This incident occurred during my last year of imprisonment. My recollection of what occurred this last year is as keen as of the events of the first years; but I have gone into detail enough. In spite of my impatience to be out, this year was the least trying of all the years I spent there. I had now many friends and acquaintances among the convicts, who had by this time made up their minds very much in my favour. Many of them, indeed, had come to feel a sincere and genuine affection for me. The soldier who was assigned to accompany my friend and myself--simultaneously discharged--out of the prison, very nearly cried when the time for leaving came. And when we were at last in full freedom, staying in the rooms of the Government building placed at our disposal for the month we still spent in the town, this man came nearly every day to see us. But there were some men whom I could never soften or win any regard from--God knows why--and who showed just the same hard aversion for me at the last as at the first; something we could not get over stood between us.
Всё это случилось уже в последний год моей каторги. Этот последний год почти так же памятен мне, как и первый, особенно самое последнее время в остроге. Но что говорить о подробностях. Помню только, что в этот год, несмотря на всё мое нетерпение поскорей кончить срок, мне было легче жить, чем во все предыдущие годы ссылки. Во-первых, между арестантами у меня было уже много друзей и приятелей, окончательно решивших, что я хороший человек. Многие из них были мне преданны и искренно любили меня. Пионер чуть не заплакал, провожая меня и товарища моего из острога, и когда мы потом, уже по выходе, еще целый месяц жили в этом городе, в одном казенном здании, он почти каждый день заходил к нам, так только, чтоб поглядеть на нас. Были, однако, и личности суровые и неприветливые до конца, которым, кажется, тяжело было сказать со мной слово — бог знает отчего. Казалось, между нами стояла какая-то перегородка.
I had more indulgences during the last year. I found among the military functionaries of our town old acquaintances, and even some old schoolfellows, and the renewal of these relations helped me. Thanks to them I got permission to have some money, to write to my family, and even to have some books. For some years I had not had a single volume, and words would fail to tell the strange, deep emotion and excitement which the first book I read at the jail caused me. I began to devour it at night, when the doors were closed, and read it till the break of day. It was a number of a review, and it seemed to me like a messenger from the other world. As I read, my life before the prison days seemed to rise up before me in sharp definition, as of some existence independent of my own, which another soul had had. Then I tried to get some clear idea of my relation to current events and things; whether my arrears of knowledge and experience were too great to make up; whether the men and women out of doors had lived and gone through many things and great during the time I was away from them; and great was my desire to thoroughly understand what was now going on, now that I could know something about it all at last. All the words I read were as palpable things, which I wanted rather to feel sensibly than get mere meaning out of; I tried to see more in the text than could be there. I imagined some mysterious meanings that must be in them, and tried at every page to see allusions to the past, with which my mind was familiar, whether they were there or not; at every turn of the leaf I sought for traces of what had deeply moved people before the days of my bondage; and deep was my dejection when it was forced on my mind that a new state of things had arisen; a new life, among my kind, which was alien to my knowledge and my sentiments. I felt as if I was a straggler, left behind and lost in the onward march of mankind. Yes, there were indeed arrears, if the word is not too weak. For the truth is, that another generation had come up, and I knew it not, and it knew not me. At the foot of one article I saw the name of one who had been dear to me; with what avidity I flung myself on that paper! But the other names were nearly all new to me; new workers had come upon the scene, and I was eager to know their doings and themselves. It made me feel nearly desperate to have so few books, and to know how hard it would be to get more. At an earlier date, in the old Major’s time, it was a dangerous thing indeed to bring books into the jail. If one was found when the whole place was searched, as was regularly done, great was the disturbance, and no efforts were spared to find out how they got in, and who had helped in the offence. I did not want to be subjected to insulting scrutiny, and, if I had, it would have been useless. I had to live without books, and did, shut up in myself, tormenting myself with many a question and problem on which I had no means of throwing any light. But I can never tell it all.
В последнее время я вообще имел больше льгот, чем во всё время каторги. В том городе между служащими военными у меня оказались знакомые и даже давнишние школьные товарищи. Я возобновил с ними сношения. Через них я мог иметь больше денег, мог писать на родину и даже мог иметь книги. Уже несколько лет как я не читал ни одной книги, и трудно отдать отчет о том странном и вместе волнующем впечатлении, которое произвела во мне первая прочитанная мною в остроге книга. Помню, я начал читать ее с вечера, когда заперли казарму, и прочитал всю ночь до зари. Это был нумер одного журнала. Точно весть с того света прилетела ко мне; прежняя жизнь вся ярко и светло восстала передо мной, и я старался угадать по прочитанному: много ль я отстал от этой жизни? много ль прожили они там без меня, что их теперь волнует, какие вопросы их теперь занимают? Я придирался к словам, читал между строчками, старался находить таинственный смысл, намеки на прежнее; отыскивал следы того, что прежде, в мое время, волновало людей, и как грустно мне было теперь на деле сознать, до какой степени я был чужой в новой жизни, стал ломтем отрезанным. Надо было привыкать к новому, знакомиться с новым поколеньем. Особенно бросался я на статью, под которой находил имя знакомого, близкого прежде человека... Но уже звучали и новые имена: явились новые деятели, и я с жадностью спешил с ними познакомиться и досадовал, что у меня так мало книг в виду и что так трудно добираться до них. Прежде же, при прежнем плац-майоре, даже опасно было носить книги в каторгу. В случае обыска были бы непременно запросы: «Откуда книги? где взял? Стало быть, имеешь сношения?..» А что мог я отвечать на такие запросы? И потому, живя без книг, я поневоле углублялся в самого себя, задавал себе вопросы, старался разрешить их, мучился ими иногда... Но ведь всего этого так не перескажешь!..
It was in winter that I came in, so in winter I was to leave, on the anniversary-day. Oh, with what impatience did I look forward to the thrice-blessed winter! How gladly did I see the summer die out, the leaves turn yellow on the trees, the grass turn dry over the wide steppe! Summer is gone at last! the winds of autumn howl and groan, the first snow falls in whirling flakes. The winter, so long, long-prayed for, is come, come at last. Oh, how the heart beats with the thought that freedom was really, at last, at last, close at hand. Yet it was strange, as the time of times, the day of days, grew nearer and nearer, so did my soul grow quieter and quieter. I was annoyed at myself, reproached myself even with being cold, indifferent. Many of the convicts, as I met them in the court-yard when the day’s work was done, used to get out, and talk with me to wish me joy.
Поступил я в острог зимой и потому зимой же должен был выйти на волю, в то самое число месяца, в которое прибыл. С каким нетерпением я ждал зимы, с каким наслаждением смотрел в конце лета, как вянет лист на дереве и блекнет трава в степи. Но вот уже и прошло лето, завыл осенний ветер; вот уже начал порхать первый снег... Настала наконец эта зима, давно ожидаемая! Сердце мое начинало подчас глухо и крепко биться от великого предчувствия свободы. Но странное дело: чем больше истекало время и чем ближе подходил срок, тем терпеливее и терпеливее я становился. Около самых последних дней я даже удивился и попрекнул себя: мне показалось, что я стал совершенно хладнокровен и равнодушен. Многие встречавшиеся мне на дворе в шабашное время арестанты заговаривали со мной, поздравляли меня:
“Ah, little Father Alexander Petrovitch, you’ll soon be out now! And here you’ll leave us poor devils behind!”
— Вот выйдете, батюшка Александр Петрович, на слободу, скоро, скоро. Оставите нас одних, бобылей.
“Well, Mertynof, have you long to wait still?” I asked the man who spoke.
— А что, Мартынов, вам-то скоро ли? — отвечаю я.
“I! Oh, good Lord, I’ve seven years of it yet to weary through.”
— Мне-то! ну, да уж что! Лет семь еще и я промаюсь...
Then the man sighed with a far-away, wandering look, as if he was gazing into those intolerable days to come.... Yes, many of my companions congratulated me in a way that showed they really felt what they said. I saw, too, that there was more disposition to meet me as man to man, they drew nearer to me as I was to leave them; the halo of freedom began to surround me, and caring for that they cared more for me. It was in this spirit they bade me farewell. K--schniski, a young Polish noble, a sweet and amiable person, was very fond, about this time, of walking in the court-yard with me. The stifling nights in the barracks did him much harm, so he tried his best to keep his health by getting all the exercise and fresh air he could. “I am looking forward impatiently to the day when you will be set free,” he said with a smile one day, “for when you go I shall realise that I have just one year more of it to undergo.”
И вздохнет про себя, остановится, посмотрит рассеянно, точно заглядывая в будущее... Да, многие искренно и радостно поздравляли меня. Мне показалось, что и все как будто стали со мной обращаться приветливее. Я, видимо, становился им уже не свой; они уже прощались со мной. К-чинский, поляк из дворян, тихий и кроткий молодой человек, тоже, как и я, любил много ходить в шабашное время по двору» Он думал чистым воздухом и моционом сохранить свое здоровье и наверстать весь вред душных казарменных ночей. «Я с нетерпением жду вашего выхода, — сказал он мне с улыбкою, встретясь однажды со мной на прогулке, — вы выйдете, и уж я буду знать тогда, что мне ровно год остается до выхода».
Need I say what I can yet not help saying, that freedom in idea always seemed to us who were there something more free than it ever can be in reality? That was because our fancy was always dwelling upon it. Prisoners always exaggerate when they think of freedom and look on a free man; we did certainly; the poorest servant of one of the officers there seemed a sort of king to us, everything we could imagine in a free man, compared with ourselves at least; he had no irons on his limbs, his head was not shaven, he could go where and when he liked, with no soldiers to watch and escort him.
Замечу здесь мимоходом, что вследствие мечтательности и долгой отвычки свобода казалась у нас в остроге как-то свободнее настоящей свободы, то есть той, которая есть в самом деле, в действительности. Арестанты преувеличивали понятие о действительной свободе, и это так естественно, так свойственно всякому арестанту. Какой-нибудь оборванный офицерский денщик считался у нас чуть не королем, чуть не идеалом свободного человека сравнительно с арестантами, оттого что он ходил небритый, без кандалов и без конвоя.
The day before I was set free, as night fell I went for the last time all through and all round the prison. How many a thousand times had I made the circuit of those palisades during those ten years! There, at the rear of the barracks, had I gone to and fro during the whole of that first year, a solitary, despairing man. I remember how I used to reckon up the days I had still to pass there--thousands, thousands! God! how long ago it seemed. There’s the corner where the poor prisoned eagle wasted away; Petroff used often to come to me at that place. It seemed as if the man would never leave my side now; he would place himself by my side and walk along without ever saying a word, as though he knew all my thoughts as well as myself, and there was always a strange, inexplicable sort of wondering look on the man’s face. How many a mental farewell did I take of the black, squared beams in our barracks! Ah, me! How much joyless youth, how much strength for which use there was none, was buried, lost in those walls!--youth and strength of which the world might surely have made some use. For I must speak my thoughts as to this: the hapless fellows there were perhaps the strongest, and, in one way or another, the most gifted of our people. There was all that strength of body and of mind lost, hopelessly lost. Whose fault is that?
Накануне самого последнего дня, в сумерки, я обошел в последний раз около паль весь наш острог. Сколько тысяч раз я обошел эти пали во все эти годы! Здесь за казармами скитался я в первый год моей каторги один, сиротливый, убитый. Помню, как я считал тогда, сколько тысяч дней мне остается. Господи, как давно это было! Вот здесь, в этом углу, проживал в плену наш орел; вот здесь встречал меня часто Петров. Он и теперь не отставал от меня. Подбежит и, как бы угадывая мысли мои, молча идет подле меня и точно про себя чему-то удивляется. Мысленно прощался я с этими почернелыми бревенчатыми срубами наших казарм. Как неприветливо поразили они меня тогда, в первое время. Должно быть, и они теперь постарели против тогдашнего; но мне это было неприметно. И сколько в этих стенах погребено напрасно молодости, сколько великих сил погибло здесь даром! Ведь надо уж всё сказать: ведь этот народ необыкновенный был народ. Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват?
Yes; whose fault is that?
То-то, кто виноват?
The next day, at an early hour, before the men were mustered for work, I went through all the barracks to bid the men a last farewell. Many a vigorous, horny hand was held out to me with right good-will. Some grasped and shook my hand as though all their hearts went with the act; but these were the more generous souls. Most of the poor fellows seemed so much to feel that, for them, I was already a man changed by what was coming, that they could feel scarce anything else. They knew that I had friends in the town, that I was going away at once to gentlemen, that I should sit at their table as their equal. This the poor fellows felt; and, although they did their best as they took my hand, that hand could not be the hand of an equal. No; I, too, was a gentleman now. Some turned their backs on me, and made no reply to my parting words. I think, too, that I saw looks of aversion on some faces.
На другое утро рано, еще перед выходом на работу, когда только еще начинало светать, обошел я все казармы, чтоб попрощаться со всеми арестантами. Много мозолистых, сильных рук протянулось ко мне приветливо. Иные жали их совсем по-товарищески, но таких было немного. Другие уже очень хорошо понимали, что я сейчас стану совсем другой человек, чем они. Знали, что у меня в городе есть знакомство, что я тотчас же отправлюсь отсюда к господам и рядом сяду с этими господами, как ровный. Они это понимали и прощались со мной хоть и приветливо, хоть и ласково, но далеко не как с товарищем, а будто с барином. Иные отвертывались от меня и сурово не отвечали на мое прощание. Некоторые посмотрели даже с какою-то ненавистью.
The drum beat; all the convicts went to their work; and I was left to myself. Souchiloff had got up before everybody that morning, and now set himself tremblingly to the task of getting ready for me a last cup of tea. Poor Souchiloff! How he cried when I gave him my clothes, my shirts, my trouser-straps, and some money. “’Tain’t that, ’tain’t that,” he said, and he bit his trembling lips, “it’s that I am going to lose you, Alexander Petrovitch! What shall I do without you?” There was Akim Akimitch, too; him, also, I bade farewell.
Пробил барабан, и все отправились на работу, а я остался дома. Сушилов в это утро встал чуть не раньше всех и из всех сил хлопотал, чтоб успеть приготовить мне чай. Бедный Сушилов! он заплакал, когда я подарил ему мои арестантские обноски, рубашки, подкандальники и несколько денег. «Мне не это, не это! — говорил он, через силу сдерживая свои дрожавшие губы, — мне вас-то каково потерять, Александр Петрович? на кого без вас-то я здесь останусь!» В последний раз простились мы и с Акимом Акимычем.
“Your turn to go will come soon, I pray,” said I. “Ah, no! I shall remain here long, long, very long yet,” he just managed to say, as he pressed my hand. I threw myself on his neck; we kissed.
— Вот и вам скоро! — сказал я ему. — Мне долго-с, мне еще очень долго здесь быть-с, — бормотал он, пожимая мою руку. Я бросился ему на шею, и мы поцеловались.
Ten minutes after the convicts had gone out, my companion and myself left the jail for ever. We went to the blacksmith’s shop, where our irons were struck off. We had no armed escort, we went there attended by a single sub-officer. It was convicts who struck off our irons in the engineers’ workshop. I let them do it for my friend first, then went to the anvil myself. The smiths made me turn round, seized my leg, and stretched it on the anvil. Then they went about the business methodically, as though they wanted to make a very neat job of it indeed.
Минут десять спустя после выхода арестантов вышли и мы из острога, чтоб никогда в него не возвращаться, — я и мой товарищ, с которым я прибыл. Надо было идти прямо в кузницу, чтоб расковать кандалы. Но уже конвойный с ружьем не сопровождал нас: мы пошли с унтер-офицером. Расковывали нас наши же арестанты, в инженерной мастерской. Я подождал, покамест раскуют товарища, а потом подошел и сам к наковальне. Кузнецы обернули меня спиной к себе, подняли сзади мою ногу, положили на наковальню... Они суетились, хотели сделать ловчее, лучше.
“The rivet, man, turn the rivet first,” I heard the master smith say; “there, so, so. Now, a stroke of the hammer!”
— Заклепку-то, заклепку-то повороти перво-наперво!.. — командовал старший, — установь ее, вот так, ладно... Бей теперь молотом...
The irons fell. I lifted them up. Some strange impulse made me long to have them in my hands for one last time. I couldn’t realise that, only a moment before, they had been on my limbs. “Good-bye! Good-bye! Good-bye!” said the convicts in their broken voices; but they seemed pleased as they said it.
Кандалы упали. Я поднял их... Мне хотелось подержать их в руке, взглянуть на них в последний раз. Точно я дивился теперь, что они сейчас были на моих же ногах. — Ну, с богом! с богом! — говорили арестанты отрывистыми, грубыми, но как будто чем-то довольными голосами.
Yes, farewell! Liberty! New life! Resurrection from the dead! Unspeakable moment! THE END THE TEMPLE PRESS, PRINTERS, LETCHWORTH Note: On page 325, “the other two were the spy A----n” changed to “the other two were the spy A--v”
Да, с богом! Свобода, новая жизнь, воскресенье из мертвых... Экая славная минута!