the home of this townsman. He slept with the daughter, pulled the master of the house by the beard after dinner, did anything that came into his head. They had to heat the bath for him every day, and, what’s more, give him brandy fumes with the steam of the bath: and he would have the women lead him by the arms to the bath room.[6]
Так Филька-то у мещанина-то дым коромыслом пустил, с дочерью спит, хозяина за бороду кажинный день после обеда таскает — всё в свое удовольствие делает. Кажинный день ему баня, и чтоб вином пар поддавали, а в баню его чтоб бабы на своих руках носили.
“When he came back to the man’s house after a revel elsewhere, he would stop right in the middle of the road and cry out: “‘I won’t go in by the door; pull down the fence!’ “And they actually had to pull down the fence, though there was the door right at it to let him in. That all came to an end though, the day they took him to the regiment. That day he was sobered sufficiently. The crowd gathered all through the street. “‘They’re taking off Philka Marosof!’
Домой с гулянки воротится, станет на улице: «Не хочу в ворота, разбирай заплот!» — так ему в другом месте, мимо ворот, заплот разбирать должны, он и пройдет. Наконец кончил, повезли сдавать, отрезвили. Народу-то, народу-то по всей-то улице валит: Фильку Морозова сдавать везут!
“He made a salute on all sides, right and left. Just at that moment Akoulka was returning from the kitchen-garden. Directly Philka saw her he cried out to her: “‘Stop!’ and down he jumped from the cart and threw himself down at her feet. “‘My soul, my sweet little strawberry, I’ve loved you two years long. Now they’re taking me off to the regiment with the band playing. Forgive me, good honest girl of a good honest father, for I’m nothing but a hound, and all you’ve gone through is my fault.’
Он на все стороны кланяется. А Акулька на ту пору с огорода шла; как Филька-то увидал ее, у самых наших ворот: «Стой!» — кричит, выскочил из телеги да прямо ей земной поклон: «Душа ты моя, говорит, ягода, любил я тебя два года, а теперь меня с музыкой в солдаты везут. Прости, говорит, меня, честного отца честная дочь, потому я подлец перед тобой, — во всем виноват!»
“Then he flings himself down before her a second time. At first Akoulka was exceedingly frightened; but she made him a great bow, which nearly bent her double. “‘Forgive me, too, my good lad; but I am really not at all angry with you.’ “As she went into the house I was at her heels.
И другой раз в землю ей поклонился. Акулька-то стала, словно испужалась сначала, а потом поклонилась ему в пояс да и говорит; «Прости и ты меня, добрый молодец, а я зла на тебе никакого не знаю».
“‘What did you say to him, you she-devil, you?’
Я за ней в избу: «Что ты ему, собачье мясо, сказала?»
“Now you may believe it or not as you like, but she looked at me as bold as you please, and answered: “‘I love him better than anything or anybody in this world.’
А она, вот веришь мне или нет, посмотрела на меня: «Да я его, говорит, больше света теперь люблю!»
“That day I didn’t utter one single word. Only towards evening I said to her: ‘Akoulka, I’m going to kill you now.’ I didn’t close an eye the whole night. I went into the little room leading to ours and drank kwass. At daybreak I went into the house again. ‘Akoulka, get ready and come into the fields.’ I had arranged to go there before; my wife knew it.
— Я в тот день целый день ей ни слова не говорил... Только к вечеру: «Акулька! я тебя теперь убью, говорю». Ночь-то этто не спится, вышел в сени кваску испить, а тут и заря заниматься стала. Я в избу вошел. «Акулька, говорю, собирайся на заимку ехать».
“‘You are right,’ said she. ‘It’s quite time to begin reaping. I’ve heard that our labourer is ill and doesn’t work a bit.’
А я еще и допрежь того собирался, и матушка знала, что поедем. «Вот это, говорит, дело: пора страдная, а работник, слышно, там третий день животом лежит».
“I put to the cart without saying a word. As you go out of the town there’s a forest fifteen versts in length. At the end of it is our field. When we had gone about three versts through the wood I stopped the horse. “‘Come, get up, Akoulka; your end is come.’
Я телегу запрег, молчу. Из нашего-то города как выехать, тут сейчас тебе бор пойдет на пятнадцать верст, а за бором-то наша заимка. Версты три бором проехали, я лошадь остановил: «Вставай, говорю, Акулина; твой конец пришел».
“She looked at me all in a fright, and got up without a word.
Она смотрит на меня, испужалась, встала передо мной, молчит.
“‘You’ve tormented me enough. Say your prayers.’
«Надоела ты мне, говорю; молись богу!»
“I seized her by the hair--she had long, thick tresses--I rolled them round my arm. I held her between my knees; took out my knife; threw her head back, and cut her throat. She screamed; the blood spurted out. Then I threw away my knife. I pressed her with all my might in my arms. I put her on the ground and embraced her, yelling with all my might. She screamed; I yelled; she struggled and struggled. The blood--her blood--splashed my face, my hands. It was stronger than I was--stronger. Then I took fright. I left her--left my horse and began to run; ran back to the house. “I went in the back way, and hid myself in the old ramshackle bath-house, which we never used now. I lay myself down under the seat, and remained hid till the dead of the night.”
Да как схвачу ее за волосы: косы-то были такие толстые, длинные, на руку их замотал, да сзади ее с обеих сторон коленками придавил, вынул нож, голову-то ей загнул назад да как тилисну по горлу ножом... Она как закричит, кровь-то как брызнет, я нож бросил, обхватил ее руками-то спереди, лег на землю, обнял ее и кричу над ней, ревма-реву; и она кричит, и я кричу; вся трепещет, бьется из рук-то, а кровь-то на меня, кровь-то — и на лицо-то и на руки так и хлещет, так и хлещет. Бросил я ее, страх на меня напал, и лошадь бросил, а сам бежать, бежать, домой к себе по задам забежал, да в баню: баня у нас такая старая, неслужащая стояла; под полок забился и сижу там. До ночи там просидел.
“And Akoulka?”
— А Акулька-то?
“She got up to come back to the house; they found her later, a hundred steps from the place.”
— А она-то, знать, после меня встала и тоже домой пошла. Так ее за сто шагов уж от того места потом нашли.
“So you hadn’t finished her?”
— Недорезал, значит.
“No.” Chichkoff stopped a while.
— Да... — Шишков на минуту остановился.
“Yes,” said Tchérévine, “there’s a vein; if you don’t cut it at the first the man will go on struggling; the blood may flow fast enough, but he won’t die.”
— Этта жила такая есть, — заметил Черевин, — коли ее, эту самую жилу, с первого раза не перерезать, то всё будет биться человек, и сколько бы крови ни вытекло, не помрет.
“But she was dead all the same. They found her in the evening, and she was cold. They told the police, and hunted me up. They found me in the night in the old bath.
— Да она ж померла. Мертвую повечеру-то нашли. Дали знать, меня стали искать и разыскали уж к ночи, в бане...
“And there you have it. I’ve been four years here already,” added he, after a pause.
Вот уж четвертый год, почитай, здесь живу, — прибавил он помолчав. — Гм...
“Yes, if you don’t beat ’em you make no way at all,” said Tchérévine sententiously, taking out his snuff-box once more. He took his pinches very slowly, with long pauses. “For all that, my lad, you behaved like a fool. Why, I myself--I came upon my wife with a lover. I made her come into the shed, and then I doubled up a halter and said to her:
Оно, конечно, коли не бить — не будет добра, — хладнокровно и методически заметил Черевин, опять вынимая рожок. Он начал нюхать, долго и с расстановкой. — Опять-таки тоже, парень, — продолжал он, — выходишь ты сам по себе оченно глуп. Я тоже этак свою жену с полюбовником раз застал. Так я ее зазвал в сарай; повод сложил надвое.
“‘To whom did you swear to be faithful?--to whom did you swear it in church? Tell me that?’
«Кому, говорю, присягаешь? Кому присягаешь?»
“And then I gave it her with my halter--beat her and beat her for an hour and a half; till at last she was quite spent, and cried out: “‘I’ll wash your feet and drink the water afterwards.’
Да уж драл ее, драл, поводом-то, драл-драл, часа полтора ее драл, так она мне: «Ноги, кричит, твои буду мыть да воду эту пить».
“Her name was Crodotia.”
Овдотьей звали ее.
[5] Daubing the door of a house, where a young girl lives, is done to show that she is dishonoured.
[6] A mark of respect paid in Russia formerly, now disused.