April is come; Holy Week is not far off. We set about our summer tasks. The sun becomes hotter and more brilliant every day; the atmosphere has the spring in it, and acts upon our nervous system powerfully. The convict, in his chains, feels the trembling influence of the lovely days like any other creature; they rouse desires in him, inexpressible longings for his home, and many other things. I think that he misses his liberty, yearns for freedom more when the day is filled with sunlight than during the rainy and melancholy days of autumn and winter. You may observe this positively among convicts; if they do feel a little joy on a beautiful clear day, they have a reaction into greater impatience and irritability. I noticed that in spring there was much more squabbling in our prison; there was more noise, the yelling was greater, there were more fights; during the working hours we would see a man sometimes fixed in a meditative gaze, which seemed lost in the blue distance somewhere, the other side of the Irtych, where stretched the boundless plain, with its flight of hundreds of versts, the free Kirghiz Steppe. Long-drawn sighs came to one’s ear, sighs breathed from the depths of the chest; it might seem that the air of those wide and free regions, haunted by their thought, forced the convicts to draw deep respirations, and was a sort of solace to their crushed and fettered souls. “Ah!” cries at last the poor prisoner all at once, with a long, sighing cry; then he seizes his pick furiously, or picks up the bricks, which he has to carry from one place to another. But after a brief minute he seems to forget the passing impression, and begins laughing, or insulting people near, so fitful is his humour; then he attacks the work he has to do with unusual fire, labours with might and main, as if trying to stifle by fatigue the grief that has him by the throat. You see they are fellows of unimpaired vigour, all in the very flower of life, with all their physical and other strength about them. How heavy the irons are during this season! All this is not sentimentality, it is the report of rigorous observation. During the hot season, under a fiery sun, when all one’s being, all one’s soul, is vividly conscious of, and intimately feels, the unspeakably strong resurrection of nature going on everywhere, it is more difficult to support the confinement, the perpetual surveillance, the tyranny of a will other than one’s own. Besides this, it is in spring with the first song of the lark that throughout all Siberia and Russia men set out on the tramp; God’s creatures, if they can, break their prison and escape into the woods. After the stifling ditch where they work, after the boats, the irons, the rods and whips, they go vagabondizing where they please, wherever they can make it out best; they eat and drink what they can get, ’tis all the time pot-luck with them; and by night they sleep undisturbed in the woods or in a field, without a care, without the agony of knowing themselves in prison, as if they were God’s own birds; their “good-night” is said to the stars, and the eye that watches them is the eye of God. Not altogether a rosy life, by any means; sometimes hunger and fatigue are heavy on them “in the service of General Cuckoo.” Often enough the wanderers have not a morsel of bread to keep their teeth going for days and days. They have to hide from everybody, run to earth like marmots; sometimes they are driven to robbery, pillage--nay, even murder. “Send a man there and he becomes a child, and just throws himself on all he sees”; that is what people say of those transported to Siberia. This saying may be applied even more fitly to the tramps. They are almost all brigands and thieves, by necessity rather than inclination. Many of them are hardened to the life, irreclaimable; there are convicts who go off after having served their time, even after they have been put on some land as their own. They ought to be happy in their new state, with their daily bread assured them. Well, it is not so; an irresistible impulse sends them wandering off. This life in the woods, wretched and fearful as it is, but still free and adventurous, has a mysterious seduction for those who have experienced it; among these fugitives you may find to your surprise, people of good habit of mind, peaceable temper, who had shown every promise of becoming settled creatures--good tillers of the land. A convict will marry, have children, live for five years in the same place, then all of a sudden he will disappear one fine morning, abandoning wife and children, to the stupefaction of his family and the whole neighbourhood. One day, I was shown at the convict establishment one of these deserters of the family hearthstone. He had committed no crime--at least, he was under suspicion of none--but all through his life he had been a deserter, a deserter from every post. He had been to the southern frontier of the empire, the other side of the Danube, in the Kirghiz Steppe, in Eastern Siberia, the Caucasus, in a word, everywhere. Who knows? under other conditions this man might have been a Robinson Crusoe, with the passion of travel so on him. These details I have from other convicts, for he did not like talk, and never opened his mouth except when absolutely necessary. He was a peasant, of quite small size, of some fifty years, very quiet in demeanour, with a face so still as to seem quite without any sort of meaning, impassive almost to idiotcy. His delight was to sit for hours in the sun humming a sort of song between his teeth so softly, that five steps off he was inaudible. His features were, so to speak, petrified; he ate little, principally black bread; he never bought white bread or spirits; my belief is, he never had had any money, and that he couldn’t have counted it if he had. He was indifferent to everything. Sometimes he fed the prison dogs with his own hand, a thing no one else was known to do; (speaking generally, Russians don’t like giving dogs things to eat from the hand). People said that he had been married, twice even, and that he had children somewhere. Why he had been sent as a convict, I have not the least idea. We fellows were always fancying that he would escape; but his hour did not come, or perhaps had come and gone; anyhow, he went through with his punishment without resistance. He seemed an element quite foreign to the medium wherein he had his being, an alien, self-concentrated creature. Still, there was nothing in this deep surface calm which could be trusted; yet, after all, what good would it have been to him to escape from the place? Compared with life at the convict prison, the vagabond age of the forests is as the joys of Paradise. The tramp’s lot is wretched enough, but at least free. So it is that every prisoner all over the soil of Russia, becomes restless with the first rays of the smiling spring. Comparatively few form any settled plan for flight, they fear the hindrances in the way and the punishment that may ensue; only one in a hundred, not more, make up his mind to it, but how to do it is a thought that never ceases to haunt the minds of the ninety-nine others. Filled as they are with this longing, anything that looks like giving a chance of success is a comfort to them; then they set about comparing the facts with cases of successful escape. I speak only of prisoners after and under sentence, for prisoners not yet tried and condemned, are much more ready to try at an escape. And those who have been sentenced, rarely get away unless they attempt it in early days. When they have spent two or three years of their time, they put them to a sort of credit-account in their minds, and conclude that it is better to finish with the law and be put on land as a free man, rather than forfeit that time if they fail in escaping, which is always a possibility. Certainly not more than one convict in ten succeeds in changing his lot. Those who do, are nearly always men sentenced to an extremely long punishment, or for life. Fifteen, twenty years seem like an eternity to them. Then there is the branding, which is a great difficulty in the way of complete escape. Changing your lot is a technical expression. When a convict is caught trying to escape, he is subjected to formal interrogatory, and will say he wanted to change his lot. This somewhat literary formula exactly represents the act in question. No escaped prisoner ever hopes to become a perfectly free man, for he knows that it is nearly impossible; what he looks for is to be sent to some other convict establishment, or to be put on the land, or to be tried again for some offence committed when on the tramp; in a word, to be sent anywhere else, it matters not where, so that he get out of his present prison which has become insufferable to him. All these fugitives, unless they find some unexpected shelter for the winter, unless they meet some one interested in concealing them, or if--last resort--they cannot procure--and sometimes a murder does it--the legal document, which enables them to go about unmolested everywhere; all these fugitives present themselves in crowds, during the autumn, in the towns and at the prisons; they confess themselves to be escaped tramps, pass the winter in jail, and live in the secret hope of getting away the following summer. On me, as well as others, the spring exercised its influence. Well do I remember the avidity with which my gaze fed upon the horizon through the gaps in the palisades; long, long did I stand with my head glued to the pickets, obstinately and insatiably gazing on the grass greening in the ditch surrounding the fortress, and at the blue of the distant sky as it grew denser and denser. My anguish, my melancholy, were heavier on me; as each day wore away the jail became odious, detestable. Hatred for me, as a man of the nobility, filled the hearts of the convicts during these first years, and this feeling of theirs simply poisoned my life for me. Often did I ask to be sent to the hospital, when there was no need of it, merely to be out of the punishment part of the place, to feel myself out of the range of this unrelenting and implacable hostility. “You nobles have beaks of iron, and you tore us to pieces with your beaks when we were serfs,” is what the convicts used to say to us. How I envied the people of the lower class who came into the place as prisoners! It was different with them, they were in comradeship with all there from the very first moment. So was it that in the spring, Freedom showing herself as a sort of phantom of the season, the joy diffused throughout all Nature, translated themselves within my soul into a more than doubled melancholy and nervous irritability. As the sixth week of Lent came I had to go through my religious exercises, for the convicts were divided by the sub-superintendent into seven sections--answering to the weeks in Lent--and these had to attend to their devotions according to this roster. Each section was composed of about thirty men. This week was a great solace to me; we went two or three times a day to the church, which was close to the prison. I had not been in church for a long time. The Lenten services, familiar to me from early childhood in my father’s house, the solemn prayers, the prostrations--all stirred in me the fibres of the memory of things long, long past, and woke my earliest impressions to fresh life. Well do I remember how happy I was when at morn we went into God’s house, treading the ground which had frozen in the night, under the escort of soldiers with loaded guns; the escort remained outside the church. Once within we were massed close to the door so that we could scarcely hear anything except the deep voice of the ministering deacon; now and again we caught a glimpse of a black chasuble or the bare head of the priest. Then it came into my mind how, when a child, I used to look at the common people who formed a compact mass at the door, and how they would step back in a servile way before some important epauletted fellow, or some nobleman with a big paunch, some lady splendidly dressed and of high devotion who, in a hurry to get at the front benches, and ready for a row if there was any difficulty as to their being honoured with the best of places. As it seemed to me then, it was only there, near the church door, not far from the entry, that prayer was put up with genuine fervour and humility, only there that, when people did prostrate themselves on the floor it was done with real abasement of self and full sense of unworthiness.
Но вот уже и начало апреля, вот уже приближается и святая неделя. Мало-помалу начинаются и летние работы. Солнце с каждым днем всё теплее и ярче; воздух пахнет весною и раздражительно действует на организм. Наступающие красные дни волнуют и закованного человека, рождают и в нем какие-то желания, стремления, тоску. Кажется, еще сильнее грустишь о свободе под ярким солнечным лучом, чем в ненастный зимний или осенний день, и это заметно на всех арестантах. Они как будто и рады светлым дням, но вместе с тем в них усиливается какая-то нетерпеливость, порывчатость. Право, я заметил, что весной как будто чаще случались у нас острожные ссоры. Чаще слышался шум, крик, гам, затевались истории; а вместе с тем, случалось, подметишь вдруг где-нибудь на работе чей-нибудь задумчивый и упорный взгляд в синеющую даль, куда-нибудь туда, на другой берег Иртыша, где начинается необъятною скатертью, тысячи на полторы верст, вольная киргизская степь; подметишь чей-нибудь глубокий вздох, всей грудью, как будто так и тянет человека дохнуть этим далеким, свободным воздухом и облегчить им придавленную, закованную душу. «Эхма!» — говорит наконец арестант и вдруг, точно стряхнув с себя мечты и раздумье, нетерпеливо и угрюмо схватится за заступ или за кирпичи, которые надо перетащить с одного места на другое. Через минуту он уже и забывает свое внезапное ощущение и начинает смеяться или ругаться, судя по характеру; а то вдруг с необыкновенным, вовсе не соразмерным с потребностью жаром схватится за рабочий урок, если он задан ему, и начинает работать, — работать изо всех сил, точно желая задавить в себе тяжестью работы что-то такое, что само его теснит и давит изнутри. Всё это народ сильный, большею частью в цвете лет и сил... Тяжелы кандалы в эту пору! Я не поэтизирую в эту минуту и уверен в правде моей заметки. Кроме того, что в тепле, среди яркого солнца, когда слышишь и ощущаешь всей душою, всем существом своим воскресающую вокруг себя с необъятной силой природу, еще тяжеле становится запертая тюрьма, конвой и чужая воля; кроме того, в это весеннее время по Сибири и по всей России с первым жаворонком начинается бродяжество: бегут божьи люди из острогов и спасаются в лесах. После душной ямы, после судов, кандалов и палок бродят они по всей своей воле, где захотят, где попригляднее и повольготнее; пьют и едят где что удастся, что бог пошлет, а по ночам мирно засыпают где-нибудь в лесу или в поле, без большой заботы, без тюремной тоски, как лесные птицы, прощаясь на ночь с одними звездами небесными, под божьим оком. Кто говорит! Иногда и тяжело, и голодно, и изнурительно «служить у генерала Кукушкина». По целым суткам иной раз не приходится видеть хлеба; от всех надо прятаться, хорониться; приходится и воровать, и грабить, а иногда и зарезать. «Поселенец что младенец: на что взглянет, то и тянет», — говорят в Сибири про поселенцев. Это присловье во всей силе и даже с некоторой прибавкой может быть приложено и к бродяге. Бродяга редко не разбойник и всегда почти вор, разумеется больше по необходимости, чем по призванию. Есть закоренелые бродяги. Бегут иные, даже кончивши свои каторжные сроки, уже с поселения. Казалось бы, и доволен он на поселении и обеспечен, а нет! всё куда-то тянет, куда-то отзывает его. Жизнь по лесам, жизнь бедная и ужасная, но вольная и полная приключений, имеет что-то соблазнительное, какую-то таинственную прелесть для тех, кто уже раз испытал ее, и смотришь — бежал человек, иной даже скромный, аккуратный, который уже обещал сделаться хорошим оседлым человеком и дельным хозяином. Иной даже женится, заводит детей, лет пять живет на одном месте и вдруг в одно прекрасное утро исчезает куда-нибудь, оставляя в недоумении жену, детей и всю волость, к которой приписан. У нас в остроге мне указывали на одного из таких бегунов. Он никаких особенных преступлений не сделал, по крайней мере не слыхать было, чтоб говорили о нем в этом роде, а всё бегал, всю жизнь свою пробегал. Бывал он и на южной русской границе за Дунаем, и в киргизской степи, и в Восточной Сибири, и на Кавказе — везде побывал. Кто знает, может быть, при других обстоятельствах из него бы вышел какой-нибудь Робинзон Крузе с его страстью путешествовать. Впрочем, всё это мне об нем говорили другие; сам же он мало в остроге разговаривал, и то разве промолвит что-нибудь самое необходимое. Это был очень маленький мужичонка, лет уже пятидесяти, чрезвычайно смирный, с чрезвычайно спокойным и даже тупым лицом, спокойным до идиотства. Летом он любил сидеть на солнышке и непременно, бывало, мурлычет про себя какую-нибудь песенку, но так тихо, что за пять шагов от него уже не слышно. Черты лица его были какие-то одеревенелые; ел он мало, всё больше хлебушка; никогда-то он не купил ни одного калача, ни шкалика вина; да вряд ли у него и были когда-нибудь деньги, вряд ли даже он умел и считать. Ко всему он относился совершенно спокойно. Острожных собачек иногда кормил из своих рук, а у нас острожных собак никто не кормил. Да русский человек вообще не любит кормить собак. Говорят, он был женат, и даже раза два; говорили, что у него есть где-то дети... За что он попал в острог, совершенно не знаю. Наши все ждали, что он и от нас улизнет; но или время его не пришло, или уж года ушли, но он жил себе да поживал, как-то созерцательно относясь ко всей этой странной среде, окружавшей его. Впрочем, положиться было нельзя; хотя, казалось бы, и зачем ему было бежать, что за выигрыш? А между тем все-таки, в целом, лесная, бродячая жизнь — рай перед острожной. Это так понятно; да и не может быть никакого сравнения. Хоть тяжелая доля, да всё своя воля. Вот почему всякий арестант на Руси, где бы он ни сидел, становится как-то беспокоен весною, с первыми приветными лучами весеннего солнца. Хоть и далеко не всякий намерен бежать: положительно можно сказать, что решается на это, по трудности и по ответственности, из сотни один; но зато остальные девяносто девять хоть помечтают о том, как бы можно было бежать и куда бы это бежать; хоть душу себе отведут на одном желании, на одном представлении возможности. Иной хоть припомнит, как он прежде когда-то бегал... Я говорю теперь о решеных. Но, разумеется, гораздо чаще и всех больше решаются на побег из подсудимых. Решеные же на срок только разве бегают в начале своего арестантства. Отбыв же два-три года каторги, арестант уже начинает ценить эти годы и мало-помалу соглашается про себя лучше уж закончить законным образом свой рабочий термин и выйти на поселение, чем решиться на такой риск и на такую гибель в случае неудачи. А неудача так возможна. Только разве десятому удается переменить свою участь. Из решеных рискуют тоже чаще других бежать осужденные на слишком долгие сроки. Пятнадцать-двадцать лет кажутся бесконечностью, и решеный на такой срок постоянно готов помечтать о перемене участи, хотя бы десять лет уже отбыл в каторге. Наконец, и клеимы отчасти мешают рисковать на побег. Переменить же участь— технический термин. Так и на допросах, если уличат в побеге, арестант отвечает, что он хотел переменить свою участь. Это немного книжное выражение буквально приложимо к этому делу. Всякий бегун имеет в виду не то что освободиться совсем, — он знает, что это почти невозможно, — но или попасть в другое заведение, или угодить на поселение, или судиться вновь, по новому преступлению, — совершенному уже по бродяжеству, — одним словом, куда угодно, только бы не на старое, надоевшее ему место, не в прежний острог. Все эти бегуны, если не найдут себе в продолжение лета какого-нибудь случайного, необыкновенного места, где бы перезимовать, — если, например, не наткнутся на какого-нибудь укрывателя беглых, которому в этом выгода; если, наконец, не добудут себе, иногда через убийство, какого-нибудь паспорта, с которым можно везде прожить, — все они к осени, если их не изловят предварительно, большею частию сами являются густыми толпами в города и в остроги, в качестве бродяг, и садятся в тюрьмы зимовать, конечно не без надежды бежать опять летом. Весна действовала и на меня своим влиянием. Помню, как я с жадностью смотрел иногда сквозь щели паль и подолгу стоял, бывало, прислонившись головой к нашему забору, упорно и ненасытимо всматриваясь, как зеленеет трава на нашем крепостном вале, как всё гуще и гуще синеет далекое небо. Беспокойство и тоска моя росли с каждым днем, и острог становился мне всё более и более ненавистным. Ненависть, которую я, в качестве дворянина, испытывал постоянно в продолжение первых лет от арестантов, становилась для меня невыносимой, отравляла всю жизнь мою ядом. В эти первые годы я часто уходил, безо всякой болезни, лежать в госпиталь, единственно для того, чтоб не быть в остроге, чтоб только избавиться от этой упорной, ничем не смиряемой всеобщей ненависти. «Вы — железные носы, вы нас заклевали!» — говорили нам арестанты, и как я завидовал, бывало, простонародью, приходившему в острог! Те сразу делались со всеми товарищами. И потому весна, призрак свободы, всеобщее веселье в природе, сказывалась на мне как-то тоже грустно и раздражительно. В конце поста, кажется на шестой неделе, мне пришлось говеть. Весь острог, еще с первой недели, разделен был старшим унтер-офицером на семь смен, по числу недель поста, для говения. В каждой смене оказалось, таким образом, человек по тридцати. Неделя говенья мне очень понравилась. Говевшие освобождались от работ. Мы ходили в церковь, которая была неподалеку от острога, раза по два и по три в день. Я давно не был в церкви. Великопостная служба, так знакомая еще с далекого детства, в родительском доме, торжественные молитвы, земные поклоны — всё это расшевеливало в душе моей далекое-далекое минувшее, напоминало впечатления еще детских лет, и, помню, мне очень приятно было, когда, бывало, утром, по подмерзшей за ночь земле, нас водили под конвоем с заряженными ружьями в божий дом. Конвой, впрочем, не входил в церковь. В церкви мы становились тесной кучей у самых дверей, на самом последнем месте, так что слышно было только разве голосистого дьякона да изредка из-за толпы приметишь черную ризу да лысину священника. Я припоминал, как, бывало, еще в детстве, стоя в церкви, смотрел я иногда на простой народ, густо теснившийся у входа и подобострастно расступавшийся перед густым эполетом, перед толстым барином или перед расфуфыренной, но чрезвычайно богомольной барыней, которые непременно проходили на первые места и готовы были поминутно ссориться из-за первого места. Там, у входа, казалось мне тогда, и молились-то не так, как у нас, молились смиренно, ревностно, земно и с каким-то полным сознанием своей приниженности.
And now I myself was in that place of the common people, no, not in their place, for we who were there were in chains and degradation. Everybody kept himself at a distance from us. We were feared, and alms were put in our hands as if we were beggars; I remember that all this gave me the strange sensation of a refined and subtle pleasure. “Let it even be so!” such was my thought. The convicts prayed with deep fervour; every one of them had with him his poor farthing for a little candle, or for their collection for the church expenses. “I too, I am a man,” each one of them perhaps said, as he made his offering; “before God we are all equal.” After the six o’clock mass we went up to communion. When the priest, ciforium in hand, recited the words, “Have mercy on me as Thou hadst on the thief whom Thou didst save,” nearly all the convicts prostrated themselves, and their chains clanked; I think they took these words literally as applied to themselves, and not as being in Scripture.
Теперь и мне пришлось стоять на этих же местах, даже и не на этих; мы были закованные и ошельмованные; от нас все сторонились, нас все даже как будто боялись, нас каждый раз оделяли милостыней, и, помню, мне это было даже как-то приятно, какое-то утонченное, особенное ощущение сказывалось в этом странном удовольствии. «Пусть же, коли так!» — думал я. Арестанты молились очень усердно, и каждый из них каждый раз приносил в церковь свою нищенскую копейку на свечку или клал на церковный сбор. «Тоже ведь и я человек, — может быть, думал он или чувствовал, подавая, — перед богом-то все равны...» Причащались мы за ранней обедней. Когда священник с чашей в руках читал слова: «...но яко разбойника мя прийми», — почти все повалились в землю, звуча кандалами, кажется приняв эти слова буквально на свой счет.
Holy Week came. The authorities presented each of us with an Easter egg, and a small piece of wheaten bread. The townspeople loaded us with benevolences. As at Christmas there was the priest’s visitation with the cross, inspecting visit of the heads of departments, larded cabbage, general enlargement of soul, and unlimited lounging, the only difference being, that one could now walk about in the court-yard, and warm oneself in the sun. Everything seemed filled with more light, larger than in the winter, but also more fraught with sadness. The long, endless, summer days seemed peculiarly unbearable on Church holidays. Work days were at least shortened to our sense by the fatigue of work.
Но вот пришла и святая. От начальства вышло нам по одному яйцу и по ломтю пшеничного сдобного хлеба. Из города опять завалили острог подаянием. Опять посещение с крестом священника, опять посещение начальства, опять жирные щи, опять пьянство и шатанье — всё точь-в-точь как и на рождестве, с тою разницею, что теперь можно было гулять на дворе острога и греться на солнышке. Было как-то светлее, просторнее, чем зимой, но как-то тоскливее. Длинный, бесконечный летний день становился как-то особенно невыносимым на праздниках. В будни по крайней мере сокращался день работою.
Our summer labours were much more trying than the winter tasks; our business was principally that of carrying out engineering works. The convicts were set to building, digging, bricklaying, or repairing Government buildings, locksmith’s work, or carpentering, or painting. Others went into the brick-fields, and that was looked upon by us as the hardest of all we had laid on us. The brick-fields were situated about four versts from the fortress; through all the summer they sent there, every morning at six o’clock, a gang of fifty convicts. For this gang they used to pick out workmen who had learned no trade in particular. The convicts took with them their bread for the day, the distance was too great for them to come back, eight useless versts, for dinner with the others, so they had a meal when they returned in the evening. Work was assigned to each for the day, but there was so much of it that it was all a man could do, nay, more, to get to the end of it. First, we had to dig and carry the clay, moisten it, and mould it in the ditch, and then make a goodly quantity of bricks, two hundred or so, sometimes fifty more than that. I was only twice sent to the brick-field. The convicts sent to this labour came back in the evening dead tired, and every one of them complained of the others, that he had had the worst of the work put on him. I believe that reproaches of this kind were a pleasure, a consolation to them. Some of them, however, liked the brick-field work, because they got away from the town, and to the banks of the Irtych into open, agreeable country, with the sky overhead; the surroundings were more agreeable than those frightful Government buildings. They were allowed to smoke there in all freedom, and to remain lying down for half-an-hour or so, which was a great pleasure. As for me, I was sent to one of the shops, or else to pound up alabaster, or to carry bricks, which last job I had for two months together. I had to take my tale of bricks from the banks of the Irtych to a distance of about 140 yards, and to pass the ditch of the fortress before getting to the barrack which they were putting up. This work suited me well enough, although the cord with which I carried my bricks sawed my shoulders; what particularly pleased me was that my strength increased sensibly. At the outset I could not carry more than eight bricks at once; each of them weighed about twelve pounds. I got to be able to carry twelve, or even fifteen, which delighted me much. You wanted physical as well as moral strength to be able to bear all the discomforts of that accursed life.
Летние работы действительно оказались гораздо труднее зимних. Работы шли всё больше по инженерным постройкам. Арестанты строили, копали землю, клали кирпичи; другие из них занимались слесарною, столярною или малярною частию при ремонтных исправлениях казенных домов. Третьи ходили в завод делать кирпичи. Эта последняя работа считалась у нас самою тяжелою. Кирпичный завод находился от крепости верстах в трех или в четырех. Каждый день в продолжение лета утром, часов в шесть, отправлялась целая партия арестантов, человек в пятьдесят, для делания кирпичей. На эту работу выбирали чернорабочих, то есть не мастеровых и не принадлежащих к какому-нибудь мастерству. Они брали с собою хлеба, потому что за дальностию места невыгодно было приходить домой обедать и, таким образом, делать верст восемь лишних, и обедали уже вечером, возвратясь в острог. Урок же задавался на весь день, и такой, что разве в целый рабочий день арестант мог с ним справиться. Во-первых, надо было накопать и вывезти глину, наносить самому воду, самому вытоптать глину в глиномятной яме и наконец-то сделать из нее что-то очень много кирпичей, кажется сотни две, чуть ли даже не две с половиной. Я всего только два раза ходил в завод. Возвращались заводские уже вечером, усталые, измученные, и постоянно целое лето попрекали других тем, что они делают самую трудную работу. Это было, кажется, их утешением. Несмотря на то, иные ходили туда даже с некоторою охотою: во-первых, дело было за городом; место было открытое, привольное, на берегу Иртыша. Все-таки поглядеть кругом отраднее: не крепостная казенщина! Можно было и покурить свободно и даже полежать с полчаса с большим удовольствием. Я же или по-прежнему ходил в мастерскую, или на алебастр, или, наконец, употреблялся в качестве подносчика кирпичей при постройках. В последнем случае пришлось однажды перетаскивать кирпичи с берега Иртыша к строившейся казарме сажен на семьдесят расстояния, через крепостной вал, и работа эта продолжалась месяца два сряду. Мне она даже понравилась, хотя веревка, на которой приходилось носить кирпичи, постоянно натирала мне плечи. Но мне нравилось то, что от работы во мне видимо развивалась сила. Сначала я мог таскать только по восьми кирпичей, а в каждом кирпиче было по двенадцати фунтов. Но потом я дошел до двенадцати и до пятнадцати кирпичей, и это меня очень радовало. Физическая сила в каторге нужна не менее нравственной для перенесения всех материальных неудобств этой проклятой жизни.
There was this, too: I wanted, when I left the place, really to live, not to be half-dead. I took pleasure in carrying my bricks, then; it was not merely that this labour strengthened my body, but because it took me always to the banks of the Irtych. I speak often of this spot, it was the only one where we saw God’s own world, a pure and bright horizon, the free desert steppes, whose bareness always produced a strange impression on me. All the other workyards were in the fortress itself, or in its neighbourhood; and the fortress, from the earliest days I was there, was the object of my hatred, and, above all, its appurtenant buildings. The house of the Major Commandant seemed to me a repulsive, accursed place. I never could pass it without casting upon it a look of detestation; while at the river-bank I could forget my miserable self as I sent my gaze over the immense desert space, just as a prisoner may when he looks at the world of freedom through the barred casement of his dungeon. Everything in that place was dear and gracious to my eyes; the sun shining in the infinite blue of heaven, the distant song of the Kirghiz that came from the opposite bank. Sometimes I would fix my sight for a long while upon the poor smoky cabin of some baïgouch; I would study the bluish smoke as it curled in the air, the Kirghiz woman busy with her two sheep.... The things I saw were wild, savage, poverty-stricken; but they were free. I would follow the flight of a bird threading its way in the pure transparent air; now it skims the water, now disappears in the azure sky, now suddenly comes to view again, a mere point in space. Even the poor wee floweret fading in a cleft of the bank, which would show itself when spring began, fixed my attention and would draw my tears.... The melancholy of this first year of convict life and hard labour was unendurable, too much for my strength. The anguish of it was so great, I could not notice my immediate surroundings at all; I merely shut my eyes and would not see. Among the creatures with spoiled lives with whom I had to live, I did not yet note those who were capable of thinking and feeling, in spite of their external repulsiveness. There came not to my ears (or if there did I knew it not) one word of kindliness in the midst of the rain of poisonous talk that came down all the time. Still one such utterance there was, simple, straightforward, of pure motive, and it came from the heart of a man who had suffered and endured more than myself. But it is useless to enlarge on this. The great fatigue I underwent was a source of satisfaction, it gave me hope of sound sleep. During the summer sleep was torment, more intolerable than the closeness and infection winter brought with it. Some of the nights were certainly very beautiful. The sun, which had not ceased to inundate the court-yard all the day, hid itself at last. The air freshened, and the night, the night of the steppe, became comparatively cold. The convicts, until shut up in their barracks, walked about in groups, especially on the kitchen side; for that was the place where questions of general interest were by preference discussed, and comments were made upon the rumours from without, often absurd indeed, but always keenly exciting to these men cut off from the world. For example, we suddenly learn that our Major had been roughly dismissed from his post. Convicts are as credulous as children; they know the news to be false, or most unlikely, and that the fellow who brings it is a past master in the art of lying, Kvassoff; for all that they clutch at the nonsensical story, go into high delight over it, are much consoled, and at last quite ashamed to have been duped by a Kvassoff.
А я еще хотел жить и после острога... Я, впрочем, любил таскать кирпичи не за то только, что от этой работы укрепляется тело, а за то еще, что работа производилась на берегу Иртыша. Я потому так часто говорю об этом береге, что единственно только с него и был виден мир божий, чистая, ясная даль, незаселенные, вольные степи, производившие на меня странное впечатление своею пустынностью. На берегу только и можно было стать к крепости задом и не видать ее. Все прочие места наших работ были в крепости или подле нее. С самых первых дней я возненавидел эту крепость и особенно иные здания. Дом нашего плац-майора казался мне каким-то проклятым, отвратительным местом, и я каждый раз с ненавистью глядел на него, когда проходил мимо. На берегу же можно было забыться: смотришь, бывало, в этот необъятный, пустынный простор, точно заключенный из окна своей тюрьмы на свободу. Всё для меня было тут дорого и мило: и яркое горячее солнце на бездонном синем небе, и далекая песня киргиза, приносившаяся с киргизского берега. Всматриваешься долго и разглядишь наконец какую-нибудь бедную, обкуренную юрту какого-нибудь байгуша; разглядишь дымок у юрты, киргизку, которая о чем-то там хлопочет с своими двумя баранами. Всё это бедно и дико, но свободно. Разглядишь какую-нибудь птицу в синем, прозрачном воздухе и долго, упорно следишь за ее полетом: вон она всполоснулась над водой, вон исчезла в синеве, вон опять показалась чуть мелькающей точкой... Даже бедный, чахлый цветок, который я нашел рано весною в расселине каменистого берега, и тот как-то болезненно остановил мое внимание. Тоска всего этого первого года каторги была нестерпимая, и действовала на меня раздражительно, горько. В этот первый год от этой тоски я многого не замечал кругом себя. Я закрывал глаза и не хотел всматриваться. Среди злых, ненавистных моих товарищей-каторжников я не замечал хороших людей, людей способных и мыслить и чувствовать, несмотря на всю отвратительную кору, покрывавшую их снаружи. Между язвительными словами я никогда не замечал приветливого и ласкового слова, которое тем дороже было, что выговаривалось безо всяких видов, а нередко прямо из души, может быть более меня пострадавшей и вынесшей. Но к чему распространяться об этом? Я чрезвычайно был рад, если приходилось сильно устать, воротившись домой: авось засну! Потому что спать было у нас летом мученье, чуть ли еще не хуже, чем зимой. Вечера, правда, были иногда очень хороши. Солнце, целый день не сходившее с острожного двора, наконец закатывалось. Наступала прохлада, а за ней почти холодная (говоря сравнительно) степная ночь. Арестанты, в ожидании как запрут их, толпами ходят, бывало, по двору. Главная масса толпится, правда, более на кухне. Там всегда подымается какой-нибудь насущный острожный вопрос, толкуется о том, о сем, разбирается иногда какой-нибудь слух, часто нелепый, но возбуждающий необыкновенное внимание этих отрешенных от мира людей; то, например, пришло известие, что нашего плац-майора сгоняют долой. Арестанты легковерны, как дети; сами знают, что известие — вздор, что принес его известный болтун и «нелепый» человек — арестант Квасов, которому уже давно положили не верить и который что ни слово, то врет, — а между тем все схватываются за известие, судят, рядят, сами себя тешат, а кончится тем, что сами на себя рассердятся, самим за себя стыдно станет, что поверили Квасову.
“I should like to know who’ll show him the door?” cries one convict; “don’t you fear, he’s a fellow who knows how to stick on.” “But,” says another, “he has his superiors over him.” This one is a warm controversialist, and has seen the world.
— Да кто же его сгонит! — кричит один. — Небось шея толста, сдюжит! — Да ведь и над ним, чай, старшие есть! — возражает другой, горячий и неглупый малый, видавший виды, но спорщик, каких свет не производил.
“Wolves don’t feed on one another,” says a third gloomily, half to himself. This one is an old fellow, growing gray, and he always takes his sour cabbage soup into a corner, and eats it there.
— Ворон ворону глаз не выклюет! — угрюмо, словно про себя замечает третий, уже седой человек, одиноко доедающий в углу свои щи.
“Do you think his superiors will take your advice whether they shall show him the door or not?” adds a fourth, who doesn’t seem to care about it at all, giving a stroke to his balalaïka.
— А старшие-то небось тебя придут спрашиваться — сменить его али нет? — прибавляет равнодушно четвертый, слегка тренькая на балалайке.
“Well, why not?” replies the second angrily; “if you are asked, answer what’s in your mind. But no, with us fellows it’s all mere cry, and when you ought to go at things with a will, everybody sneaks out.”
— А почему ж не меня? — с яростью возражает второй. — Значит, вся бедность просит, все тогда заявляйте, коли начнут опрашивать. А то у нас небось кричат, а к делу дойдет, так и на попятный!
“That’s so!” says the one playing with the balalaïka. “Hard labour and prison are just the things to cause that.”
— А ты думал как? — говорит балалаечник. — На то каторга.
“It was like that the other day,” says the second one, without hearing the remark made to him. “There was a little wheat left, sweepings, a mere nothing; there was some idea of turning the refuse into money; well, look here, they took it to him, and he confiscated it. All economy, you see. Was that so, and was it right--yes or no?”
— Анамеднись, — продолжает, не слушая и в горячке, спорщик, — муки оставалось. Поскребки собрали, самые что ни есть слезы, значит; послали продать. Нет, узнал; артельщик донес; отобрали; экономия, значит. Справедливо аль нет?
“But whom can you complain to?”
— Да ты кому хочешь жаловаться?
“To whom? Why, the ’spector (Inspector) who’s coming.”
— Кому! Да самому левизору, что едет.
“What ’spector?”
— Какому такому левизору?
“It’s true, pals, a ’spector is coming soon,” said a youthful convict, who had got some sort of knowledge, had read the “Duchesse de la Vallière,” or some book of that sort, and who had been Quartermaster in a regiment; a bit of a wag, whom, as a man of information, the convicts held in a sort of respect. Without paying the least attention to the exciting debate, he goes straight to the cook, and asks him for some liver. Our cooks often deal in victuals of that kind; they used to buy a whole liver, cut it in pieces, and sell it to the other convicts.
— Это правда, братцы, что едет левизор, — говорит молодой разбитной парень, грамотный, из писарей и читавший «Герцогиню Лавальер» или что-то в этом роде. Он вечно веселый и потешник, но за некоторое знание дел и потертость его уважают. Не обращая внимания на возбужденное всеобщее любопытство о будущем ревизоре, он прямо идет к стряпке, то есть к повару, и спрашивает у него печенки. Наши стряпки часто чем-нибудь торговали в этом роде. Купят, например, на свои деньги большой кусок печенки, зажарят и продают по мелочи арестантам.
“Two kopecks’ worth, or four?” asks cook.
— На грош али на два? — спрашивает стряпка.
“A four-kopeck cut; I’ll eat, the others shall look on and long,” says this convict. “Yes, pals, a general, a real general, is coming from Petersburg to ’spect all Siberia; it’s so, heard it at the Governor’s place.”
— Режь на два: пускай люди завидуют! — отвечает арестант. — Генерал, братцы, генерал такой из Петербурга едет, всю Сибирь осматривать будет. Это верно. У комендантских сказывали.
This news produces an extraordinary effect. For a quarter of an hour they ask each other who this General can be? what’s his title? whether his grade is higher than that of the Generals of our town? The convicts delight in discussing ranks and degrees, in finding out who’s at the head of things, who can make the other officials crook their backs, and to whom he crooks his own; so they get up an argument and quarrel about their Generals, and rude words fly about, all in honour of these high officers--fights, too, sometimes. What interest can they possibly have in it? When one hears convicts speaking of Generals and high officials one gets a measure of their intelligence as they were while still in the world before the prison days. It cannot be concealed that among our people, even in much higher circles, talk about generals and high officials is looked upon as the most serious and refined conversation.
Известие производит необыкновенное волнение. С четверть часа идут расспросы: кто именно, какой генерал, какого чину и старше ли здешних генералов? О чинах, начальниках, кто из них старше, кто кого может согнуть и кто сам из них согнется, ужасно любят разговаривать арестанты, даже спорят и ругаются за генералов чуть не до драки. Казалось бы, что тут за выгода? Но подробным знанием генералов и вообще начальства измеряется и степень познаний, толковитости и прежнего, доострожного значения человека в обществе. Вообще разговор о высшем начальстве считается самым изящным и важным разговором в остроге.
“Well, you see, they have sent our Major to the right about, don’t ye?” observes Kvassoff, a little, rubicund, choleric, small-brained fellow, the same who had announced the supersession of the Major.
— Значит, и взаправду выходит, братцы, что майора-то сменять едут, — замечает Квасов, маленький, красненький человечек, горячий и крайне бестолковый. Он-то первый и принес известие о майоре.
“We’ll just grease their palm for them,” this, in staccato tones from the morose old fellow in the corner who had finished his sour cabbage soup.
— Задарит! — отрывисто возражает угрюмый седой арестант, уже управившийся со щами.
“I should think he would grease their palms, by Jove,” says another; “he has stolen money enough, the brigand. And, only think, he was only a regimental Major before he came here. He’s feathered his nest. Why, a little while ago he was engaged to the head priest’s daughter.”
— А и то задарит, — говорит другой. — Мало он денег-то награбил! До нас еще баталионным был. Анамеднись на протопоповской дочери жениться хотел.
“But he didn’t get married; they turned him off, and that shows he’s poor. A pretty sort of fellow to get engaged! He’s got nothing but the coat on his back; last year, Easter time, he lost all he had at cards. Fedka told me so.”
— Да ведь не женился: дверь указали; беден, значит. Какой он жених! Встал со стула — и всё с ним. О святой всё на картах продул. Федька сказывал.
“Well, well, pals, I’ve been married myself, but it’s a bad thing for a poor devil; taking a wife is soon done, but the fun of it is more like an inch than a mile,” observes Skouratoff, who had just joined in the general talk.
— Да; мальчик не мот, а деньгам перевод. — Эх, брат, вот и я женат был. Плохо жениться бедному: женись, а и ночь коротка! — замечает Скуратов, подвернувшийся тут же к разговору.
“Do you fancy we’re going to amuse ourselves by discussing you?” says the ex-quartermaster in a superior manner. “Kvassoff, I tell you you’re a big idiot! If you fancy that the Major can grease the palm of an Inspector-General you’ve got things finely muddled; d’ye fancy they send a man from Petersburg just to inspect your Major? You’re a precious dolt, my lad; take it from me that it is so.” “And you fancy because he’s a General he doesn’t take what’s offered?” said some one in the crowd in a sceptical tone.
— Как же! Об тебе тут и речь, — замечает развязный парень из писарей. — А ты, Квасов, скажу я тебе, большой дурак. Неужели ж ты думаешь, что такого генерала майор задарит и что такой генерал будет нарочно из Петербурга ехать, чтоб майора ревизовать? Глуп же ты, парень, вот что скажу. — А что ж? Уж коли он генерал, так и не возьмет, что ли? — скептически заметил кто-то из толпы.
“I should think he did indeed, and plenty of it whenever he can.”
— Знамо дело, не возьмет, а возьмет, так уж толсто возьмет.
“A dead sure thing that; gets bigger, and more, and worse, the higher the rank.”
— Вестимо, толсто; по чину.
“A General always has his palm greased,” says Kvassoff, sententiously.
— Генерал всегда возьмет, — решительно замечает Квасов.
“Did you ever give them money, as you’re so sure of it?” asks Baklouchin, suddenly striking in, in a tone of contempt; “come, now, did you ever see a General in all your life?”
— Ты, что ли, давал ему? — с презрением говорит вдруг вошедший Баклушин. — Да ты и генерала-то вряд ли когда видал?
“Liar, yourself!”
— Сам соври.
“Well, boys, as he has seen a General, let him say which. Come, quick about it; I know ’em all, every man jack.”
— Ребята, коли он видал, пусть сейчас при всех говорит, какого он знает генерала? Ну, говори, потому я всех генералов знаю.
“I’ve seen General Zibert,” says Kvassoff in tones far from sure.
— Я генерала Зиберта видел, — как-то нерешительно отвечает Квасов.
“Zibert! There’s no General of that name. That’s the General, perhaps, who was looking at your back when they gave you the cat. This Zibert was, perhaps, a Lieutenant-Colonel; but you were in such a fright just then, you took him for a General.”
— Зиберта? Такого и генерала нет. Знать? в спину он тебе заглянул, Зиберт-то, когда, может, еще только подполковником был, а тебе со страху и показалось, что генерал.
“No! Just hear me,” cries Skouratoff, “for I’ve got a wife. There was really a General of that name, a German, but a Russian subject. He confessed to the Pope, every year, all about his peccadilloes with gay women, and drank water like a duck, at least forty glasses of Moskva water one after the other; that was the way he got cured of some disease. I had it from his valet.”
— Нет, вы меня послушайте, — кричит Скуратов, — потому я женатый человек. Генерал такой действительно был на Москве, Зиберт, из немцев, а русский. У русского попа кажинный год исповедовался о госпожинках, и всё, братцы, он воду пил, словно утка. Кажинный день сорок стаканов москворецкой воды выпивал. Это, сказывали, он от какой-то болезни водой лечился; мне сам его камардин сказывал.
“I say! And the carp didn’t swim in his belly?” this from the convict with the balalaïka.
— В брюхе-то с воды-то небось караси завелись? — замечает арестант с балалайкой.
“Be quiet, fellows, can’t you--one’s talking seriously, and there they are beginning their nonsense again. Who’s the ’spector that’s coming?” This was put by a convict who always seemed full of business, Martinof, an old man who had been in the Hussars.
— Ну, полно вам! Тут о деле идет, а они... Какой же это левизор, братцы? — заботливо замечает один суетливый арестант, Мартынов, старик из военных, бывший гусар.
“Set of lying fellows!” said one of the doubters. “Lord knows where they get it all from; it’s all empty talk.”
— Ведь вот врет народ! — замечает один из скептиков. — И откуда что берут и во что кладут? А и всё-то вздор.
“It’s nothing of the sort,” observes Koulikoff, majestically silent hitherto, in dogmatic tones. “The man coming is big and fat, about fifty years, with regular features, and proud, contemptuous manners, on which he prides himself.” Koulikoff is a Tsigan, a sort of veterinary surgeon, makes money by treating horses in town, and sells wine in our prison. He’s no fool, plenty of brain, memory well stocked, lets his words fall as carefully as if every one of ’em was worth a rouble.
— Нет, не вздор! — догматически замечает Куликов, до сих пор величаво молчавший. Это парень с весом, лет под пятьдесят, чрезвычайно благообразного лица и с какой-то презрительно-величавой манерой. Он сознает это и этим гордится. Он отчасти цыган, ветеринар, добывает по городу деньги за лечение лошадей, а у нас в остроге торгует вином. Малый он умный и много видывал. Слова роняет, как будто рублем дарит.
“It’s true,” he went on very calmly, “I heard of it only last week; it’s a General with bigger epaulettes than most, and he’s going to inspect all Siberia. They grease his palm well for him, that’s sure enough; but not our Major with his eight eyes in his head. He won’t dare to creep in about him, for you see, pals, there are Generals and Generals, as there are fagots and fagots. It’s just this, and you may take it from me, our Major will remain where he is. We’re fellows with no tongue, we’ve no right to speak; and as to our chiefs here, they’re not going to say a word against him. The ’spector will come into our jail, give a look round, and go off at once; he’ll say it was all right.”
— Это взаправду, братцы, — спокойно продолжает он, — я еще на прошлой неделе слышал; едет генерал, из очень важных, будет всю Сибирь ревизовать. Дело знамое, задарят и его, да только не наш восьмиглазый: он и сунуться к нему не посмеет. Генерал генералу розь, братцы. Всякие бывают. Только я вам говорю, наш майор при всяком случае на теперешнем месте останется. Это верно. Мы народ без языка, а из начальства свои на своего же доносить не станут. Ревизор поглядит в острог, да с тем и уедет, и донесет, что всё хорошо нашел...
“Yes, but the Major’s in a fright; he’s been drunk since morning.”
— То-то, братцы, а майор-то струсил: ведь с утра пьян.
“And this evening he had two van-loads of things taken away; Fedka says so.”
— А вечером другую фуру везет. Федька сказывал.
“You may scrub a nigger, he’ll never be white. Is it the first time you’ve seen him drunk, hey?”
— Черного кобеля не отмоешь добела. Впервой, что ль, он пьян?
“No! It will be a devil of a shame if the General does nothing to him,” said the convicts, who began to get highly excited.
— Нет, это уж что же, если и генерал ничего не сделает! Нет, уж полно ихним дурачествам подражать! — волнуясь, говорят промеж себя арестанты.
The news of the arrival of the Inspector went through the prison. The prisoners went everywhere about the court-yard retailing the important fact. Some held their tongues and kept cool, trying to look important; some were really indifferent to it. Some of the convicts sat down on the steps of the doors to play the balalaïka, while some went on with their gossip. Some groups were singing in a drawling voice, but the whole court-yard was upset and excited generally.
Весть о ревизоре мигом разносится по острогу. По двору бродят люди и нетерпеливо передают друг другу известие. Другие нарочно молчат, сохраняя свое хладнокровие, и тем, видимо, стараются придать себе больше важности. Третьи остаются равнодушными. На казарменных крылечках рассаживаются арестанты с балалайками. Иные продолжают болтать. Другие затягивают песни, но вообще все в этот вечер в чрезвычайно возбужденном состоянии.
About nine o’clock they counted us, and quartered us in our barracks, which were closed for the night. A short summer night it was, so we were roused up at five o’clock in the morning, yet nobody had managed to sleep before eleven, for up to that hour there was conversation and all sort of movement was going on; sometimes, too, games of cards were made up, as in winter. The heat was intolerable, stifling. True, the open window let in some of the cool night air, but the convicts kept tossing themselves on their wooden beds as if delirious. Fleas countless. There were enough of them in winter; but when spring came they multiplied in proportions so formidable that I couldn’t believe it before I had to endure them. And as the summer went on the worse it was with them. I found out that one could get used to fleas; but for all that, the torment of them is so great that it throws you into a fever; even when you get slumber you quite feel it is not sleep, you are half delirious, and know it. At last, towards morning, when the enemy is tired and you are deliciously asleep in the freshness of the early hours, suddenly sounds the pitiless morning drum-call. How you curse as you hear them, those sharp, quick strokes; you cower in your semi-pelisse, and then--you can’t help it--comes the thought that it will be so to-morrow, the day after, for many, many years, till you are set at liberty. When will it come, this freedom, freedom? Where is it in this world? Where is it hiding? You have to get up, they are walking about you in all directions. The usual noisy row begins. The convicts dress, and hurry to their work. It’s true you have an hour you can spend in sleep at noon.
Часу в десятом у нас всех сосчитывали, загоняли по казармам и запирали на ночь. Ночи были короткие: будили в пятом часу утра, засыпали же все никак не раньше одиннадцати. До тех пор всегда, бывало, идет еще суетня, разговоры, а иногда, как и зимой, бывают и майданы. Ночью наступает нестерпимый жар и духота. Хоть и обдает ночным холодком из окна с поднятой рамой, но арестанты мечутся на своих нарах всю ночь, словно в бреду. Блохи кишат мириадами. Они водятся у нас и зимою, и в весьма достаточном количестве, но начиная с весны разводятся в таких размерах, о которых я хоть и слыхивал прежде, но, не испытав на деле, не хотел верить. И чем дальше к лету, тем злее и злее они становятся. Правда, к блохам можно привыкнуть, я сам испытал это; но все-таки это тяжело достается. До того, бывало, измучают, что лежишь, наконец, словно в лихорадочном жару, и сам чувствуешь, что не спишь, а только бредишь. Наконец, когда перед самым утром угомонятся наконец и блохи, словно замрут, и когда под утренним холодком как будто действительно сладко заснешь, — раздается вдруг безжалостный треск барабана у острожных ворот и начинается зоря. С проклятием слушаешь, закутываясь в полушубок, громкие, отчетливые звуки, словно считаешь их, а между тем сквозь сон лезет в голову нестерпимая мысль, что так будет и завтра, и послезавтра, и несколько лет сряду, вплоть до самой свободы. Да когда ж это, думаешь, эта свобода и где она? А между тем надо просыпаться; начинается обыденная ходьба, толкотня... Люди одеваются, спешат на работу. Правда, можно было заснуть с час еще в полдень.
What we had been told about the Inspector was really true. The reports were more confirmed every day; and at last it became certain that a General, high in office, was coming from Petersburg to inspect all Siberia, that he was already at Tobolsk. Every day we learned something fresh about it. These rumours came from the town. They told us that there was alarm in all quarters, and that everybody was making preparations to show himself in as favourable a light as might be. The authorities were organising receptions, balls, fêtes of every kind. Gangs of convicts were sent to level the ways in the fortress, smooth away hummocks in the ground, paint the palings and other wood-work, to plaster, do up, and generally repair everything that was conspicuous. Our prisoners perfectly well understood the object of this labour, and their discussions became all the more animated and excited. Their imaginations passed all bounds. They even set about formulating some demands to be set before the General on his arrival, but that did not prevent their going on with their quarrels and violent speeches. Our Major was on hot coals. He came continually to visit the jail, shouted, and threw himself angrily on the fellows more than usual, sent them to the guard-room and punishment for a mere nothing, and watched very severely over the cleanliness and good order of the barracks. Just then, there occurred a little event which did not at all painfully affect this officer as one might have expected, but, on the contrary, caused him a lively satisfaction. One of the convicts struck another with an awl right in the chest, in a place quite near the heart.
О ревизоре сказали правду. Слухи с каждым днем подтверждались всё более и более, и наконец все узнали уже наверно, что едет из Петербурга один важный генерал ревизовать всю Сибирь, что он уж приехал, что он уж в Тобольске. Каждый день новые слухи приходили в острог. Приходили вести и из города: слышно было, что все трусят, хлопочут, хотят товар лицом показать. Толковали, что у высшего начальства готовят приемы, балы, праздники. Арестантов высылали целыми кучами ровнять улицы в крепости, срывать кочки, подкрашивать заборы и столбики, подштукатуривать, подмазывать — одним словом, хотели в один миг всё исправить, что надо было лицом показать. Наши понимали очень хорошо это дело и всё горячее и задорнее толковали между собою. Фантазия их доходила до колоссальных размеров. Собирались даже показать претензию, когда генерал станет спрашивать о довольстве. А между тем спорили и бранились между собою. Плац-майор был в волнении. Чаще наезжал в острог, чаще кричал, чаще кидался на людей, чаще забирал народ в кордегардию и усиленно смотрел за чистотой и благообразием. —В это время, как нарочно, случилась в остроге одна маленькая историйка, которая, впрочем, вовсе не взволновала майора, как бы можно было ожидать, а, напротив, даже доставила ему удовольствие. Один арестант в драке пырнул другого шилом в грудь, почти под самое сердце.
The delinquent’s name was Lomof; the name the victim was known by in the jail was Gavrilka. He was one of those seasoned tramps I’ve spoken about earlier. Whether he had any other name, I don’t know; I never heard any attributed to him, except that one, Gavrilka.
Арестант, совершивший преступление, назывался Ломов; получившего рану звали у нас Гаврилкой; он был из закоренелых бродяг. Не помню, было ли у него другое прозвание; звали его у нас всегда Гаврилкой.
Lomof had been a peasant comfortably off in the Government of T----, and district of K----. There were five of them living together, two brothers Lomof, and three sons. They were quite rich peasants; the talk throughout the district was that they had more than 300,000 roubles in paper money. They worked at currying and tanning; but their chief business was usury, harbouring tramps, and receiving stolen goods; all sorts of petty irregular doings. Half the peasants of their district owed them money, and so were in their clutches. They passed for being intelligent and full of cunning, and gave themselves very great airs. A great personage of their province had stopped on his way once at the father Lomof’s house, and this official had taken a fancy to him, because of his hardy and unscrupulous talk. Then they took it in their heads they might do exactly as they pleased, and mixed themselves up more and more with illegal doings. Everybody had a grievance against them, and would like to have seen them a hundred feet under the ground; but they got bolder and bolder every day. They were not afraid of the local police or the district tribunals. At last fortune betrayed them; their ruin came, not out of their secret crimes, but from an accusation which was all calumny and falsehood. Ten versts from their hamlet they had a farm where six Kirghiz labourers, long since brought down by them to be no better than slaves, used to pass the autumn. One fine day these Kirghiz were found murdered. An inquiry was set on foot that lasted long, thanks to which no end of atrocious things were brought to light. The Lomofs were accused of having assassinated their workmen. They had themselves told their story to the convicts, all the jail knew it perfectly; they were suspected of owing a great deal of money to the Kirghiz, and, as they were full of greed and avarice in spite of their large fortunes, it was believed they had paid the debt by taking the lives of the poor fellows. While the inquiry and trial went on, their property melted away utterly. The father died, the sons were transported; one of these, with the uncle, was condemned to fifteen years of hard labour. Now, they were perfectly innocent of the crime imputed to them. One fine day Gavrilka, a thorough-paced rascal, known as a tramp, but of very gay and lively turn, avowed himself the author of the crime. As a matter of fact I don’t know whether he actually made this avowal himself, but what is sure is that the convicts held him to be the murderer of the Kirghiz. This Gavrilka, while still tramping about, had been mixed up in some way with the Lomofs (his confinement in one jail was for quite a short sentence, for desertion from the army and tramping). He had cut the throats of the Kirghiz--three other marauding fellows had been in it with him--in the hope of setting themselves up a bit with the plunder of the farm.
Ломов был из зажиточных т-х крестьян, К-ского уезда. Все Ломовы жили семьею: старик отец, три сына и дядя их, Ломов. Мужики они были богатые. Говорили по всей губернии, что у них было до трехсот тысяч ассигнациями капиталу. Они пахали, выделывали кожи, торговали, но более занимались ростовщичеством, укрывательством бродяг и краденого имущества и прочими художествами. Крестьяне на пол-уезда были у них в долгах, находились у них в кабале. Мужиками они слыли умными и хитрыми, но наконец зачванились, особенно когда одно очень важное лицо в тамошнем крае стало у них останавливаться по дороге, познакомился с стариком лично и полюбил его за сметливость и оборотливость. Они вдруг вздумали, что на них уж более нет управы, и стали всё сильнее и сильнее рисковать в разных беззаконных предприятиях. Все роптали на них; все желали им провалиться сквозь землю; но они задирали нос всё выше и выше. Исправники, заседатели стали им уже нипочем. Наконец они свихнулись и погибли, но не за худое, не за тайные преступления свои, а за напраслину. У них был верстах в десяти от деревни большой хутор, по-сибирски заимка. Там однажды проживало у них под осень человек шесть работников-киргизов, закабаленных с давнего времени. В одну ночь все эти киргизы-работники были перерезаны. Началось дело. Оно продолжалось долго. При деле раскрылось много других нехороших вещей. Ломовы были обвинены в умерщвлении своих работников. Сами они так рассказывали, и весь острог это знал: их заподозрили в том, что они слишком много задолжали работникам, а так как, несмотря на свое большое состояние, были скупы и жадны, то и перерезали киргизов, чтобы не платить им долгу. Во время следствия и суда всё состояние их пошло прахом. Старик умер. Дети были разосланы. Один из сыновей и его дядя попали в нашу каторгу на двенадцать лет. И что же? Они были совершенно невинны в смерти киргизов. Тут же в остроге объявился потом Гаврилка, известный плут и бродяга, малый веселый и бойкий, который брал всё это дело на себя. Не слыхал я, впрочем, признавался ль он в этом сам, но весь острог был убежден совершенно, что киргизы его рук не миновали. Гаврилка с Ломовым еще бродягой имел дело. Он пришел в острог на короткий срок, как беглый солдат и бродяга. Киргизов он зарезал вместе с тремя другими бродягами; они думали сильно поживиться и пограбить в заимке.
The Lomofs were no favourites with us, I really don’t know why. One of them, the nephew, was a sturdy fellow, intelligent and sociable; but his uncle, the one that struck Gavrilka with the awl, was a choleric, stupid rustic, always quarrelling with the convicts, who knocked him about like plaster. All the jail liked Gavrilka for his gaiety and good-humour. The Lomofs got to know, like the rest, that he was the man who committed the crime they were condemned for; but they never got into any quarrel with him. Gavrilka paid no attention whatever to them. The row with Uncle Lomof began about some disgusting girl they had quarrelled over. Gavrilka had boasted of the favour she had shown him. The peasant, mad with jealousy, ended by driving an awl into his chest. Although the Lomofs had been ruined by their trial and sentence, they passed in the jail for being very rich. They had money, a samovar, and drank tea. Our Major knew all about it, and hated the two Lomofs, sparing them no vexation. The victims of his hate explained it by a desire to have them grease his palm well, but they could not, or would not, bring themselves to do it.
Ломовых у нас не любили, не знаю за что. Один из них, племянник, был молодец, умный малый и уживчивого характера; но дядя его, пырнувший Гаврилку шилом, был глупый и вздорный мужик. Он со многими еще допрежь того ссорился, и его порядочно бивали. Гаврилку все любили за веселый и складный характер. Хоть Ломовы и знали, что он преступник, и они за его дело пришли, но с ним не ссорились; никогда, впрочем, и не сходились; да и он не обращал на них никакого внимания. И вдруг вышла ссора у него с дядей Ломовым за одну противнейшую девку. Гаврилка стал хвалиться ее благосклонностью; мужик стал ревновать и в один прекрасный полдень пырнул его шилом. Ломовы хоть и разорились под судом, но жили в остроге богачами. У них, видимо, были деньги. Они держали самовар, пили чай. Наш майор знал об этом и ненавидел обоих Ломовых до последней крайности. Он видимо для всех придирался к ним и вообще добирался до них. Ломовы объясняли это майорским желанием взять с них взятку. Но взятки они не давали.
If Uncle Lomof had struck his awl one hair’s breadth further in Gavrilka’s breast he would certainly have killed him; as it was, the wound did not much signify. The affair was reported to the Major. I think I see him now as he came up out of breath, but with visible satisfaction. He addressed Gavrilka in an affable, fatherly way:
Конечно, если б Ломов хоть немного дальше просунул шило, он убил бы Гаврилку. Но дело кончилось решительно только одной царапиной. Доложили майору. Я помню, как он прискакал, запыхавшись и, видимо, довольный. Он удивительно ласково, точно с родным сыном, обошелся с Гаврилкой.
“Tell me, lad, can you walk to the hospital or must they carry you there? No, I think it will be better to have a horse; let them put a horse to this moment!” he cried out to the sub-officer with a gasp.
— Что, дружок, можешь в госпиталь так дойти али нет? Нет, уж лучше ему лошадь запречь. Запречь сейчас лошадь! — закричал он впопыхах унтер-офицеру.
“But I don’t feel it at all, your worship; he’s only given me a bit of a prick, your worship.”
— Да я, ваше высокоблагородие, ничего не чувствую. Он только слегка поколол, ваше высокоблагородие.
“You don’t know, my dear fellow, you don’t know; you’ll see. A nasty place he’s struck you in. All depends upon the place. He has given it you just below the heart, the scoundrel. Wait, wait!” he howled to Lomof. “I’ve got you tight; take him to the guard-house.”
— Ты не знаешь, ты не знаешь, мой милый; вот увидишь... Место опасное; всё от места зависит; под самое сердце угодил, разбойник! А тебя, тебя, — заревел он, обращаясь к Ломову, — ну, теперь я до тебя доберусь!.. В кордегардию!
He kept his promise. Lomof was tried, and, though the wound was slight, there was plainly malice aforethought; his sentence of hard labour was extended for several years, and they gave him a thousand strokes with the rod. The Major was delighted.
И действительно добрался. Ломова судили, и хоть рана оказалась самым легким поколом, но намерение было очевидное. Преступнику набавили рабочего сроку и провели сквозь тысячу. Майор был совершенно доволен...
The Inspector arrived at last.
Наконец прибыл и ревизор.
The day after he reached the town, he came to the convict establishment to make his inspection. It was a regular fête-day. For some days everything had been brilliantly clean, washed with great precision. The convicts were all just shaven, their linen quite white and without a stain. (According to the regulations, they wore in summer waistcoats and pantaloons of canvas. Every one had a round black piece sown in at the back, eight centimetres in diameter.) For a whole hour the prisoners had been drilled as to what they should answer, the very words to be used, particularly if the high functionary should take any notice of them. There had been even regular rehearsals. The Major seemed to have lost his head. An hour before the coming in of the Inspector, all the convicts were at their posts, as stiff as statues, with their little fingers on the seams of their pantaloons. At last, just about one o’clock the Inspector made his entry. He was a General, with a most self-sufficing bearing, so much so, that the mere sight of it must have sent a tremor into the hearts of all the officials of West Siberia. He came in with a stern and majestic air, followed by a crowd of Generals and Colonels doing service in our town. There was a civilian, too, of high stature and regular features, in frock-coat and shoes. This personage bore himself very independently and airily, and the General addressed him every moment with exquisite politeness. This civilian also had come from Petersburg. All the convicts were terribly curious as to who he could be, such an important General showing him such deference? We learned who he was and what his office later, but he was a good deal talked about before we knew. Our Major, all spick and span, with orange-coloured collar, made no too favourable impression upon the General; the blood-shot eyes and fiery rubicund complexion plainly told their own story. Out of respect for his superior he had taken off his spectacles, and stood some way off, as straight as a dart, in feverish expectation that something would be asked of him, that he might run and carry out His Excellency’s wishes; but no particular need of his services seemed to be felt. The General went all through the barracks without saying a word, threw a glance into the kitchen, where he tasted the sour cabbage soup. They pointed me out to him, telling him that I was an ex-nobleman, who had done this, that, and the other.
На второй же день по прибытии в город он приехал и к нам в острог. Дело было в праздник. Еще за несколько дней у нас было всё вымыто, выглажено, вылизано. Арестанты выбриты заново. Платье на них было белое, чистое. Летом все ходили, по положению, в полотняных белых куртках и панталонах. На спине у каждого был вшит черный круг, вершка два в диаметре. Целый час учили арестантов, как отвечать, если на случай высокое лицо поздоровается. Производились репетиции. Майор суетился как угорелый. За час до появления генерала все стояли по своим местам как истуканы и держали руки по швам. Наконец в час пополудни генерал приехал. Это был важный генерал, такой важный, что, кажется, все начальственные сердца должны были дрогнуть по всей Западной Сибири с его прибытием. Он вошел сурово и величаво; за ним ввалилась большая свита сопровождавшего его местного начальства; несколько генералов, полковников. Был один штатский, высокий и красивый господин во фраке и башмаках, приехавший тоже из Петербурга и державший себя чрезвычайно непринужденно и независимо. Генерал часто обращался к нему, и весьма вежливо. Это необыкновенно заинтересовало арестантов: штатский, а такой почет, и еще от такого генерала! Впоследствии узнали его фамилию и кто он такой, но толков было множество. Наш майор, затянутый, с оранжевым воротником, с налитыми кровью глазами, с багровым угреватым лицом, кажется, не произвел на генерала особенно приятного впечатления. Из особенного уважения к высокому посетителю он был без очков. Он стоял поодаль, вытянутый в струнку, и всем существом своим лихорадочно выжидал мгновения на что-нибудь понадобиться, чтоб лететь исполнять желания его превосходительства. Но он ни на что не понадобился. Молча обошел генерал казармы, заглянул и на кухню, кажется, попробовал щей. Ему указали меня: так и так, дескать, из дворян.
“Ah!” answered the General. “And how does he conduct himself?”
— А! — отвечал генерал. — А как он теперь ведет себя?
“Satisfactorily for the time being, your Excellency, satisfactorily.”
— Покамест удовлетворительно, ваше превосходительство, — отвечали ему.
The General nodded, and left the jail in a couple of minutes more. The convicts were dazzled and disappointed, and did not know what to be at. As to laying complaints against the Major, that was quite over, could not be thought of. He had, no doubt, been quite well assured as to this beforehand.
Генерал кивнул головою и минуты через две вышел из острога. Арестанты, конечно, были ослеплены и озадачены, но все-таки остались в некотором недоумении. Ни о какой претензии на майора, разумеется, не могло быть и речи. Да и майор был совершенно в этом уверен еще заранее.