FIRST IMPRESSIONS (continued). Hardly had M. --cki--the Pole to whom I had been speaking--gone out when Gazin, completely drunk, threw himself all in a heap into the kitchen.
Только что ушел М—цкий (тот поляк, который говорил со мною), Газин, совершенно пьяный, ввалился в кухню.
To see a convict drunk in the middle of the day, when every one was about to be sent out to work--given the well-known severity of the Major, who at any moment might come to the barracks, the watchfulness of the under officer who never left the prison, the presence of the old soldiers and the sentinels--all this quite upset the ideas I had formed of our prison; and a long time passed before I was able to understand and explain to myself the effects, which in the first instance were enigmatic indeed.
Пьяный арестант, среди бела дня, в будний день, когда все обязаны были выходить на работу, при строгом начальнике, который каждую минуту мог приехать в острог, при унтер-офицере, заведующем каторжными и находящемся в остроге безотлучно, при караульных, при инвалидах — одним словом, при всех этих строгостях совершенно спутывал все зарождающиеся во мне понятия об арестантском житье-бытье. И довольно долго пришлось мне прожить в остроге, прежде чем я разъяснил себе все такие факты, столь загадочные для меня в первые дни моей каторги.
I have already said that all the convicts had a private occupation, and that this occupation was for them a natural and imperious one. They are passionately fond of money, and think more of it than of anything else--almost as much as of liberty. The convict is half-consoled if he can ring a few kopecks in his pocket. On the contrary, he is sad, restless, and despondent if he has no money. He is ready then to commit no matter what crime in order to get some. Nevertheless, in spite of the importance it possesses for the convicts, money does not remain long in their pockets. It is difficult to keep it. Sometimes it is confiscated, sometimes stolen. When the Major, in a sudden perquisition, discovered a small sum amassed with great trouble, he confiscated it. It may be that he laid it out in improving the food of the prisoners, for all the money taken from them went into his hands. But generally speaking it was stolen. A means of preserving it was, however, discovered. An old man from Starodoub, one of the “old believers,” took upon himself to conceal the convicts’ savings. I cannot resist my desire to say some words about this man, although it takes me away from my story. He was about sixty years old, thin, and getting very gray. He excited my curiosity the first time I saw him, for he was not like any of the others; his look was so tranquil and mild, and I always saw with pleasure his clear and limpid eyes, surrounded by a number of little wrinkles. I often talked with him, and rarely have I met with so kind, so benevolent a being. He had been consigned to hard labour for a serious crime. A certain number of the “old believers” at Starodoub had been converted to the orthodox religion. The Government had done everything to encourage them, and, at the same time, to convert the other dissenters. The old man and some other fanatics had resolved to “defend the faith.” When the orthodox church was being constructed in their town they set fire to the building. This offence had brought upon its author the sentence of deportation. This well-to-do shopkeeper--he was in trade--had left a wife and family whom he loved, and had gone off courageously into exile, believing in his blindness that he was “suffering for the faith.” When one had lived some time by the side of this kind old man, one could not help asking the question, how could he have rebelled? I spoke to him several times about his faith. He gave up none of his convictions, but in his answers I never noticed the slightest hatred; and yet he had destroyed a church, and was far from denying it. In his view, the offence he had committed and his martyrdom were things to be proud of. There were other “old believers” among the convicts--Siberians for the most part--men of well-developed intelligence, and as cunning as all peasants. Dialecticians in their way, they followed blindly their law, and delighted in discussing it. But they had great faults; they were haughty, proud, and very intolerant. The old man in no way resembled them. With full more belief in religious exposition than others of the same faith, he avoided all controversy. As he was of a gay and expansive disposition he often laughed--not with the coarse cynical laugh of the other convicts, but with a laugh of clearness and simplicity, in which there was something of the child, and which harmonised perfectly with his gray head. I may perhaps be in error, but it seems to me that a man may be known by his laugh alone. If the laugh of a man you are acquainted with inspires you with sympathy, be assured that he is an honest man. The old man had acquired the respect of all the prisoners without exception; but he was not proud of it. The convicts called him grandfather, and he took no offence. I then understood what an influence he must have exercised on his co-religionists. In spite of the firmness with which he supported his prison life, one felt that he was tormented by a profound, incurable melancholy. I slept in the same barrack with him. One night, towards three o’clock in the morning, I woke up; I heard a slow, stifling sob. The old man was sitting upon the stove--the same place where the convict who had wished to kill the Major was in the habit of praying--and was reading from his manuscript prayer-book. As he wept I heard him repeating: “Lord, do not forsake me. Master, strengthen me. My poor little children, my dear little children, we shall never see one another again.” I cannot say how much this moved me. We used to give our money then to this old man. Heaven knows how the idea got abroad in our barrack that he could not be robbed. It was well known that he hid somewhere the savings deposited with him, but no one had been able to discover his secret. He revealed it to us; to the Poles, and myself. One of the stakes of the palisade bore a branch which apparently belonged to it, but it could be taken away, and then replaced in the stake. When the branch was removed a hole could be seen. This was the hiding-place in question.
Я говорил уже, что у арестантов всегда была собственная работа и что эта работа — естественная потребность каторжной жизни; что, кроме этой потребности, арестант страстно любит деньги и ценит их выше всего, почти наравне с свободой, и что он уже утешен, если они звенят у него в кармане. Напротив, он уныл, грустен, беспокоен и падает духом, если их нет, и тогда он готов и на воровство и на что попало, только бы их добыть. Но, несмотря на то что в остроге деньги были такою драгоценностью, они никогда не залеживались у счастливца, их имеющего. Во-первых, трудно было их сохранить, чтоб не украли или не отобрали. Если майор добирался до них, при внезапных обысках, то немедленно отбирал. Может быть, он употреблял их на улучшение арестантской пищи; по крайней мере они приносились к нему. Но всего чаще их крали: ни на кого нельзя было положиться. Впоследствии у нас открыли способ сохранять деньги с полною безопасностью. Они отдавались на сохранение старику староверу, поступившему к нам из стародубовских слобод, бывших когда-то Ветковцев... Но не могу утерпеть, чтоб не сказать о нем несколько слов, хотя и отвлекаюсь от предмета. Это был старичок лет шестидесяти, маленький, седенький. Он резко поразил меня с первого взгляда. Он так не похож был на других арестантов: что-то до того спокойное и тихое было в его взгляде, что, помню, я с каким-то особенным удовольствием смотрел на его ясные, светлые глаза, окруженные мелкими лучистыми морщинками. Часто говорил я с ним и редко встречал такое доброе, благодушное существо в моей жизни. Прислали его за чрезвычайно важное преступление. Между стародубовскими старообрядцами стали появляться обращенные. Правительство сильно поощряло их и стало употреблять все усилия для дальнейшего обращения и других несогласных. Старик, вместе с другими фанатиками, решился «стоять за веру», как он выражался. Началась строиться единоверческая церковь, и они сожгли ее. Как один из зачинщиков старик сослан был в каторжную работу. Был он зажиточный, торгующий мещанин; дома оставил жену, детей; но с твердостью пошел в ссылку, потому что в ослеплении своем считал ее «мукою за веру». Прожив с ним некоторое время, вы бы невольно задали себе вопрос: как мог этот смиренный, кроткий как дитя человек быть бунтовщиком? Я несколько раз заговаривал с ним «о вере». Он не уступал ничего из своих убеждений; но никогда никакой злобы, никакой ненависти не было в его возражениях. А между тем он разорил церковь и не запирался в этом. Казалось, что, по своим убеждениям, свой поступок и принятые за него «муки» он должен бы был считать славным делом. Но как ни всматривался я, как ни изучал его, никогда никакого признака тщеславия или гордости не замечал я в нем. Были у нас в остроге и другие старообрядцы, большею частью сибиряки. Это был сильно развитой народ, хитрые мужики, чрезвычайные начетчики и буквоеды и по-своему сильные диалектики; народ надменный, заносчивый, лукавый и нетерпимый в высочайшей степени. Совсем другой человек был старик. Начетчик, может быть, больше их, он уклонялся от споров. Характера был в высшей степени сообщительного. Он был весел, часто смеялся — не тем грубым, циническим смехом, каким смеялись каторжные, а ясным, тихим смехом, в котором много было детского простодушия и который как-то особенно шел к сединам. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что по смеху можно узнать человека, и если вам с первой встречи приятен смех кого-нибудь из совершенно незнакомых людей, то смело говорите, что это человек хороший. Во всем остроге старик приобрел всеобщее уважение, которым нисколько не тщеславился. Арестанты называли его дедушкой и никогда не обижали его. Я отчасти понял, какое мог он иметь влияние на своих единоверцев. Но, несмотря на видимую твердость, с которою он переживал свою каторгу, в нем таилась глубокая, неизлечимая грусть, которую он старался скрывать от всех. Я жил с ним в одной казарме. Однажды, часу в третьем ночи, я проснулся и услышал тихий, сдержанный плач. Старик сидел на печи (той самой, на которой прежде него по ночам молился зачитавшийся арестант, хотевший убить майора) и молился по своей рукописной книге. Он плакал, и я слышал, как он говорил по временам: «Господи, не оставь меня! Господи, укрепи меня! Детушки мои малые, детушки мои милые, никогда-то нам не свидаться!» Не могу рассказать, как мне стало грустно. Вот этому-то старику мало-помалу почти все арестанты начали отдавать свои деньги на хранение. В каторге почти все были воры, но вдруг все почему-то уверились, что старик никак не может украсть. Знали, что он куда-то прятал врученные ему деньги, но в такое потаенное место, что никому нельзя было их отыскать. Впоследствии мне и некоторым из поляков он объяснил свою тайну. В одной из паль был сучок, по-видимому твердо сросшийся с деревом. Но он вынимался, и в дереве оказалось большое углубление. Туда-то дедушка прятал деньги и потом опять вкладывал сучок, так что никто никогда не мог ничего отыскать.
I now resume the thread of my narrative. Why does not the convict save up his money? Not only is it difficult for him to keep it, but the prison life, moreover, is so sad that the convict by his very nature thirsts for freedom of action. By his position in society he is so irregular a being that the idea of swallowing up his capital in orgies, of intoxicating himself with revelry, seems to him quite natural if only he can procure himself one moment’s forgetfulness. It was strange to see certain individuals bent over their labour only with the object of spending in one day all their gains, even to the last kopeck. Then they would go to work again until a new debauch, looked forward to months beforehand. Certain convicts were fond of new clothes, more or less singular in style, such as fancy trousers and waistcoats; but it was above all for the coloured shirts that the convicts had a pronounced taste; also for belts with metal clasps. On holidays the dandies of the prison put on their Sunday best. They were worth seeing as they strutted about their part of the barracks. The pleasure of feeling themselves well dressed amounted with them to childishness; indeed, in many things convicts are only children. Their fine clothes disappeared very soon, often the evening of the very day on which they had been bought. Their owners pledged them or sold them again for a trifle. The feasts were generally held at fixed times. They coincided with religious festivals, or with the name’s day of the drunken convict. On getting up in the morning he would place a wax taper before the holy image, then he said his prayer, dressed, and ordered his dinner. He had bought beforehand meat, fish, and little patties; then he gorged like an ox, almost always alone. It was very rare to see a convict invite another convict to share his repast. At dinner the vodka was produced. The convict would suck it up like the sole of a boot, and then walk through the barracks swaggering and tottering. It was his desire to show all his companions that he was drunk, that he was carrying on, and thus obtain their particular esteem. The Russian people feel always a certain sympathy for a drunken man; among us it amounted really to esteem. In the convict prison intoxication was a sort of aristocratic distinction. As soon as he felt himself in spirits the convict ordered a musician. We had among us a little fellow--a deserter from the army--very ugly, but who was the happy possessor of a violin on which he could play. As he had no trade he was always ready to follow the festive convict from barrack to barrack grinding him out dance tunes with all his strength. His countenance often expressed the fatigue and disgust which his music--always the same--caused him; but when the prisoner called out to him, “Go on playing, are you not paid for it?” he attacked his violin more violently than ever. These drunkards felt sure that they would be taken care of, and in case of the Major arriving would be concealed from his watchful eyes. This service we rendered in the most disinterested spirit. On their side the under officer, and the old soldiers who remained in the prison to keep order, were perfectly reassured. The drunkard would cause no disturbance. At the least scare of revolt or riot he would have been quieted and then bound. Accordingly the inferior officers closed their eyes; they knew that if vodka was forbidden all would go wrong. How was this vodka procured?
Но я отклонился от рассказа. Я остановился на том, почему в кармане у арестанта не залеживались деньги. Но, кроме труда уберечь их, в остроге было столько тоски; арестант же, по природе своей, существо до того жаждущее свободы и, наконец, по социальному своему положению, до того легкомысленное и беспорядочное, что его, естественно, влечет вдруг «развернуться на все», закутить на весь капитал, с громом и с музыкой, так, чтоб забыть, хоть на минуту, тоску свою. Даже странно было смотреть, как иной из них работает, не разгибая шеи, иногда по нескольку месяцев, единственно для того, чтоб в один день спустить весь заработок, всё дочиста, а потом опять, до нового кутежа, несколько месяцев корпеть за работой. Многие из них любили заводить себе обновки, и непременно партикулярного свойства: какие-нибудь неформенные, черные штаны, поддевки, сибирки. В большом употреблении были тоже ситцевые рубашки и пояса с медными бляхами. Рядились в праздники, и разрядившийся непременно, бывало, пройдет по всем казармам показать себя всему свету. Довольство хорошо одетого доходило до ребячества; да и во многом арестанты были совершенные дети. Правда, все эти хорошие вещи как-то вдруг исчезали от хозяина, иногда в тот же вечер закладывались и спускались за бесценок. Впрочем, кутеж развертывался постепенно. Пригонялся он обыкновенно или к праздничным дням, или к дням именин кутившего. Арестант-именинник, вставая поутру, ставил к образу свечку и молился; потом наряжался и заказывал себе обед. Покупалась говядина, рыба, делались сибирские пельмени; он наедался как вол, почти всегда один, редко приглашая товарищей разделить свою трапезу. Потом появлялось и вино: именинник напивался как стелька и непременно ходил по казармам, покачиваясь и спотыкаясь, стараясь показать всем, что он пьян, что он «гуляет», и тем заслужить всеобщее уважение. Везде в русском народе к пьяному чувствуется некоторая симпатия; в остроге же к загулявшему даже делались почтительны. В острожной гульбе был своего рода аристократизм. Развеселившись, арестант непременно нанимал музыку. Был в остроге один полячок из беглых солдат, очень гаденький, но игравший на скрипке и имевший при себе инструмент — всё свое достояние. Ремесла он не имел никакого и тем только и промышлял, что нанимался к гуляющим играть веселые танцы. Должность его состояла в том, чтоб безотлучно следовать за своим пьяным хозяином из казармы в казарму и пилить на скрипке изо всей мочи. Часто на лице его являлась скука, тоска. Но окрик: «Играй, деньги взял!» — заставлял его снова пилить и пилить. Арестант, начиная гулять, мог быть твердо уверен, что если он уж очень напьется, то за ним непременно присмотрят, вовремя уложат спать и всегда куда-нибудь спрячут при появлении начальства, и всё это совершенно бескорыстно. С своей стороны, унтер-офицер и инвалиды, жившие для порядка в остроге, могли быть тоже совершенно спокойны: пьяный не мог произвести никакого беспорядка. За ним смотрела вся казарма, и если б он зашумел, забунтовал — его бы тотчас же усмирили, даже просто связали бы. А потому низшее острожное начальство смотрело на пьянство сквозь пальцы, да и не хотело замечать. Оно очень хорошо знало, что не позволь вина, так будет и хуже. Но откуда же доставалось вино?
It was bought in the convict prison itself from the drink-sellers, as they were called, who followed this trade--a very lucrative one--although the tipplers were not very numerous, for revelry was expensive, especially when it is considered how hardly money was earned. The drink business was begun, continued, and ended in rather an original manner. The prisoner who knew no trade, would not work, and who, nevertheless, desired to get speedily rich, made up his mind, when he possessed a little money, to buy and sell vodka. The enterprise was risky, it required great daring, for the speculator hazarded his skin as well as liquor. But the drink-seller hesitated before no obstacles. At the outset he brought the vodka himself to the prison and got rid of it on the most advantageous terms. He repeated this operation a second and a third time. If he had not been discovered by the officials, he now possessed a sum which enabled him to extend his business. He became a capitalist with agents and assistants, he risked much less and gained much more. Then his assistants incurred risk in place of him.
Вино покупалось в остроге же у так называемых целовальников. Их было несколько человек, и торговлю свою они вели беспрерывно и успешно, несмотря на то что пьющих и «гуляющих» было вообще немного, потому что гульба требовала денег, а арестантские деньги добывались трудно. Торговля начиналась, шла и разрешалась довольно оригинальным образом. Иной арестант, положим, не имеет ремесла и не желает трудиться (такие бывали), но хочет иметь деньги и притом человек нетерпеливый, хочет скоро нажиться. У него есть несколько денег для начала, и он решается торговать вином: предприятие смелое, требующее большого риску. Можно было за него поплатиться спиной и разом лишиться товара и капитала. Но целовальник на то идет. Денег у него сначала немного, и потому в первый раз он сам проносит в острог вино и, разумеется, сбывает его выгодным образом. Он повторяет опыт второй и третий раз, и если не попадается начальству, то быстро расторговывается, и только тогда основывает настоящую торговлю на широких основаниях: делается антрепренером, капиталистом, держит агентов и помощников, рискует гораздо меньше, а наживается всё больше и больше. Рискуют за него помощники.
Prisons are always abundantly inhabited by ruined men without the habit of work, but endowed with skill and daring; their only capital is their back. They often decide to put it into circulation, and propose to the drink-seller to introduce vodka into the barracks. There is always in the town a soldier, a shopkeeper, or some loose woman who, for a stipulated sum--rather a small one--buys vodka with the drink-seller’s money, hides it in a place known to the convict-smuggler, near the workshop where he is employed. The person who supplies the vodka, tastes the precious liquid almost always as he is carrying it to the hiding-place, and replaces relentlessly what he has drunk by pure water. The purchaser may take it or leave it, but he cannot give himself airs. He thinks himself very lucky that his money has not been stolen from him, and that he has received some kind of vodka in exchange. The man who is to take it into the prison--to whom the drink-seller has indicated the hiding-place--goes to the supplier with bullock’s intestines which after being washed, have been filled with water, and which thus preserves their softness and suppleness. When the intestines have been filled with vodka, the smuggler rolls them round his body. Now, all the cunning, the adroitness of this daring convict is shown. The man’s honour is at stake. It is necessary for him to take in the escort and the man on guard; and he will take them in. If the carrier is artful, the soldier of the escort--sometimes a recruit--does not notice anything particular; for the prisoner has studied him thoroughly, besides which he has artfully combined the hour and the place of meeting. If the convict--a bricklayer for example--climbs up on the wall that he is building, the escort will certainly not climb up after him to watch his movements. Who then, will see what he is about? On getting near the prison, he gets ready a piece of fifteen or twenty kopecks, and waits at the gate for the corporal on guard. The corporal examines, feels, and searches each convict on his return to the barracks, and then opens the gate to him. The carrier of the vodka hopes that he will be ashamed to examine him too much in detail; but if the corporal is a cunning fellow, that is just what he will do; and in that case he finds the contraband vodka. The convict has now only one chance of salvation. He slips into the hand of the under officer the piece of money he holds in readiness, and often, thanks to this manœuvre, the vodka arrives safely in the hands of the drink-seller. But sometimes the trick does not succeed, and it is then that the sole capital of the smuggler enters really into circulation. A report is made to the Major, who sentences the unhappy culprit to a thorough flogging. As for the vodka, it is confiscated. The smuggler undergoes his punishment without betraying the speculator, not because such a denunciation would disgrace him, but because it would bring him nothing. He would be flogged all the same, the only consolation he could have would be that the drink-seller would share his punishment; but as he needs him, he does not denounce him, although having allowed himself to be surprised, he will receive no payment from him. Denunciation, however, flourishes in the convict prison. Far from hating spies or keeping apart from them, the prisoners often make friends of them. If any one had taken it into his head to prove to the convicts all the baseness of mutual denunciation, no one in the prison would have understood. The former nobleman of whom I have already spoken, that cowardly and violent creature with whom I had already broken off all relations immediately after my arrival in the fortress, was the friend of Fedka, the Major’s body-servant. He used to tell him everything that took place in the convict prison, and this was naturally carried back to the servant’s master. Every one knew it, but no one had the idea of showing any ill-will against the man, or of reproaching him with his conduct. When the vodka arrived without accident at the prison, the speculator paid the smuggler and made up his accounts. His merchandise had already cost him sufficiently dear; and that the profit might be greater, he diluted it by adding fifty per cent. of pure water. He was ready, and had only to wait for customers. The first holiday, perhaps even on a week-day, a convict would turn up. He had been working like a negro for many months in order to save up, kopeck by kopeck, a small sum which he was resolved to spend all at once. These days of rejoicing had been looked forward to long beforehand. He had dreamt of them during the endless winter nights, during his hardest labour, and the perspective had supported him under his severest trials. The dawn of this day so impatiently awaited, has just appeared. He has some money in his pocket. It has been neither stolen from him nor confiscated. He is free to spend it. Accordingly he takes his savings to the drink-seller, who, to begin with, gives vodka which is almost pure--it has been only twice baptized--but gradually, as the bottle gets more and more empty, he fills it up with water. Accordingly the convict pays for his vodka five or six times as much as he would in a tavern. It may be imagined how many glasses, and, above all, what sums of money are required before the convict is drunk. However, as he has lost the habit of drinking, the little alcohol which remains in the liquid intoxicates him rapidly enough; he goes on drinking until there is nothing left; he pledges or sells all his new clothes--for the drink-seller is at the same time a pawnbroker. As his personal garments are not very numerous he next pledges the clothes supplied to him by the Government. When the drink has made away with his last shirt, his last rag, he lies down and wakes up the next morning with a bad headache. In vain he begs the drink-seller to give him credit for a drop of vodka in order to remove his depression; he experiences a direct refusal. That very day he sets to work again. For several months together, he will weary himself out while looking forward to such a debauch as the one which has now disappeared in the past. Little by little he regains courage while waiting for such another day, still far off, but which ultimately will arrive. As for the drink-seller, if he has gained a large sum--some dozen of roubles--he procures some more vodka, but this time he does not baptize it, because he intends it for himself. Enough of trade! it is time for him to amuse himself. Accordingly he eats, drinks, pays for a little music--his means allow him to grease the palm of the inferior officers in the convict prison. This festival lasts sometimes for several days. When his stock of vodka is exhausted, he goes and drinks with the other drink-sellers who are waiting for him; he then drinks up his last kopeck. However careful the convicts may be in watching over their companions in debauchery, it sometimes happens that the Major or the officer on guard notices what is going on. The drunkard is then dragged to the orderly-room, his money is confiscated if he has any left, and he is flogged. The convict shakes himself like a beaten dog, returns to barracks, and, after a few days, resumes his trade as drink-seller. It sometimes happens that among the convicts there are admirers of the fair sex. For a sufficiently large sum of money they succeed, accompanied by a soldier whom they have corrupted, in getting secretly out of the fortress into a suburb instead of going to work. There in an apparently quiet house a banquet is held at which large sums of money are spent. The convicts’ money is not to be despised, accordingly the soldiers will sometimes arrange these temporary escapes beforehand, sure as they are of being generously recompensed. Generally speaking these soldiers are themselves candidates for the convict prison. The escapades are scarcely ever discovered. I must add that they are very rare, for they are very expensive, and the admirers of the fair sex are obliged to have recourse to other less costly means.
В остроге всегда бывает много народу промотавшегося, проигравшегося, прогулявшего всё до копейки, народу без ремесла, жалкого и оборванного, но одаренного до известной степени смелостью и решимостью. У таких людей остается, в виде капитала, в целости одна только спина; она может еще служить к чему-нибудь, и вот этот-то последний капитал промотавшийся гуляка и решается пустить в оборот. Он идет к антрепренеру и нанимается к нему для проноски в острог вина; у богатого целовальника таких работников несколько. Где-нибудь вне острога существует такой человек — из солдат, из мещан, иногда даже девка, — который на деньги антрепренера и за известную премию, сравнительно очень немалую, покупает в кабаке вино и скрывает его где-нибудь в укромном местечке, куда арестанты приходят на работу. Почти всегда поставщик первоначально испробывает доброту водки и отпитое бесчеловечно добавляет водой; бери не бери, да арестанту и нельзя быть слишком разборчивым: и то хорошо, что еще не совсем пропали его деньги и доставлена водка, хоть какая-нибудь, да все-таки водка. К этому-то поставщику и являются указанные ему наперед от острожного целовальника проносители, с бычачьими кишками. Эти кишки сперва промываются, потом наливаются водой и, таким образом, сохраняются в первоначальной влажности и растяжимости, чтобы со временем быть удобными к воспринятию водки. Налив кишки водкой, арестант обвязывает их кругом себя, по возможности в самых скрытных местах своего тела. Разумеется, при этом выказывается вся ловкость, вся воровская хитрость контрабандиста. Его честь отчасти затронута; ему надо надуть и конвойных и караульных. Он их надувает: у хорошего вора конвойный, иногда какой-нибудь рекрутик, всегда прозевает. Разумеется, конвойный изучается предварительно; к тому же принимается в соображение время, место работы. Арестант, например печник, полезет на печь: кто увидит, что он там делает? Не лезть же за ним и конвойному. Подходя к острогу, он берет в руки монетку — пятнадцать или двадцать копеек серебром, на всякий случай, и ждет у ворот ефрейтора. Всякого арестанта, возвращающегося с работы, караульный ефрейтор осматривает кругом и ощупывает и потом уже отпирает ему двери острога. Проноситель вина обыкновенно надеется, что посовестятся слишком подробно его ощупывать в некоторых местах. Но иногда пролаз ефрейтор добирается и до этих мест и нащупывает вино. Тогда остается одно последнее средство: контрабандист молча и скрытно от конвойного сует в руки ефрейтора затаенную в руке монетку. Случается, что вследствие такого маневра он проходит в острог благополучно и проносит вино. Но иногда маневр не удается, и тогда приходится рассчитаться своим последним капиталом, то есть спиной. Докладывают майору, капитал секут, и секут больно, вино отбирается в казну, и контрабандист принимает всё на себя, не выдавая антрепренера, но, заметим себе, не потому, чтоб гнушался доноса, а единственно потому, что донос для него невыгоден: его бы все-таки высекли; всё утешение было бы в том, что их бы высекли обоих. Но антрепренер ему еще нужен, хотя, по обычаю и по предварительному договору, за высеченную спину контрабандист не получает с антрепренера ни копейки. Что же касается вообще доносов, то они обыкновенно процветают. В остроге доносчик не подвергается ни малейшему унижению; негодование к нему даже немыслимо. Его не чуждаются, с ним водят дружбу, так что если б вы стали в остроге доказывать всю гадость доноса, то вас бы совершенно не поняли. Тот арестант из дворян, развратный и подлый, с которым я прервал все сношения, водил дружбу с майорским денщиком Федькой и служил у него шпионом, а тот передавал всё услышанное им об арестантах майору. У нас все это знали, и никто никогда даже и не вздумал наказать или хоть бы укорить негодяя. Но я отклонился в сторону. Разумеется, бывает, что вино проносится и благополучно; тогда антрепренер принимает принесенные кишки, заплатив за них деньги, и начинает рассчитывать. По расчету оказывается, что товар стоит уже ему очень дорого; а потому, для больших барышей, он переливает его еще раз, сызнова разбавляя еще раз водой, чуть не наполовину, и, таким образом приготовившись совершенно, ждет покупателя. В первый же праздник, а иногда в будни, покупатель является: это арестант, работавший несколько месяцев, как кордонный вол, и скопивший копейку, чтобы пропить всё в заранее определенный для того день. Этот день еще задолго до своего появления снился бедному труженику и во сне, и в счастливых мечтах за работой и обаянием своим поддерживал его дух на скучном поприще острожной жизни. Наконец заря светлого дня появляется на востоке; деньги скоплены, не отобраны, не украдены, и он их несет целовальнику. Тот подает ему сначала вино, по возможности чистое, то есть всего только два раза разбавленное; но по мере отпивания из бутылки всё отпитое немедленно добавляется водой. За чашку вина платится впятеро, вшестеро больше, чем в кабаке. Можно представить себе, сколько нужно выпить таких чашек и сколько заплатить за них денег, чтоб напиться! Но, по отвычке от питья и от предварительного воздержания, арестант хмелеет довольно скоро и обыкновенно продолжает пить до тех пор, пока не пропьет все свои деньги. Тогда идут в ход все обновки: целовальник в то же время и ростовщик. Сперва поступают к нему новозаведенные партикулярные вещи, потом доходит и до старого хлама, а наконец, и до казенных вещей. С пропитием всего, до последней тряпки, пьяница ложится спать и на другой день, проснувшись с неминуемой трескотней в голове, тщетно просит у целовальника хоть глоток вина на похмелье. Грустно переносит он невзгоду, и в тот же день принимается опять за работу, и опять несколько месяцев работает, не разгибая шеи, мечтая о счастливом кутежном дне, безвозвратно канувшем в вечность, и мало-помалу начиная ободряться и поджидать другого такого же дня, который еще далеко, но который все-таки придет же когда-нибудь в свою очередь. Что же касается целовальника, то, наторговав наконец огромную сумму, несколько десятков рублей, он заготовляет последний раз вино и уже не разбавляет его водой, потому что назначает его для себя; довольно торговать: пора и самому попраздновать! Начинается кутеж, питье, еда, музыка. Средства большие; задобривается даже и ближайшее, низшее, острожное начальство. Кутеж иногда продолжается по нескольку дней. Разумеется, заготовленное вино скоро пропивается; тогда гуляка идет к другим целовальникам, которые уже поджидают его, и пьет до тех пор, пока не пропивает всего до копейки. Как ни оберегают арестанты гуляющего, но иногда он попадается на глаза высшему начальству, майору или караульному офицеру. Его берут в кордегардию, обирают его капиталы, если найдут их на нем, и в заключение секут. Встряхнувшись, он приходит обратно в острог и чрез несколько дней снова принимается за ремесло целовальника. Иные из гуляк, разумеется богатенькие, мечтают и о прекрасном поле. За большие деньги они пробираются иногда, тайком, вместо работы, куда-нибудь из крепости на форштадт, в сопровождении подкупленного конвойного. Там, в каком-нибудь укромном домике, где-нибудь на самом краю города, задается пир на весь мир и ухлопываются действительно большие суммы. За деньги и арестантом не брезгают; конвойный же подбирается как-нибудь заранее, с знанием дела. Обыкновенно такие конвойные сами — будущие кандидаты в острог. Впрочем, за деньги всё можно сделать, и такие путешествия остаются почти всегда в тайне. Надо прибавить, что они весьма редко случаются; на это надо много денег, и любители прекрасного пола прибегают к другим средствам, совершенно безопасным.
At the beginning of my stay, a young convict with very regular features excited my curiosity; his name was Sirotkin, he was in many respects an enigmatic being. His face had struck me, he was not more than twenty-three years of age, and he belonged to the special section; that is to say, he was condemned to hard labour in perpetuity. He accordingly was to be looked upon as one of the most dangerous of military criminals. Mild and tranquil, he spoke little and rarely laughed; his blue eyes, his clear complexion, his fair hair gave him a soft expression, which even his shaven crown did not destroy. Although he had no trade, he managed to get himself money from time to time. He was remarkably lazy, and always dressed like a sloven; but if any one was generous enough to present him with a red shirt, he was beside himself with joy at having a new garment, and he exhibited it everywhere. Sirotkin neither drank nor played, and he scarcely ever quarrelled with the other convicts. He walked about with his hands in his pockets peacefully, and with a pensive air. What he was thinking of I cannot say. When any one called to him, to ask him a question, he replied with deference, precisely, without chattering like the others. He had in his eyes the expression of a child of ten; when he had money he bought nothing of what the others looked upon as indispensable. His vest might be torn, he did not get it mended, any more than he bought himself new boots. What particularly pleased him were the little white rolls and gingerbread, which he would eat with the satisfaction of a child of seven. When he was not at work he wandered about the barracks; when every one else was occupied, he remained with his arms by his sides; if any one joked with him, or laughed at him--which happened often enough--he turned on his heel without speaking and went elsewhere. If the pleasantry was too strong he blushed. I often asked myself for what crime he could have been condemned to hard labour. One day when I was ill, and lying in the hospital, Sirotkin was also there, stretched out on a bedstead not far from me. I entered into conversation with him; he became animated, and told me freely how he had been taken for a soldier, how his mother had followed him in tears, and what treatment he had endured in military service. He added that he had never been able to accustom himself to this life; every one was severe and angry with him about nothing, his officers were always against him.
Еще с первых дней моего острожного житья один молодой арестант, чрезвычайно хорошенький мальчик, возбудил во мне особенное любопытство. Звали его Сироткин. Был он довольно загадочное существо во многих отношениях. Прежде всего меня поразило его прекрасное лицо; ему было не более двадцати трех лет от роду. Находился он в особом отделении, то есть в бессрочном, следственно, считался одним из самых важных военных преступников. Тихий и кроткий, он говорил мало, редко смеялся. Глаза у него были голубые, черты правильные, личико чистенькое, нежное, волосы светло-русые. Даже полуобритая голова мало его безобразила: такой он был хорошенький мальчик. Ремесла он не имел никакого, но деньги добывал хоть понемногу, но часто. Был он приметно ленив, ходил неряхой. Разве кто другой оденет его хорошо, иногда даже в красную рубашку, и Сироткин, видимо, рад обновке: ходит по казармам, себя показывает. Он не пил, в карты не играл, почти ни с кем не ссорился. Ходит, бывало, за казармами — руки в карманах, смирный, задумчивый. О чем он мог думать, трудно было себе и представить. Окликнешь иногда его, из любопытства, спросишь о чем-нибудь, он тотчас же ответит и даже как-то почтительно, не по-арестантски, но всегда коротко, неразговорчиво; глядит же на вас как десятилетний ребенок. Заведутся у него деньги — он не купит себе чего-нибудь необходимого, не отдаст починить куртку, не заведет новых сапогов, а купит калачика, пряничка и скушает, — точно ему семь лет от роду. «Эх ты, Сироткин! — говорят, бывало, ему арестанты, — сирота ты казанская!» В нерабочее время он обыкновенно скитается по чужим казармам; все почти заняты своим делом, одному ему нечего делать. Скажут ему что-нибудь, почти всегда в насмешку (над ним и его товарищами таки часто посмеивались), — он, не сказав ни слова, поворотится и идет в другую казарму; а иногда, если уж очень просмеют его, покраснеет. Часто я думал: за что это смирное, простодушное существо явилось в острог? Раз я лежал в больнице в арестантской палате. Сироткин был также болен и лежал подле меня; как-то под вечер мы с ним разговорились; он невзначай одушевился и, к слову, рассказал мне, как его отдавали в солдаты, как, провожая его, плакала над ним его мать и как тяжело ему было в рекрутах. Он прибавил, что никак не мог вытерпеть рекрутской жизни: потому что там все были такие сердитые, строгие, а командиры всегда почти были им недовольны...
“But why did they send you here?--and into the special section above all! Ah, Sirotkin!”
— Как же кончилось? — спросил я. — За что ж ты сюда-то попал? Да еще в особое отделение... Ах ты, Сироткин, Сироткин!
“Yes, Alexander Petrovitch, although I was only one year with the battalion, I was sent here for killing my captain, Gregory Petrovitch.”
— Да я-с, Александр Петрович, всего год пробыл в батальоне; а сюда пришел за то, что Григорья Петровича, моего ротного командира, убил.
“I heard about that, but I did not believe it; how was it that you killed him?”
— Слышал я это, Сироткин, да не верю. Ну, кого ты мог убить?
“All that was told you was true; my life was insupportable.”
— Так случилось, Александр Петрович. Уж оченно мне тяжело стало.
“But the other recruits supported it well enough. It is very hard at the beginning, but men get accustomed to it and end by becoming excellent soldiers. Your mother must have pampered you and spoiled you. I am sure that she fed you with gingerbread and with sweet milk until you were eighteen.”
— Да как же другие-то рекруты живут? Конечно, тяжело сначала, а потом привыкают, и, смотришь, выходит славный солдат. Тебя, должно быть, мать забаловала; пряничками да молочком до восемнадцати лет кормила.
“My mother, it is true, was very fond of me. When I left her she took to her bed and remained there. How painful to me everything in my military life was; after that all went wrong. I was perpetually being punished, and why? I obeyed every one, I was exact, careful. I did not drink, I borrowed from no one--it’s all up with a man when he begins to borrow--and yet every one around me was harsh and cruel. I sometimes hid myself in a corner and did nothing but sob. One day, or rather one night, I was on guard. It was autumn: there was a strong wind, and it was so dark that you could not see a speck, and I was sad, so sad! I took the bayonet from the end of my musket and placed it by my side. Then I put the barrel to my breast and with my big toe--I had taken my boot off--pressed the trigger. It missed fire. I looked at my musket and loaded it with a charge of fresh powder. Then I broke off the corner of my flint, and once more I placed the muzzle against my breast. Again there was a misfire. What was I to do? I said to myself. I put my boot on, I fastened my bayonet to the barrel, and walked up and down with my musket on my shoulder. Let them do what they like, I said to myself; but I will not be a soldier any longer. Half-an-hour afterwards the captain arrived, making his rounds. He came straight upon me. ‘Is that the way you carry yourself when you are on guard?’ I seized my musket, and stuck the bayonet into his body. Then I had to walk forty-six versts. That is how I came to be in the special section.”
— Матушка-то меня, правда, очень любила-с. Когда я в некруты пошел, она после меня слегла да, слышно, и не вставала... Горько мне уж очень под конец по некрутству стало. Командир невзлюбил, за всё наказывает, — а и за что-с? Я всем покоряюсь, живу в аккурат; винишка не пью, ничем не заимствуюсь; а уж это, Александр Петрович, плохое дело, коли чем заимствуется человек. Все кругом такие жестокосердые, — всплакнуть негде. Бывало, пойдешь куда за угол да там и поплачешь. Вот и стою я раз в карауле. Уж ночь; поставили меня на часы, на абвахте, у сошек. Ветер: осень была, а темень такая, что хоть глаз раздери. И так тошно, тошно мне стало! Взял я к ноге ружье, штык отомкнул, положил подле; скинул правый сапог, дуло наставил себе в грудь, налег на него и большим пальцем ноги спустил курок. Смотрю — осечка! Я ружье осмотрел, прочистил затравку, пороху нового подсыпал, кремешок пообил и опять к груди приставил. Что же-с? порох вспыхнул, а выстрела опять нет! Что ж это, думаю? Взял я, надел сапог, штык примкнул, молчу и расхаживаю. Тут-то я и положил это дело сделать: хоть куда хошь, только вон из некрутства! Через полчаса едет командир; главным рундом правил. Прямо на меня: «Разве так стоят в карауле?» Я взял ружье на руку, да и всадил в него штык по самое дуло. Четыре тысячи прошел, да и сюда, в особое отделение...
He was telling no falsehood, yet I did not understand how they could have sent him there; such crimes deserve a much less severe punishment. Sirotkin was the only one of the convicts who was really handsome. As for his companions of the special section--to the number of fifteen--they were frightful to behold with their hideous, disgusting physiognomies. Gray heads were plentiful among them. I shall speak of these men further on. Sirotkin was often on good terms with Gazin, the drink-seller, of whom I have already spoken at the beginning of this chapter. This Gazin was a terrible being; the impression that he produced on every one was confusing or appalling. It seemed to me that a more ferocious, a more monstrous creature could not exist. Yet I have seen at Tobolsk, Kameneff, the brigand, celebrated for his crimes. Later, I saw Sokoloff, the escaped convict, formerly a deserter, who was a ferocious creature; but neither of them inspired me with so much disgust as Gazin. I often fancied that I had before my eyes an enormous, gigantic spider of the size of a man. He was a Tartar, and there was no convict so strong as he was. It was less by his great height and his herculean construction, than by his enormous and deformed head, that he inspired terror. The strangest reports were current about him. Some said that he had been a soldier, others that he had escaped from Nertchinsk, and that he had been exiled several times to Siberia, but had always succeeded in getting away. Landing at last in our convict prison, he belonged there to the special section. It appeared that he had taken a pleasure in killing little children when he had attracted them to some deserted place; then he frightened them, tortured them, and after having fully enjoyed the terror and the convulsions of the poor little things, he killed them resolutely and with delight. These horrors had perhaps been imagined by reason of the painful impression that the monster produced upon us; but they seemed probable, and harmonised with his physiognomy. Nevertheless, when Gazin was not drunk, he conducted himself well enough. He was always quiet, never quarrelled, avoided all disputes as if from contempt for his companions, just as though he had entertained a high opinion of himself. He spoke very little, all his movements were measured, calm, resolute. His look was not without intelligence, but its expression was cruel and derisive like his smile. Of all the convicts who sold vodka, he was the richest. Twice a year he got completely drunk, and it was then that all his brutal ferocity exhibited itself. Little by little he got excited, and began to tease the prisoners with venomous satire prepared long beforehand. Finally when he was quite drunk, he had attacks of furious rage, and, seizing a knife, would rush upon his companions. The convicts who knew his herculean vigour, avoided him and protected themselves against him, for he would throw himself on the first person he met. A means of disarming him had been discovered. Some dozen prisoners would rush suddenly upon Gazin, and give him violent blows in the pit of the stomach, in the belly, and generally beneath the region of the heart, until he lost consciousness. Any one else would have died under such treatment, but Gazin soon got well. When he had been well beaten they would wrap him up in his pelisse, and throw him upon his plank bedstead, leaving him to digest his drink. The next day he woke up almost well, and went to his work silent and sombre. Every time that Gazin got drunk, all the prisoners knew how his day would finish. He knew also, but he drank all the same. Several years passed in this way. Then it was noticed that Gazin had lost his energy, and that he was beginning to get weak. He did nothing but groan, complaining of all kinds of illnesses. His visits to the hospital became more and more frequent. “He is giving in,” said the prisoners.
Он не лгал. Да и за что же его прислали бы в особое отделение? Обыкновенные преступления наказываются гораздо легче. Впрочем, только один Сироткин и был из всех своих товарищей такой красавчик. Что же касается других, подобных ему, которых было у нас всех человек до пятнадцати, то даже странно было смотреть на них: только два-три лица были еще сносны; остальные же все такие вислоухие, безобразные, неряхи; иные даже седые. Если позволят обстоятельства, я скажу когда-нибудь о всей этой кучке подробнее. Сироткин же часто был дружен с Газиным, тем самым, по поводу которого я начал эту главу, упомянув, что он пьяный ввалился в кухню и что это спутало мои первоначальные понятия об острожной жизни. Этот Газин был ужасное существо. Он производил на всех страшное, мучительное впечатление. Мне всегда казалось, что ничего не могло быть свирепее, чудовищнее его. Я видел в Тобольске знаменитого своими злодеяниями разбойника Каменева; видел потом Соколова, подсудимого арестанта, из беглых солдат, страшного убийцу. Но ни один из них не производил на меня такого отвратительного впечатления, как Газин. Мне иногда представлялось, что я вижу перед собой огромного, исполинского паука, с человека величиною. Он был татарин; ужасно силен, сильнее всех в остроге; росту выше среднего, сложения геркулесовского, с безобразной, непропорционально огромной головой; ходил сутуловато, смотрел исподлобья. В остроге носились об нем странные слухи: знали, что он был из военных; но арестанты толковали меж собой, не знаю, правда ли, что он беглый из Нерчинска; в Сибирь сослан был уже не раз, бегал не раз, переменял имя и наконец-то попал в наш острог, в особое отделение. Рассказывали тоже про него, что он любил прежде резать маленьких детей, единственно из удовольствия: заведет ребенка куда-нибудь в удобное место; сначала напугает его, измучает и, уже вполне насладившись ужасом и трепетом бедной маленькой жертвы, зарежет ее тихо, медленно, с наслаждением. Всё это, может быть, и выдумывали, вследствие общего тяжелого впечатления, которое производил собою на всех Газин, но все эти выдумки как-то шли к нему, были к лицу. А между тем в остроге он вел себя, не пьяный, в обыкновенное время, очень благоразумно. Был всегда тих, ни с кем никогда не ссорился и избегал ссор, но как будто от презрения к другим, как будто считая себя выше всех остальных; говорил очень мало и был как-то преднамеренно несообщителен. Все движения его были медленные, спокойные, самоуверенные. По глазам его было видно, что он очень неглуп и чрезвычайно хитер; но что-то высокомерно-насмешливое и жестокое было всегда в лице его и в улыбке. Он торговал вином и был в остроге одним из самых зажиточных целовальников. Но в год раза два ему приходилось напиваться самому пьяным, и вот тут-то высказывалось всё зверство его натуры. Хмелея постепенно, он сначала начинал задирать людей насмешками, самыми злыми, рассчитанными и как будто давно заготовленными; наконец, охмелев совершенно, он приходил в страшную ярость, схватывал нож и бросался на людей. Арестанты, зная его ужасную силу, разбегались от него и прятались; он бросался на всякого встречного. Но скоро нашли способ справляться с ним. Человек десять из его казармы бросались вдруг на него все разом и начинали бить. Невозможно представить себе ничего жесточе этого битья: его били в грудь, под сердце, под ложечку, в живот; били много и долго и переставали только тогда, когда он терял все свои чувства и становился как мертвый. Другого бы не решились так бить: так бить — значило убить, но только не Газина. После битья его, совершенно бесчувственного, завертывали в полушубок и относили на нары. «Отлежится, мол!» И действительно, наутро он вставал почти здоровый и молча и угрюмо выходил на работу. И каждый раз, когда Газин напивался пьян, в остроге все уже знали, что день кончится для него непременно побоями. Да и сам он знал это и все-таки напивался. Так шло несколько лет. Наконец, заметили, что и Газин начинает поддаваться. Он стал жаловаться на разные боли, стал заметно хиреть; все чаще и чаще ходил в госпиталь... «Поддался-таки!» — говорили про себя арестанты.
At one time Gazin had gone into the kitchen followed by the little fellow who scraped the violin, and whom the convicts in their festivities used to hire to play to them. He stopped in the middle of the hall silently examining his companions one after another. No one breathed a word. When he saw me with my companions, he looked at us in his malicious, jeering style, and smiled horribly with the air of a man who was satisfied with a good joke that he had just thought of. He approached our table, tottering.
Он вошел в кухню в сопровождении того гаденького полячка со скрипкой, которого обыкновенно нанимали гулявшие для полноты своего увеселения, и остановился посреди кухни, молча и внимательно оглядывая всех присутствующих. Все замолчали. Наконец, увидя тогда меня и моего товарища, он злобно и насмешливо посмотрел на нас, самодовольно улыбнулся, что-то как будто сообразил про себя и, сильно покачиваясь, подошел к нашему столу.
“Might I ask,” he said, “where you get the money which allows you to drink tea?”
— А позвольте спросить, — начал он (он говорил по-русски), — вы из каких доходов изволите здесь чаи распивать?
I exchanged a look with my neighbour. I understood that the best thing for us was to be silent, and not to answer. The least contradiction would have put Gazin in a passion.
Я молча переглянулся с моим товарищем, понимая, что всего лучше молчать и не отвечать ему. С первого противоречия он пришел бы в ярость.
“You must have money,” he continued, “you must have a good deal of money to drink tea; but, tell me, are you sent to hard labour to drink tea? I say, did you come here for that purpose? Please answer, I should like to know.”
— Стало быть, у вас деньги есть? — продолжал он допрашивать. — Стало быть, у вас денег куча, а? А разве вы затем в каторгу пришли, чтоб чаи распивать? Вы чаи распивать пришли? Да говорите же, чтоб вас!..
Seeing that we were resolved on silence, and that we had determined not to pay any attention to him, he ran towards us, livid and trembling with rage. At two steps’ distance, he saw a heavy box, which served to hold the bread given for the dinner and supper of the convicts. Its contents were sufficient for the meal of half the prisoners. At this moment it was empty. He seized it with both hands and brandished it above our heads. Although murder, or attempted, was an inexhaustible source of trouble for the convicts--examinations, counter-examinations, and inquiries without end would be the natural consequence--and though quarrels were generally cut short, when they did not lead to such serious results, yet every one remained silent and waited. Not one word in our favour, not one cry against Gazin. The hatred of all the prisoners for all who were of gentle birth was so great that every one of them was evidently pleased to see that we were in danger. But a fortunate incident terminated this scene, which must have become tragic. Gazin was about to let fly the enormous box, which he was turning and twisting above his head, when a convict ran in from the barracks, and cried out:
Но видя, что мы решились молчать и не замечать его, он побагровел и задрожал от бешенства. Подле него, в углу, стояла большая сельница (лоток), в которую складывался весь нарезанный хлеб, приготовляемый для обеда или ужина арестантов. Она была так велика, что в ней помещалось хлеба для половины острога; теперь же стояла пустая. Он схватил ее обеими руками и взмахнул над нами. Еще немного, и он бы раздробил нам головы. Несмотря на то что убийство или намерение убить грозило чрезвычайными неприятностями всему острогу: начались бы розыски, обыски, усиление строгостей, а потому арестанты всеми силами старались не доводить себя до подобных общих крайностей, — несмотря на это, теперь все притихли и выжидали. Ни одного слова в защиту нас! Ни одного крика на Газина! — до такой степени была сильна в них ненависть к нам! Им, видимо, приятно было наше опасное положение... Но дело кончилось благополучно: только что он хотел опустить сельницу, кто-то крикнул из сеней:
“Gazin, they have stolen your vodka!”
— Газин! Вино украли!..
The horrible brigand let fall the box with a frightful oath, and ran out of the kitchen.
Он грохнул сельницу на пол и как сумасшедший бросился из кухни.
“Well, God has saved them,” said the prisoners among themselves, repeating the words several times.
— Ну, бог спас! — говорили меж собой арестанты. И долго потом они говорили это.
I never knew whether his vodka had been stolen, or whether it was only a stratagem invented to save us.
Я не мог узнать потом, было ли это известие о покраже вина справедливое или кстати придуманное, нам во спасение.
That same evening, before the closing of the barracks, when it was already dark, I walked to the side of the palisade. A heavy feeling of sadness weighed upon my soul. During all the time that I passed in the convict prison I never felt myself so miserable as on that evening, though the first day is always the hardest, whether at hard labour or in the prison. One thought in particular had left me no respite since my deportation--a question insoluble then and insoluble now. I reflected on the inequality of the punishments inflicted for the same crimes. Often, indeed, one crime cannot be compared even approximately to another. Two murderers kill a man under circumstances which in each case are minutely examined and weighed. They each receive the same punishment; and yet by what an abyss are their two actions separated! One has committed a murder for a trifle--for an onion. He has killed on the high-road a peasant who was passing, and found on him an onion, and nothing else. “Well, I was sent to hard labour for a peasant who had nothing but an onion!” “Fool that you are! an onion is worth a kopeck. If you had killed a hundred peasants you would have had a hundred kopecks, or one rouble.” The above is a prison joke. Another criminal has killed a debauchee who was oppressing or dishonouring his wife, his sister, or his daughter. A third, a vagabond, half dead with hunger, pursued by a whole band of police, was defending his liberty, his life. He is to be regarded as on an equality with the brigand who assassinates children for his amusement, for the pleasure of feeling their warm blood flow over his hands, of seeing them shudder in a last bird-like palpitation beneath the knife which tears their flesh! They will all alike be sent to hard labour; though the sentence will perhaps not be for the same number of years. But the variations in the punishment are not very numerous, whereas different kinds of crimes may be reckoned by thousands. As many characters, so many crimes. Let us admit that it is impossible to get rid of this first inequality in punishment, that the problem is insoluble, and that in connection with penal matters it is the squaring of the circle. Let all that be admitted; but even if this inequality cannot be avoided, there is another thing to be thought of--the consequences of the punishment. Here is a man who is wasting away like a candle; there is another one, on the contrary, who had no idea before going into exile that there could be such a gay, such an idle life, where he would find a circle of such agreeable friends. Individuals of this latter class are to be found in the convict prison. Now take a man of heart, of cultivated mind, and of delicate conscience. What he feels kills him more certainly than the material punishment. The judgment which he himself pronounces on his crime is more pitiless than that of the most severe tribunal, the most Draconian law. He lives by the side of another convict, who has not once reflected on the murder he is expiating, during the whole time of his sojourn in the convict prison. He, perhaps, even considers himself innocent. Are there not, also, poor devils who commit crimes in order to be sent to hard labour, and thus to escape the liberty which is much more painful than confinement? A man’s life is miserable, he has never, perhaps, been able to satisfy his hunger. He is worked to death in order to enrich his master. In the convict prison his work will be less severe, less crushing. He will eat as much as he wants, better than he could ever have hoped to eat, had he remained free. On holidays he will have meat, and fine people will give him alms, and his evening’s work will bring him in some money. And the society one meets with in the convict prison, is that to be counted for nothing? The convicts are clever, wide-awake people, who are up to everything. The new arrival can scarcely conceal the admiration he feels for his companions in labour. He has seen nothing like it before, and he will consider himself in the best company possible. Is it possible that men so differently situated can feel in an equal degree the punishment inflicted? But why think about questions that are insoluble? The drum beats, let us go back to barracks.
Вечером, уже в темноте, перед запором казарм, я ходил около паль, и тяжелая грусть пала мне на душу, и никогда после я не испытывал такой грусти во всю мою острожную жизнь. Тяжело переносить первый день заточения, где бы то ни было: в остроге ли, в каземате ли, в каторге ли... Но, помню, более всего занимала меня одна мысль, которая потом неотвязчиво преследовала меня во все время моей жизни в остроге, — мысль отчасти неразрешимая, неразрешимая для меня и теперь: это о неравенстве наказания за одни и те же преступления. Правда, и преступление нельзя сравнять одно с другим, даже приблизительно. Например: и тот и другой убили человека; взвешены все обстоятельства обоих дел; и по тому и по другому делу выходит почти одно наказание. А между тем, посмотрите, какая разница в преступлениях. Один, например, зарезал человека так, за ничто, за луковицу: вышел на дорогу, зарезал мужика проезжего, а у него-то и всего одна луковица. «Что ж, батька! Ты меня посылал на добычу: вон я мужика зарезал и всего-то луковицу нашел». — «Дурак! Луковица — ан копейка! Сто душ — сто луковиц, вот те и рубль!» (острожная легенда). А другой убил, защищая от сладострастного тирана честь невесты, сестры, дочери. Один убил по бродяжеству, осаждаемый целым полком сыщиков, защищая свою свободу, жизнь, нередко умирая от голодной смерти; а другой режет маленьких детей из удовольствия резать, чувствовать на своих руках их теплую кровь, насладиться их страхом, их последним голубиным трепетом под самым ножом. И что же? И тот и другой поступают в ту же каторгу. Правда, есть вариация в сроках присуждаемых наказаний. Но вариаций этих сравнительно немного; а вариаций в одном и том же роде преступлений — бесчисленное множество. Что характер, то и вариация. Но положим, что примирить, сгладить эту разницу невозможно, что это своего рода неразрешимая задача — квадратура круга, положим так. Но если б даже это неравенство и не существовало, — посмотрите на другую разницу, на разницу в самых последствиях наказания... Вот человек, который в каторге чахнет, тает как свечка; и вот другой, который до поступления в каторгу и не знал даже, что есть на свете такая развеселая жизнь, такой приятный клуб разудалых товарищей. Да, приходят в острог и такие. Вот, например, человек образованный, с развитой совестью, с сознанием, сердцем. Одна боль собственного его сердца, прежде всяких наказаний, убьет его своими муками. Он сам себя осудит за свое преступление беспощаднее, безжалостнее самого грозного закона. А вот рядом с ним другой, который даже и не подумает ни разу о совершенном им убийстве, во всю каторгу. Он даже считает себя правым. А бывают и такие, которые нарочно делают преступления, чтоб только попасть в каторгу и тем избавиться от несравненно более каторжной жизни на воле. Там он жил в последней степени унижения, никогда не наедался досыта и работал на своего антрепренера с утра до ночи; а в каторге работа легче, чем дома, хлеба вдоволь, и такого, какого он еще и не видывал; по праздникам говядина, есть подаяние, есть возможность заработать копейку. А общество? Народ продувной, ловкий, всезнающий; и вот он смотрит на своих товарищей с почтительным изумлением; он еще никогда не видал таких; он считает их самым высшим обществом, которое только может быть в свете. Неужели наказание для этих двух одинаково чувствительно? Но, впрочем, что заниматься неразрешимыми вопросами! Бьет барабан, пора по казармам.