A little while after the Major resigned, our prison was subjected to a thorough reorganization. The “hard labour” hitherto inflicted, and the other regulations, were abolished, and the place put upon the footing of the military convict establishments of Russia. As a result of this, prisoners of the second category were no longer sent there; this class was, for the future, to be composed of prisoners who were regarded as still on the military footing, that is to say, men who, in spite of sentence, did not forfeit for ever their civic status. They were soldiers still, but had undergone corporal punishment; they were sentenced for comparatively short periods, six years at most; when they had served their time, or in case of pardon, they went into the ranks again, as before. Men guilty of a second offence were sentenced to twenty years of imprisonment. Up to the time I speak of, we had a section of soldier-prisoners among us, but only because they did not know where else to dispose of them. Now the place was to be occupied by soldiers exclusively. As to the civilian convicts, who were stripped of all civic rights, branded, cropped, and shaven, these were to remain in the fortress to finish their time; but as no fresh prisoners of this class were to come in, and those there would get their discharge successively, at the end of ten years there would be no civilian convicts left in the place, according to the arrangements. The line of division between the classes of prisoners there was maintained; from time to time there came in other military criminals of high position, sent to our place for security, before being forwarded to Eastern Siberia, for the more aggravated penalties that awaited them there. There was no change in our general way of life. The work we had to do and the discipline observed were the same as before; but the administrative system was entirely altered, and made more complex. An officer, commandant of companies, was assigned to be at the head of the prison; he had under his orders four subaltern officers who mounted guard by turns. The “invalids” were superseded by twelve non-commissioned officers, and an arsenal superintendent. The convicts were divided into sections of ten, and corporals chosen among them; the power of these over the others was, as may be supposed, nominal. As might be expected, Akim Akimitch got this promotion. All these new arrangements were confided to the Governor to carry out, who remained in superior command over the whole establishment. The changes did not go further than this. At first the convicts were not a little excited by this movement, and discussed their new guardians a good deal among themselves, trying to make out what sort of fellows they were; but when they saw that everything went on pretty much as usual they quieted down, and things resumed their ordinary course. We had got rid of the Major, and that was something; everybody took fresh breath and fresh courage. The fear that was in all hearts grew less; we had some assurance that in case of need we could go to our superiors and lodge our complaint, and that a man could not be punished without cause, and would not, unless by mistake. Brandy was brought in as before, although we had subaltern officers now where “invalids” were before. These subalterns were all worthy, careful men, who knew their place and business. There were some among them who had the idea that they might give themselves grand airs, and treat us like common soldiers, but they soon gave it up and behaved like the others. Those who did not seem to be well able to get into their heads what the ways of our prison really were, had sharp lessons about it from the convicts themselves, which led to some lively scenes. One sub-officer was confronted with brandy, which was of course too much for him; when he was sober again we had a little explanation with him; we pointed out that he had been drinking with the prisoners, and that, accordingly, etc. etc.; he became quite tractable. The end of it was that the subalterns closed their eyes to the brandy business. They went to market for us, just as the invalids used to, and brought the prisoners white bread, meat, anything that could be got in without too much risk. So I never could understand why they had gone to the trouble of turning the place into a military prison. The change was made two years before I left the place; I had two years to bear of it still. I see little use in recording all I saw and went through later at the convict establishment day by day. If I were to tell it all, all the daily and hourly occurrences, I might write twice or thrice as many chapters as this book ought to contain, but I should simply tire the reader and myself. Substantially all that I might write has been already embodied in the narrative as it stands so far; and the reader has had the opportunity of getting a tolerable idea of what the life of a convict of the second class really was. My wish has been to portray the state of things at the establishment, and as it affected myself, accurately and yet forcibly; whether I have done so others must judge. I cannot pronounce upon my own work, but I think I may well draw it to a close; as I move among these recollections of a dreadful past, the old suffering comes up again and all but strangles me. Besides, I cannot be sure of my memory as to all I saw in these last years, for the faculty seems blunted as regards the later compared with the earlier period of my imprisonment, there is a good deal I am sure I have quite forgotten. But I remember only too well how very, very slow these last two years were, how very sad, how the days seemed as if they never would come to evening, something like water falling drop by drop. I remember, too, that I was filled with a mighty longing for my resurrection from that grave which gave me strength to bear up, to wait, and to hope. And so I got to be hardened and enduring; I lived on expectation, I counted every passing day; if there were a thousand more of them to pass at the prison I found satisfaction in thinking that one of them was gone, and only nine hundred and ninety-nine to come. I remember, too, that though I had round me a hundred persons in like case, I felt myself more and more solitary, and though the solitude was awful I came to love it. Isolated thus among the convict-crowd I went over all my earlier life, analysing its events and thoughts minutely; I passed my former doings in review, and sometimes was pitiless in condemnation of myself; sometimes I went so far as to be grateful to fate for the privilege of such loneliness, for only that could have caused me so severely to scrutinise my past, so searchingly to examine its inner and outer life. What strong and strange new germs of hope came in those memorable hours up in my soul! I weighed and decided all sorts of issues, I entered into a compact with myself to avoid the errors of former years, and the rocks on which I had been wrecked; I laid down a programme for my future, and vowed that I would stick to it; I had a sort of blind and complete conviction that, once away from that place, I should be able to carry out everything I made my mind up to; I looked for my freedom with transports of eager desire; I wanted to try my strength in a renewed struggle with life; sometimes I was clutched, as by fangs, by an impatience which rose to fever heat. It is painful to go back to these things, most painful; nobody, I know, can care much about it at all except myself; but I write because I think people will understand, and because there are those who have been, those who yet will be, like myself, condemned, imprisoned, cut off from life, in the flower of their age, and in the full possession of all their strength.
Вскоре после смены нашего плац-майора случились коренные изменения в нашем остроге. Каторгу уничтожили и вместо нее основали арестантскую роту военного ведомства, на основании российских арестантских рот. Это значило, что уже ссыльных каторжных второго разряда в наш острог больше не приводили. Начал же он заселяться с сей поры единственно только арестантами военного ведомства, стало быть, людьми, не лишенными прав состояния, теми же солдатами, как и все солдаты, только наказанными, приходившими на короткие сроки (до шести лет наибольше) и по выходе из острога поступавшими опять в свои батальоны рядовыми, какими были они прежде. Впрочем, возвращавшиеся в острог по вторичным преступлениям наказывались, как и прежде, двадцатилетним сроком. У нас, впрочем, и до этой перемены было отделение арестантов военного разряда, но они жили с нами потому, что им не было другого места. Теперь же весь острог стал этим военным разрядом. Само собою разумеется, что прежние каторжные, настоящие гражданские каторжные, лишенные всех своих прав, клейменые и обритые вдоль головы, остались при остроге до окончания их полных сроков; новых не приходило, а оставшиеся помаленьку отживали сроки и уходили, так что лет через десять в нашем остроге не могло остаться ни одного каторжного. Особое отделение тоже осталось при остроге, и в него всё еще от времени до времени присылались тяжкие преступники военного ведомства, впредь до открытия в Сибири самых тяжелых каторжных работ. Таким образом, для нас жизнь продолжалась в сущности по-прежнему: то же содержание, та же работа и почти те же порядки, только начальство изменилось и усложнилось. Назначен был штаб-офицер, командир роты и, сверх того, четыре обер-офицера, дежуривших поочередно по острогу. Уничтожены были тоже инвалиды; вместо них учреждены двенадцать унтер-офицеров и каптенармус. Завелись разделы по десяткам, завелись ефрейтора из самих арестантов, номинально разумеется, и уж само собою Аким Акимыч тотчас же оказался ефрейтором. Всё это новое учреждение и весь острог со всеми его чинами и арестантами по-прежнему остались в ведомстве коменданта как высшего начальника. Вот и всё, что произошло. Разумеется, арестанты сначала очень волновались, толковали, угадывали и раскусывали новых начальников; но когда увидели, что в сущности всё осталось по-прежнему, тотчас же успокоились, и жизнь наша пошла по-старому. Но главное то, что все были избавлены от прежнего майора; все как бы отдохнули и ободрились. Исчез запуганный вид; всяк знал теперь, что в случае нужды мог объясняться с начальником, что правого разве по ошибке накажут вместо виновного. Даже вино продолжало продаваться у нас точно так же и на тех же основаниях, как и прежде, несмотря на то что вместо прежних инвалидов настали унтер-офицеры. Эти унтер-офицеры оказались большею частью людьми порядочными и смышлеными, понимающими свое положение. Иные из них, впрочем, выказывали вначале поползновение куражиться и, конечно по неопытности, думали обращаться с арестантами, как с солдатами. Но скоро и эти поняли, в чем дело. Другим же, слишком долго не понимавшим, доказали уж сущность дела сами арестанты. Бывали довольно резкие столкновения: например, соблазнят, напоят унтер-офицера да после того и доложат ему, по-свойски разумеется, что он пил вместе с ними, а следственно... Кончилось тем, что унтер-офицеры равнодушно смотрели или, лучше, старались не смотреть, как проносят пузыри и продают водку. Мало того: как и прежние инвалиды, они ходили на базар и приносили арестантам калачей, говядину и всё прочее, то есть такое, за что могли взяться без большого зазору. Для чего это всё так переменилось, для чего завели арестантскую роту, этого уж я не знаю. Случилось уже это в последние годы моей каторги. Но два года еще суждено мне было прожить при этих новых порядках... Записывать ли всю жизнь, все мои годы в остроге? Не думаю. Если писать по порядку, кряду, всё, что случилось и что я видел и испытал в эти годы, можно бы, разумеется, еще написать втрое, вчетверо больше глав, чем до сих пор написано. Но такое описание поневоле станет наконец слишком однообразно. Все приключения выйдут слишком в одном и том же тоне, особенно если читатель уже успел, по тем главам, которые написаны, составить себе хоть несколько удовлетворительное понятие о каторжной жизни второго разряда. Мне хотелось представить весь наш острог и всё, что я прожил в эти годы, в одной наглядной и яркой картине. Достиг ли я этой цели, не знаю. Да отчасти и не мне судить об этом. Но я убежден, что на этом можно и кончить. К тому же меня самого берет иногда тоска при этих воспоминаниях. Да вряд ли я и могу всё припомнить. Дальнейшие годы как-то стерлись в моей памяти. Многие обстоятельства, я убежден в этом, совсем забыты мною. Я помню, например, что все эти годы, в сущности один на другой так похожие, проходили вяло, тоскливо. Помню, что эти долгие, скучные дни были так однообразны, точно вода после дождя капала с крыши по капле. Помню, что одно только страстное желание воскресенья, обновления, новой жизни укрепило меня ждать и надеяться. И я наконец скрепился: я ждал, я отсчитывал каждый день и, несмотря на то что оставалось их тысячу, с наслаждением отсчитывал по одному, провожал, хоронил его и с наступлением другого дня рад был, что остается уже не тысяча дней, а девятьсот девяносто девять. Помню, что во всё это время, несмотря на сотни товарищей, я был в страшном уединении, и я полюбил наконец это уединение. Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь мою, перебирал всё до последних мелочей, вдумывался в мое прошедшее, судил себя один неумолимо и строго и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде. Я начертал себе программу всего будущего и положил твердо следовать ей. Во мне возродилась слепая вера, что я все это исполню и могу исполнить... Я ждал, я звал поскорее свободу; я хотел испробовать себя вновь, на новой борьбе. Порой захватывало меня судорожное нетерпение... Но мне больно вспоминать теперь о тогдашнем настроении души моей. Конечно, всё это одного только меня касается... Но я оттого и записал это, что, мне кажется, всякий это поймет, потому что со всяким то же самое должно случиться, если он попадет в тюрьму на срок, в цвете лет и сил.
But all this is useless. Let me end my memoirs with a narrative of something interesting, for I must not close them too abruptly.
Но что об этом!.. Лучше расскажу еще что-нибудь, чтоб уж не кончить слишком резким отрубом.
What shall it be? Well, it may occur to some to ask whether it was quite impossible to escape from the jail, and if during the time I spent there no attempt of the kind was made. I have already said that a prisoner who has got through two or three years thinks a good deal of it, and, as a rule, concludes that it is best to finish his time without running more risks, so that he may get his settlement, on the land or otherwise, when set at liberty. But those who reckon in this way are convicts sentenced for comparatively short times; those who have many years to serve are always ready to run some chances. For all that the attempts at escape were quite infrequent. Whether that was attributable to the want of spirit in the convicts, the severity of the military discipline enforced, or, after all, to the situation of the town, little favourable to escapes, for it was in the midst of the open steppe, I really cannot say. All these motives no doubt contributed to give pause. It was difficult enough to get out of the prison at all; in my time two convicts tried it; they were criminals of importance.
Мне пришло в голову, что, пожалуй, кто-нибудь спросит: неужели из каторги нельзя было никому убежать и во все эти года никто у нас не бежал? Я писал уже, что арестант, пробывший два-три года в остроге, начинает уже ценить эти годы и невольно приходит к расчету, что лучше дожить остальное без хлопот, без опасностей и выйти наконец законным образом на поселение. Но такой расчет помещается только в голове арестанта, присланного не на долгий срок. Долголетний, пожалуй бы, и готов рискнуть... Но у нас как-то этого не делалось. Не знаю, трусили ль очень, присмотр ли был особенно строгий, военный, местность ли нашего города во многом не благоприятствовала (степная, открытая) — трудно сказать. Я думаю, все эти причины имели свое влияние. Действительно, убежать от нас было трудновато. А между тем и при мне случилось одно такое дело: двое рискнули, и даже из самых важных преступников...
When our Major had been got rid of, A--v, the spy, was quite alone with nobody to back him up. He was still quite young, but his character grew in force with every year; he was a bold, self-asserting fellow, of considerable intelligence. I think if they had set him at liberty he would have gone on spying and getting money in every sort of shameful way, but I don’t think he would have let himself be caught again; he would have turned his experiences as a convict to far too much good for that. One trick he practised was that of forging passports, at least so I heard from some of the convicts. I think this fellow was ready to risk everything for a change in his position. Circumstances gave me the opportunity of getting to the bottom of this man’s disposition and seeing how ugly it was; he was simply revolting in his cold, deep wickedness, and my disgust with him was more than I could get over. I do believe that if he wanted a drink of brandy, and could only have got it by killing some one, he would not have hesitated one moment if it was pretty certain the crime would not come out. He had learned there, in that jail, to look on everything in the coolest calculating way. It was on him that the choice of Koulikoff--of the special section--fell, as we are to see.
После смены майора А—в (тот, который шпионил ему на острог) остался совершенно один, без протекции. Он был еще очень молодой человек, но характер его укреплялся и устанавливался с летами. Вообще это был человек дерзкий, решительный и даже очень смышленый. Он хоть бы и продолжал шпионить и промышлять разными подземными способами, если б ему дали свободу, но уж не попался бы теперь так глупо и нерасчетливо, как прежде, поплатившись за свою глупость ссылкой. Он упражнялся у нас отчасти и в фальшивых паспортах. Не говорю, впрочем, утвердительно. Так слышал я от наших арестантов. Говорили, что он работал в этом роде, еще когда ходил к плац-майору на кухню, и, разумеется, извлек из этого посильный доход. Одним словом, он, кажется, мог решиться на всё, чтоб переменить свою участь. Я имел случай отчасти узнать его душу: цинизм его доходил до возмутительной дерзости, до самой холодной насмешки и возбуждал непреодолимое отвращение. Мне кажется, если б ему очень захотелось выпить шкалик вина и если б шкалик можно было получить не иначе, как зарезав кого-нибудь, то он бы непременно зарезал, если б только это можно было сделать втихомолку, чтоб никто не узнал. В остроге он научился расчету. Вот на этого-то человека и обратил свое внимание особого отделения арестант Куликов.
I have spoken before of Koulikoff. He was no longer young, but full of ardour, life, and vigour, and endowed with extraordinary faculties. He felt his strength, and wanted still to have a life of his own; there are some men who long to live in a rich, abounding life, even when old age has got hold of them. I should have been a good deal surprised if Koulikoff had not tried to escape; but he did. Which of the two, Koulikoff and A--v, had the greater influence over the other I really cannot say; they were a goodly couple, and suited each other to a hair, so they soon became as thick as possible. I fancy that Koulikoff reckoned on A--v to forge a passport for him; besides, the latter was of the noble class, belonged to good society, a circumstance out of which a good deal could be made if they managed to get back into Russia. Heaven only knows what compacts they made, or what plans and hopes they formed; if they got as far as Russia they would at all events leave behind them Siberia and vagabondage. Koulikoff was a versatile man, capable of playing many a part on the stage of life, and had plenty of ability to go upon, whatever direction his efforts took. To such persons the jail is strangulation and suffocation. So the two set about plotting their escape.
Я уже говорил о Куликове. Человек он был немолодой, но страстный, живучий, сильный, с чрезвычайными и разнообразными способностями. В нем была сила, и ему еще хотелось пожить; таким людям до самой глубокой старости всё еще хочется жить. И если б я стал дивиться, отчего у нас не бегут, то, разумеется, подивился бы на первого Куликова. Но Куликов решился. Кто на кого из них имел больше влияния: А—в ли на Куликова, или Куликов на А—ва? — не знаю, но оба друг друга стоили и для этого дела были люди взаимно подходящие. Они сдружились. Мне кажется, Куликов рассчитывал, что А—в приготовит паспорты. А—в был из дворян, был хорошего общества — это сулило некоторое разнообразие в будущих приключениях, только бы добраться до России. Кто знает, как они сговорились и какие у них были надежды; но, уж верно, надежды их выходили из обыкновенной рутины сибирского бродяжничества. Куликов был от природы актер, мог выбирать многие и разнообразные роли в жизни; мог на многое надеяться, по крайней мере на разнообразие. Таких людей должен был давить острог. Они сговорились бежать.
But to get away without a soldier to act as escort was impossible; so a soldier had to be won. In one of the battalions stationed at our fortress was a Pole of middle life--an energetic fellow worthy of a better fate--serious, courageous. When he arrived first in Siberia, quite young, he had deserted, for he could not stand his sufferings from nostalgia. He was captured and whipped. During two years he formed part of the disciplinary companies to which offenders are sent; then he rejoined his battalion, and, showing himself zealous in the service, had been rewarded by promotion to the rank of corporal. He had a good deal of self-love, and spoke like a man who had no small conceit of himself. I took particular notice of the man sometimes when he was among the soldiers who had charge of us, for the Poles had spoken to me about him; and I got the idea that his longing for his native country had taken the form of a chill, fixed, deadly hatred for those who kept him away from it. He was the sort of man to stick at nothing, and Koulikoff showed that his scent was good, when he pitched on this man to be an accomplice in his flight. This corporal’s name was Kohler. Koulikoff and he settled their plans and fixed the day. It was the month of June, the hottest of the year. The climate of our town and neighbourhood was pretty equable, especially in summer, which is a very good thing for tramps and vagabonds. To make off far after leaving the fortress was quite out of the question, it being situated on rising ground and in uncovered country, for though surrounded by woods, these are a considerable distance away. A disguise was indispensable, and to procure it they must manage to get into the outskirts of the town, where Koulikoff had taken care some time before to prepare a den of some sort. I don’t know whether his worthy friends in that part of the town were in the secret. It may be presumed they were, though there is no evidence. That year, however, a young woman who led a gay life and was very pretty, settled down in a nook of that same part of the city, near the county. This young person attracted a good deal of notice, and her career promised to be something quite remarkable; her nickname was “Fire and Flame.” I think that she and the fugitives concerted the plans of escape together, for Koulikoff had lavished a good deal of attention and money on her for more than a year. When the gangs were formed each morning, the two fellows, Koulikoff and A--v, managed to get themselves sent out with the convict Chilkin, whose trade was that of stove-maker and plasterer, to do up the empty barracks when the soldiers went into camp. A--v and Koulikoff were to help in carrying the necessary materials. Kohler got himself put into the escort on the occasion; as the rules required three soldiers to act as escort for two prisoners, they gave him a young recruit whom he was doing corporal’s duty upon, drilling and training him. Our fugitives must have exercised a great deal of influence over Kohler to deceive him, to cast his lot in with them, serious, intelligent, and reflective man as he was, with so few more years of service to pass in the army.
Но без конвойного бежать было невозможно. Надо было подговорить с собой вместе конвойного. В одном из батальонов, стоявших в крепости, служил один поляк, энергический человек и, может быть, достойный лучшей участи, человек уже пожилой, молодцеватый, серьезный. Смолоду, только что придя на службу в Сибирь, он бежал от глубокой тоски по родине. Его поймали, наказали и года два продержали в арестантских ротах. Когда его поворотили опять в солдаты, он одумался и стал служить ревностно, изо всех сил. За отличие его сделали ефрейтором. Это был человек с честолюбием, самонадеянный и знавший себе цену. Он так и смотрел, так и говорил, как знающий себе цену. Я несколько раз в эти годы встречал его между нашими конвойными. Мне кое-что говорили о нем и поляки. Мне показалось, что прежняя тоска обратилась в нем в ненависть, скрытую, глухую, всегдашнюю. Этот человек мог решиться на всё, и Куликов не ошибся, выбрав его товарищем. Фамилия его была Коллер. Они сговорились и назначили день. Это было в июне месяце, в жаркие дни. Климат в этом городе довольно ровный; летом погода стоит постоянная, горячая: а это и на руку бродяге. Разумеется, они никак не могли пуститься прямо с места, из крепости: весь город стоит на юру, открытый со всех сторон. Кругом на довольно далекое пространство нет леса. Надо было переодеться в обывательский костюм, а для этого сначала пробраться в форштадт, где у Куликова издавна был притон. Не знаю, были ли форштадтские благоприятели их в полном секрете. Надо полагать, что были, хотя потом, при деле, это не совсем объяснилось. В этот год в одном углу форштадта только что начинала свое поприще одна молодая и весьма пригожая девица, по прозвищу Ванька-Танька, подававшая большие надежды и отчасти осуществившая их впоследствии. Звали ее тоже: огонь. Кажется, и она тут принимала некоторое участие. Куликов разорялся на нее уже целый год. Наши молодцы вышли утром на разводку и ловко устроили так, что их отправили с арестантом Шилкиным, печником и штукатурщиком, штукатурить батальонные пустые казармы, из которых солдаты давно уже вышли в лагери. А—в и Куликов отправились с ним в качестве подносчиков. Коллер подвернулся в конвойные, а так как за троими требовалось двух конвойных, то Коллеру, как старому служивому и ефрейтору, охотно поручили молодого рекрутика в видах наставления и обучения его конвойному делу. Стало быть, имели же наши беглецы сильнейшее влияние на Коллера и поверил же он им, когда после долголетней и удачной в последние годы службы он, человек умный, солидный, расчетливый, решился за ними следовать.
They arrived at the barracks about six o’clock in the morning; there was nobody with them. After having worked about an hour, Koulikoff and A--v told Chilkin that they were going to the workshop to see some one, and fetch a tool they wanted. They had to go carefully to work with Chilkin, and speak in as natural a tone as they could. The man was from Moscow, by trade a stove-maker, sharp and cunning, keen-sighted, not talkative, fragile in appearance, with little flesh on his bones. He was the sort of person who might have been expected to pass his life in honest working dress, in some Moscow shop, yet here he was in the “special section,” after many wanderings and transfers among the most formidable military criminals; so fate had ordered. What had he done to deserve such severe punishment? I had not the least idea; he never showed the least resentment or sour feeling, and went on in a quiet, inoffensive way; now and then he got as drunk as a lord; but, apart from that, his conduct was perfectly good. Of course he was not in the secret, so he had to be thrown off the scent. Koulikoff told him, with a wink, that they were going to get some brandy, which had been hidden the day before in the workshop, which suited Chilkin’s book perfectly; he had not the least notion of what was up, and remained alone with the young recruit, while Koulikoff, A--v, and Kohler betook themselves to the suburbs of the town.
Они пришли в казармы. Было часов шесть утра. Кроме их, никого не было. Поработав с час, Куликов и А—в сказали Шилкину, что пойдут в мастерскую, во-первых, чтоб повидать кого-то, а во-вторых, кстати уж и захватят какой-то инструмент, который оказался в недостаче. С Шилкиным надо было вести дело хитро, то есть как можно натуральнее. Он был москвич, печник по ремеслу, из московских мещан, хитрый, пронырливый, умный, малоречивый. Наружностью он был щедушный и испитой. Ему бы век ходить в жилетке и халате, по-московски, но судьба сделала иначе, и после долгих странствий он засел у нас навсегда в особом отделении, то есть в разряде самых страшных военных преступников. Чем он заслужил такую карьеру, не знаю; но особенного недовольства в нем никогда не замечалось; вел он себя смирно и ровно; иногда только напивался как сапожник, но вел себя и тут хорошо. В секрете, разумеется, он не был, а глаза у него были зоркие. Само собою, что Куликов мигнул ему, что они идут за вином, которое припасено в мастерской еще со вчерашнего дня. Это тронуло Шилкина; он расстался с ними без всяких подозрений и остался с одним рекрутиком, а Куликов, А—в и Коллер отправились в форштадт.
Half-an-hour passed; the men did not come back. Chilkin began to think, and the truth dawned upon him. He remembered that Koulikoff had not seemed at all like himself, that he had seen him whispering and winking to A--v; he was sure of that, and the whole thing seemed suspicious to him. Kohler’s behaviour had struck him, too; when he went off with the two convicts, the corporal had given the recruit orders what he was to do in his absence, which he had never known him do before. The more Chilkin thought over the matter the less he liked it. Time went on; the convicts did not return; his anxiety was great; for he saw that the authorities would suspect him of connivance with the fugitives, so that his own skin was in danger. If he made any delay in giving information of what had occurred, suspicion of himself would grow into conviction that he knew what the men intended when they left him, and he would be dealt with as their accomplice. There was no time to lose. It came into his mind, then, that Koulikoff and A--v had become markedly intimate for some time, and that they had been often seen laying their heads together behind the barracks, by themselves. He remembered, too, that he had more than once fancied that they were up to something together. He looked attentively at the soldier with him as escort; the fellow was yawning, leaning on his gun, and scratching his nose in the most innocent manner imaginable; so Chilkin did not think it necessary to speak of his anxieties to this man: he told him simply to come with him to the engineers’ workshops. His object was to ask if anybody there had seen his companions; but nobody there had, so Chilkin’s suspicions grew stronger and stronger. If only he could think that they had gone to get drunk and have a spree in the outskirts of the town, as Koulikoff often did. No, thought Chilkin, that was not so. They would have told him, for there was no need to make a mystery of that. Chilkin left his work, and went straight back to the jail.
Прошло полчаса; отсутствующие не возвращались, и вдруг, спохватившись, Шилкин начал задумываться. Парень прошел сквозь медные трубы. Начал он припоминать: Куликов был как-то особенно настроен, А—в два раза как будто с ним пошептался, по крайней мере Куликов мигнул ему раза два, он это видел; теперь он это всё помнит. В Коллере тоже что-то замечалось: по крайней мере, уходя с ними, он начал читать наставления рекрутику, как вести себя в его отсутствие, а это было как-то не совсем естественно, по крайней мере от Коллера. Одним словом, чем дальше припоминал Шилкин, тем подозрительнее он становился. Время между тем шло, они не возвращались, и беспокойство его достигло крайних пределов. Он очень хорошо понимал, сколько он рисковал в этом деле: на него могли обратиться подозрения начальства. Могли подумать, что он отпустил товарищей зазнамо, по взаимному соглашению, и, если б он промедлил объявить об исчезновении Куликова и А—ва, подозрения эти получили бы еще более вероятия. Времени терять было нечего. Тут он вспомнил, что в последнее время Куликов и А—в были как-то особенно близки между собою, часто шептались, часто ходили за казармами, вдали от всех глаз. Вспомнил он, что и тогда уж что-то подумал про них... Пытливо поглядел он на своего конвойного: тот зевал, облокотясь на ружье, и невиннейшим образом прочищал пальцем свой нос, так что Шилкин и не удостоил сообщить ему своих мыслей, а просто-запросто сказал ему, чтоб он следовал за ним в инженерную мастерскую. В мастерской надо было спросить, не приходили ль они туда? Но оказалось, что там их никто не видал. Все сомнения Шилкина рассеялись: «Если б они просто пошли попить да погулять в форштадт, что иногда делал Куликов, — думал Шилкин, — то даже и этого тут быть не могло. Они бы сказались ему, потому этого не стоило бы от него таить». Шилкин бросил работу и, не заходя в казарму, отправился прямо в острог.
It was about nine o’clock when he reached the sergeant-major, to whom he mentioned his suspicions. That officer was frightened, and at first could not believe there was anything in it all. Chilkin had, in fact, expressed no more than a vague misgiving that all was not as it should be. The sergeant-major ran to the Major, who in his turn ran to the Governor. In a quarter-of-an-hour all necessary measures were taken. The Governor-General was communicated with. As the convicts in question were persons of importance, it might be expected that the matter would be seriously viewed at St. Petersburg. A--v was classed among political prisoners, by a somewhat random official proceeding, it would seem; Koulikoff was a convict of the “special section,” that is to say, as a criminal of the blackest dye, and, what was worse, was an ex-soldier. It was then brought to notice that according to the regulations each convict of the “special section” ought to have two soldiers assigned as escort when he went to work; the regulations had not been observed as to this, so that everybody was exposed to serious trouble. Expresses were sent off to all the district offices of the municipality, and all the little neighbouring towns, to warn the authorities of the escape of the two convicts, and a full description furnished of their persons. Cossacks were sent out to hunt them up, letters sent to the authorities of all adjoining Governmental districts. And everybody was frightened to death. The excitement was quite as great all through the prison; as the convicts returned from work, they heard the tremendous news, which spread rapidly from man to man; all received it with deep, though secret satisfaction. Their emotion was as natural as it was great. The affair broke the monotony of their lives, and gave them something to think of; but, above all, it was an escape, and as such, something to sympathise with deeply, and stirred fibres in the poor fellows which had long been without any exciting stimulus; something like hope and a disposition to confront their fate set their hearts beating, for the incident seemed to show that their hard lot was not hopelessly unchangeable. “Well, you see they’ve got off in spite of them! Why shouldn’t we?” The thought came into every man’s mind, and made him stiffen his back and look at his neighbours in a defiant sort of way. All the convicts seemed to grow an inch taller on the strength of it, and to look down a bit upon the sub-officers. The heads of the place soon came running up, as you may imagine. The Governor now arrived in person. We fellows looked at them all with some assurance, with a touch of contempt, and with a very set expression of face, as though to say: “Well, you there? We can get out of your clutches when we’ve a mind to.” All the men were quite sure there would be a general searching of everything and everybody; so everything that was at all contraband was carefully hidden; for the authorities would want to show that precious wisdom of theirs which may be reckoned on after the event. The expectation was verified; there was a mighty turning of everything upside down and topsy-turvy, a general rummage, with the discovery of exactly nothing, as they might have known. When the time came for going out to work after dinner the usual escorts were doubled. When night came, the officers and sub-officers on service came pouncing on us at every moment to see if we were off our guard, and if anything could be got out of us; the lists were gone over once more than the usual number of times, which extra mustering only gave more trouble for nothing; we were hunted out of the court-yard that our names might be gone through again. Then, when in barrack, they reckoned us up another time, as if they never could be done with the exercise.
Было уже почти девять часов, когда он явился к фельдфебелю и объявил ему в чем дело. Фельдфебель струхнул и даже верить не хотел сначала. Разумеется, и Шилкин объявил ему всё это только в виде догадки, подозрения. Фельдфебель прямо кинулся к майору. Майор немедленно к коменданту. Через четверть часа уже взяты были все необходимые меры. Доложили самому генерал-губернатору. Преступники были важные, и за них мог быть сильный нагоняй из Петербурга. Правильно или нет, но А—в причислялся к преступникам политическим; Куликов был особого отделения, то есть архипреступник, да еще военный вдобавок. Примеру еще не было до сих пор, чтоб бежал кто-нибудь из особого отделения. Припомнили кстати, что по правилам на каждого арестанта из особого отделения полагалось на работе по два конвойных или по крайней мере один за каждым. Правила этого не было соблюдено. Выходило, стало быть, неприятное дело. Посланы были нарочные по всем волостям, по всем окрестным местечкам, чтоб заявить о бежавших и оставить везде их приметы. Послали казаков в догоню, на ловлю; написали и в соседние уезды и губернии... Одним словом, струхнули очень. Между тем у нас в остроге началось другого рода волнение. Арестанты, по мере того как подходили с работ, тот час же узнавали в чем дело. Весть уже облетела всех Все принимали известие с какою-то необыкновенною, за таенною радостью. У всех как-то вздрогнуло сердце... Кроме того, что этот случай нарушил монотонную жизнь острога и раскопал муравейник, — побег, и такой побег, как-то родственно отозвался во всех душах и расшевелил в них давно забытые струны; что-то вроде надежды, удали, возможности переменить свою участь зашевелилось во всех сердцах. «Бежали же ведь люди: почему ж?..» И каждый при этой мысли приободрялся и с вызывающим видом смотрел на других. По крайней мере все вдруг стали какие-то гордые и свысока начали поглядывать на унтер-офицеров. Разумеется, в острог тотчас же налетело начальство. Приехал и сам комендант. Наши приободрились и смотрели смело, даже несколько презрительно и с какой-то молчаливой, строгой солидностью: «Мы, дескать, умеем дела обделывать». Само собой, что о всеобщем посещении начальства у нас тотчас же предугадали. Предугадали тоже, что непременно будут обыски, и заране всё припрятали. Знали, что начальство в этих случаях всегда крепко задним умом. Так и случилось: была большая суматоха; всё перерыли, всё переискали и — ничего не нашли, разумеется. На послеобеденную работу отправили арестантов под конвоем усиленным. Ввечеру караульные наведывались в остроге поминутно; пересчитали людей лишний раз против обыкновенного; при этом обсчитались раза два против обыкновенного. От этого вышла опять суетня: выгнали всех на двор и сосчитали сызнова. Потом просчитали еще раз по казармам... Одним словом, много было хлопот.
The convicts were not at all disturbed by all this bustling absurdity. They put on a very unconcerned demeanour, and, as is always the case in such a conjuncture, behaved in the prettiest manner all that evening and night. “We won’t give them any handle anyhow,” was the general feeling. The question with the authorities was whether some among us were not in complicity with those who had got away, so a careful watch was kept over our doings, and a careful ear for our conversations; but nothing came of it. “Not such fools, those fellows, as to leave anybody behind who was in the secret!” “When you go at that sort of thing you lie low and play low!” “Koulikoff and A--v know enough to have covered up their tracks. They’ve done the trick in first-rate style, keeping things to themselves; they’ve mizzled, the rascals; clever chaps, those, they could get through shut doors!” The glory of Koulikoff and A--v had grown a hundred cubits higher than it was. Everybody was proud of them. Their exploit, it was felt, would be handed down to the most distant posterity, and outlive the jail itself.
Но арестанты и в ус себе не дули. Все они смотрели чрезвычайно независимо и, как это всегда водится в таких случаях, вели себя необыкновенно чинно во весь этот вечер: «Ни к чему, значит, придраться нельзя». Само собою, начальство думало: «Не остались ли в остроге соумышленники бежавших?» — и велело присматривать, прислушиваться к арестантам. Но арестанты только смеялись. «Таково ли это дело, чтоб оставлять по себе соумышленников!» «Дело это тихими стопами делается, а не как иначе». «Да и такой ли человек Куликов, такой ли человек А—в, чтоб в этаком деле концов не схоронить? Сделано мастерски, шито-крыто. Народ сквозь медные трубы прошел; сквозь запертые двери пройдут!» Одним словом, Куликов и А—в возросли в своей славе; все гордились ими. Чувствовали, что подвиг их дойдет до отдаленнейшего потомства каторжных, острог переживет.
“Rattling fellows, those!” said one.
— Народ мастер! — говорили одни.
“Can’t get away from here, eh? That’s their notion, is it? Just look at those chaps!”
— Вот думали, что у нас не бегут. Бежали же!.. — прибавляли другие.
“Yes,” said a third, looking very superior, “but who is it that has got away? Tip-top fellows. You can’t hold a candle to them.”
— Бежали! — выискался третий, с некоторою властью озираясь кругом. — Да кто бежал-то?.. Тебе, что ли пара?
At any other time the man to whom anything of that sort was said would have replied angrily enough, and defended himself; now the observation was met with modest silence. “True enough,” was said. “Everybody’s not a Koulikoff or an A--v, you’ve got to show what you’re made of before you’ve a right to speak.”
В другое время арестант, к которому относились эти слова, непременно отвечал бы на вызов и защитил свою честь. Но теперь он скромно промолчал. «В самом деле, не все ж такие, как Куликов и А—в; покажи себя сначала...»
“I say, pals, after all, why do we remain in the place?” struck in a prisoner seated by the kitchen window; he spoke drawlingly, but the man, you could see, enjoyed it all; he slowly rubbed his cheek with the palm of his hand. “Why do we stop? It’s no life at all, we’ve been buried, though we’re alive and kicking. Now isn’t it so?”
— И чего это мы, братцы, взаправду живем здесь? — прерывает молчание четвертый, скромно сидящий у кухонного окошка, говоря несколько нараспев от какого-то расслабленного, но втайне самодовольного чувства и подпирая ладонью щеку. — Что мы здесь? Жили — не люди, померли — не покойники. Э-эх!
“Oh, curse it, you can’t get out of prison as easy as shaking off an old boot. I tell you it sticks to your calves. What’s the good of pulling a long face over it?”
— Дело не башмак. С ноги не сбросишь. Чего э-эх?
“But, look here; there is Koulikoff now,” began one of the most eager, a mere lad.
— Да вот же Куликов... — ввязался было один из горячих, молодой и желторотый паренек.
“Koulikoff!” exclaimed another, looking askance at the young fellow. “Koulikoff! They don’t turn out Koulikoffs by the dozen.”
— Куликов! — подхватывает тотчас же другой, презрительно скосив глаза на желторотого парня. — Куликов!.. То есть это значит: много ли Куликовых-то?
“And A--v, pals, there’s a lad for you!”
— Ну и А—в же, братцы, дошлый, ух, дошлый!
“Aye, aye, he’ll get Koulikoff just where he wants him, as often as he wants him. He’s up to everything, he is.”
— Куды! Этот и Куликова между пальцами обернет. Кольцов не найти концов!
“I wonder how far they’ve got; that’s what I want to know,” said one.
— А далеко ль они теперь ушли, братцы, желательно знать...
Then the talk went off into details: Had they got far from the town? What direction did they go off in? Which gave them the best chance? Then they discussed distances, and as there were convicts who knew the neighbourhood well, these were attentively listened to. Next, they talked over the inhabitants of the neighbouring villages, of whom they seemed to think as badly as possible. There was nobody in the neighbourhood, the convicts believed, who would hesitate at all as to the course to be pursued; nothing would induce them to help the runaways; quite the other way, these people would hunt them down.
И тотчас же пошли разговоры, далеко ль они ушли? и в какую сторону пошли? и где бы им лучше идти? и какая волость ближе? Нашлись люди, знающие окрестности. Их с любопытством слушали. Говорили о жителях соседних деревень и решили, что это народ неподходящий. Близко к городу, натертый народ; арестантам не дадут потачки, изловят и выдадут.
“If you only knew what bad fellows these peasants are! Rascally brutes!”
— Мужик-от тут, братцы, лихой живет. У-у-у мужик!
“Peasants, indeed! Worthless scamps!”
— Неосновательный мужик!
“These Siberians are as bad as bad can be. They think nothing of killing a man.”
— Сибиряк соленые уши. Не попадайся, убьет.
“Oh, well, our fellows----”
— Ну, да наши-то...
“Yes, that’s it, they may come off second best. Our fellows are as plucky as plucky can be.”
— Само собой, тут уж чья возьмет. И наши не такой народ.
“Well, if we live long enough, we shall hear something about them soon.”
— А вот не помрем, так услышим.
“Well, now, what do you think? Do you think they really will get clean away?” “I am sure, as I live, that they’ll never be caught,” said one of the most excited, giving the table a great blow with his fist.
— А ты что думал? изловят? — Я думаю, их ни в жесть не изловят! — подхватывает другой из горячих, ударив кулаком по столу.
“Hm! That’s as things turn out.”
— Гм. Ну, тут уж как обернется.
“I’ll tell you what, friends,” said Skouratof, “if I once got out, I’d stake my life they’d never get me again.”
— А я вот что, братцы, думаю, — подхватывает Скуратов, — будь я бродяга, меня бы ни в жисть не поймали!
Everybody burst out laughing. They would hardly condescend to listen to him; but Skouratof was not to be put down.
Начинается смех, другие делают вид, что и слушать-то не хотят. Но Скуратов уже расходился.
“I tell you I’d stake my life on it!” with great energy. “Why, I made my mind up to that long ago. I’d find means of going through a key-hole rather than let them lay hands on me.”
— Ни в жисть не поймают! — подхватывает он с энергией. — Я, братцы, часто про себя это думаю и сам на себя дивлюсь: вот, кажись, сквозь щелку бы пролез, а не поймали б.
“Oh, don’t you fear, when your belly got empty you’d just go creeping to a peasant and ask him for a morsel of something.”
— Небось проголодаешься, к мужику за хлебом придешь.
Fresh laughter.
Общий хохот.
“I ask him for victuals? You’re a liar!”
— За хлебом? врешь!
“Hold your jaw, can’t you? We know what you were sent here for. You and your Uncle Vacia killed some peasant for bewitching your cattle.”[12]
— Да ты что языком-то колотишь? Вы с дядей Васей коровью смерть убили, * оттого и сюда пришли.
More laughter. The more serious among them seemed very angry and indignant.
Хохот подымается сильнее. Серьезные смотрят еще с большим негодованием.
“You’re a liar,” cried Skouratof; “it’s Mikitka who told you that; I wasn’t in that at all, it was Uncle Vacia; don’t you mix my name up in it. I’m a Moscow man, and I’ve been on the tramp ever since I was a very small thing. Look here, when the priest taught me to read the liturgy, he used to pinch my ears, and say, ‘Repeat this after me: Have pity on me, Lord, out of Thy great goodness;’ and he used to make me say with him, ‘They’ve taken me up and brought me to the police-station out of Thy great goodness,’ and the like. I tell you that went on when I was quite a little fellow.”
— Ан врешь! — кричит Скуратов, — это Микитка про меня набухвостил, да и не про меня, а про Ваську, а меня уж так заодно приплели. Я москвич и сыздетства на бродяжестве испытан. Меня, как дьячок еще грамоте учил, тянет, бывало, за ухо: тверди «Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей и так дальше...» А я и твержу за ним: «Повели меня в полицию по милости твоей и так дальше...» Так вот я как с самого сызмалетства поступать начал.
All laughed heartily again; that was what Skouratof wanted; he liked playing clown. Soon the talk became serious again, especially among the older men and those who knew a good deal about escapes. Those among the younger convicts who could keep themselves quiet enough to listen, seemed highly delighted. A great crowd was assembled in and about the kitchen. There were none of the warders about; so everybody could give vent to his feelings in talk or otherwise. One man I noticed who was particularly enjoying himself, a Tartar, a little fellow with high cheek-bones, and a remarkably droll face. His name was Mametka, he could scarcely speak Russian at all, but it was odd to see the way he craned his neck forward into the crowd, and the childish delight he showed.
Все опять захохотали. Но Скуратову того и надо было. Он не мог не дурачиться. Скоро его бросили и принялись опять за серьезные разговоры. Судили больше старики и знатоки дела. Люди помоложе и посмирнее только радовались, на них глядя, и просовывали головы послушать; толпа собралась на кухне большая; разумеется, унтер-офицеров тут не было. При них бы всего не стали говорить. Из особенно радовавшихся я заметил одного татарина, Маметку, невысокого роста, скулистого, чрезвычайно комическую фигуру. Он почти ничего не говорил по-русски и почти ничего не понимал, что другие говорят, но, туда же, просовывал голову из-за толпы и слушал, с наслаждением слушал.
“Well, Mametka, my lad, iakchi.”
— Что, Маметка, якши? — пристал к нему от нечего делать отвергнутый всеми Скуратов.
“Iakchi, ouk, iakchi!” said Mametka as well as he could, shaking his grotesque head. “Iakchi.”
— Якши! ух, якши! — забормотал, весь оживляясь, Маметка, кивая Скуратову своей смешной головой, — якши!
“They’ll never catch them, eh? Iok.”
— Не поймают их? йок?
“Iok, iok!” and Mametka waggled his head and threw his arms about.
— Йок, йок! — и Маметка заболтал опять, на этот раз уже размахивая руками.
“You’re a liar, then, and I don’t know what you’re talking about. Hey!”
— Значит, твоя врала, моя не разобрала, так, что ли?
“That’s it, that’s it, iakchi!” answered poor Mametka.
— Так, так, якши! — подхватил Маметка, кивая головою.
“All right, good, iakchi it is!”
— Ну и якши!
Skouratof gave him a thump on the head, which sent his cap down over his eyes, and went out in high glee, and Mametka was quite chapfallen.
И Скуратов, щелкнув его по шапке и нахлобучив ее ему на глаза, вышел из кухни в веселейшем расположении духа, оставив в некотором изумлении Маметку.
For a week or so a very tight hand was kept on everybody in the jail, and the whole neighbourhood was repeatedly and carefully searched. How they managed it I cannot tell, but the prisoners always seemed to know all about the measures taken by the authorities for recovering the runaways. For some days, according to all we heard, things went very favourably for them; no traces whatever of them could be found. Our convicts made very light of all the authorities were about, and were quite at their ease about their friends, and kept saying that nothing would ever be found out about them. All the peasants round about were roused, we were told, and watching all the likely places, woods, ravines, etc.
Целую неделю продолжались строгости в остроге и усиленные погони и поиски в окрестностях. Не знаю, каким образом, но арестанты тотчас же и в точности получали все известия о маневрах начальства вне острога. В первые дни все известия были в пользу бежавших: ни слуху ни духу, пропали, да и только. Наши только посмеивались. Всякое беспокойство о судьбе бежавших исчезло. «Ничего не найдут, никого не поймают!» — говорили у нас с самодовольствием. — Нет ничего; пуля! — Прощайте, не стращайте, скоро ворочусь! Знали у нас, что всех окрестных крестьян сбили на ноги, сторожили все подозрительные места, все леса, все овраги.
“Stuff and nonsense!” said our fellows, who had a grin on their faces most of the time, “they’re hidden at somebody’s place who’s a friend.”
— Вздор, — говорили наши подсмеиваясь, — у них, верно, есть такой человек, у которого они теперь проживают.
“That’s certain; they’re not the fellows to chance things, they’ve made all sure.”
— Беспременно есть! — говорили другие, — не такой народ; всё вперед изготовили.
The general idea was, in fact, that they were still concealed in the suburbs of the town, in a cellar, waiting till the hue and cry was over, and for their hair to grow; that they would remain there perhaps six months at least, and then quietly go off. All the prisoners were in the most fanciful and romantic state of mind about the things. Suddenly, eight days after the escape, a rumour spread that the authorities were on their track. This rumour was at first treated with contempt, but towards evening there seemed to be more in it. The convicts became much excited. Next morning it was said in the town that the runaways had been caught, and were being brought back. After dinner there were further details; the story was that they had been seized at a hamlet, seventy versts away from the town. At last we had fully confirmed tidings. The sergeant-major positively asserted, immediately after an interview with the Major, that they would be brought into the guard-house that very night. They were taken; there could be no doubt of it. It is difficult to convey an adequate idea of the way the convicts were affected by the news. At first their rage was great, then they were deeply dejected. Then they began to be bitter and sarcastic, pouring all their scorn, not on the authorities, but on the runaways who had been such fools as to get caught. A few began this, then nearly all joined, except a small number of the more serious, thoughtful ones, who held their tongues, and seemed to regard the thoughtless fellows with great contempt.
Пошли еще дальше в предположениях: стали говорить, что беглецы до сих пор, может, еще в форштадте сидят, где-нибудь в погребе пережидают, пока «трелога» пройдет да волоса обрастут. Полгода, год проживут, а там и пойдут... Одним словом, все были даже в каком-то романическом настроении духа. Как вдруг, дней восемь спустя после побега, пронесся слух, что напали на след. Разумеется, нелепый слух был тотчас же отвергнут с презрением. Но в тот же вечер слух подтвердился. Арестанты начали тревожиться. На другой день поутру стали по городу говорить, что уже изловили, везут. После обеда узнали еще больше подробностей: изловили в семидесяти верстах, в такой-то деревне. Наконец получилось точное известие. Фельдфебель, воротясь от майора, объявил положительно, что к вечеру их привезут, прямо в кордегардию при остроге. Сомневаться уже было невозможно. Трудно передать впечатление, произведенное этим известием на арестантов. Сначала точно все рассердились, потом приуныли. Потом проглянуло какое-то поползновение к насмешке. Стали смеяться, но уж не над ловившими, а над пойманными, сначала немногие, потом почти все, кроме некоторых серьезных и твердых, думавших самостоятельно и которых не могли сбить с толку насмешками. Они с презрением смотрели на легкомыслие массы и молчали про себя.
Poor Koulikoff and A--v were now just as heartily abused as they had been glorified before; the men seemed to take a delight in running them down, as though in being caught they had done something wantonly offensive to their mates. It was said, with high contempt, that the fellows had probably got hungry and couldn’t stand it, and had gone into a village to ask bread of the peasants, which, according to tramp etiquette, it appears, is to come down very low in the world indeed. In this supposition the men turned out to be quite mistaken; for what had happened was that the tracks of the runaways out of the town were discovered and followed up; they were ascertained to have got into a wood, which was surrounded, so that the fugitives had no recourse but to give themselves up.
Одним словом, в той же мере как прежде возносили Куликова и А—ва, так теперь унижали их, даже с наслаждением унижали. Точно они всех чем-то обидели. Рассказывали с презрительным видом, что им есть очень захотелось, что они не вынесли голоду и пошли в деревню к мужикам просить хлеба. Это уже была последняя степень унижения для бродяги. Впрочем, эти рассказы были неверны. Беглецов выследили; они скрылись в лесу; окружили лес со всех сторон народом. Те, видя, что нет возможности спастись, сдались сами. Больше им ничего не оставалось делать.
They were brought in that night, tied hands and feet, under armed escort. All the convicts ran hastily to the palisades to see what would be done with them; but they saw nothing except the carriages of the Governor and the Major, which were waiting in front of the guard-house. The fugitives were ironed and locked up separately, their punishment being adjourned till the next day. The prisoners began all to sympathise with the unhappy fellows when they heard how they had been taken, and learned that they could not help themselves, and the anxiety about the issue was keen.
Но когда их повечеру действительно привезли, связанных по рукам и по ногам, с жандармами, вся каторга высыпала к палям смотреть, что с ними будут делать. Разумеется, ничего не увидали, кроме майорского и комендантского экипажа у кордегардии. Беглецов посадили в секретную, заковали и назавтра же отдали под суд. Насмешки и презрение арестантов вскоре упали сами собою. Узнали дело подробнее, узнали, что нечего было больше и делать, как сдаться, и все стали сердечно следить за ходом дела в суде.
“They’ll get a thousand at least.”
— Пробуровят тысячу, — говорили одни.
“A thousand, is it? I tell you they’ll have it till the life is beaten out of them. A--v may get off with a thousand, but the other they’ll kill; why, he’s in the ‘special section.’”
— Куда тысячу! — говорили другие, — забьют. А—ву, пожалуй, тысячу, а того забьют, потому, братец ты мой» особого отделения.
They were wrong. A--v was sentenced to five hundred strokes, his previous good conduct told in his favour, and this was his first prison offence. Koulikoff, I believe, had fifteen hundred. The punishment, upon the whole, was mild rather than severe. The two men showed good sense and feeling, for they gave nobody’s name as having helped them, and positively declared that they had made straight for the woods without going into anybody’s house. I was very sorry for Koulikoff; to say nothing of the heavy beating he got; he had thrown away all his chances of having his lot as a prisoner lightened. Later he was sent to another convict establishment. A--v did not get all he was sentenced to; the physicians interfered, and he was let off. But as soon as he was safe in the hospital he began blowing his trumpet again, and said he would stick at nothing now, and that they should soon see what he would do. Koulikoff was not changed a bit, as decorous as ever, and gave himself just the same airs as ever; manner or words to show that he had had such an adventure. But the convicts looked on him quite differently; he seemed to have come down a good deal in their estimation, and now to be on their own level every way, instead of being a superior creature. So it was that poor Koulikoff’s star paled; success is everything in this world.
Однако ж не угадали. А—ву вышло всего пятьсот; взяли во внимание его удовлетворительное прежнее поведение и первый проступок. Куликову дали, кажется, полторы тысячи. Наказывали довольно милосердно. Они, как люди толковые, никого перед судом не запутали, говорили ясно, точно, говорили, что прямо бежали из крепости, не заходя никуда. Всех больше мне было жаль Коллера: он всё потерял, последние надежды свои, прошел больше всех, кажется две тысячи, и отправлен был куда-то арестантом, только не в наш острог. А—ва наказали слабо, жалеючи; помогали этому лекаря. Но он куражился и громко говорил в госпитале, что уж теперь он на всё пошел, на всё готов и не то еще сделает. Куликов вел себя по-всегдашнему, то есть солидно, прилично, и, воротясь после наказания в острог, смотрел так, как будто никогда из него не отлучался. Но не так смотрели на него арестанты: несмотря на то что Куликов всегда и везде умел поддержать себя, арестанты в душе как-то перестали уважать его, как-то более запанибрата стали с ним обходиться. Одним словом, с этого побега слава Куликова сильно померкла. Успех так много значит между людьми...
[12] The expression of the original is untranslatable; literally “you killed a cattle-kill.” This phrase means murder of a peasant, male or female, supposed to bewitch cattle. We had in our jail a murderer who had done this cattle-kill.--DOSTOÏEFFSKY’S NOTE.
* То есть убили мужика или бабу, подозревая, что они пустили по ветру порчу, от которой падает скот. У нас был один такой убийца.