I had been certain the day before that I should be the first to arrive. But it was not a question of being the first to arrive. Not only were they not there, but I had difficulty in finding our room. The table was not laid even. What did it mean? After a good many questions I elicited from the waiters that the dinner had been ordered not for five, but for six o’clock. This was confirmed at the buffet too. I felt really ashamed to go on questioning them. It was only twenty-five minutes past five. If they changed the dinner hour they ought at least to have let me know—that is what the post is for, and not to have put me in an absurd position in my own eyes and ... and even before the waiters. I sat down; the servant began laying the table; I felt even more humiliated when he was present. Towards six o’clock they brought in candles, though there were lamps burning in the room. It had not occurred to the waiter, however, to bring them in at once when I arrived. In the next room two gloomy, angry-looking persons were eating their dinners in silence at two different tables. There was a great deal of noise, even shouting, in a room further away; one could hear the laughter of a crowd of people, and nasty little shrieks in French: there were ladies at the dinner. It was sickening, in fact. I rarely passed more unpleasant moments, so much so that when they did arrive all together punctually at six I was overjoyed to see them, as though they were my deliverers, and even forgot that it was incumbent upon me to show resentment.
Я еще накануне знал, что приеду первый. Но уж дело было не в первенстве. Их не только никого не было, но я даже едва отыскал нашу комнату. На столе было еще не совсем накрыто. Что же это значило? После многих расспросов я добился наконец от слуг, что обед заказан к шести часам, а не к пяти. Это подтвердили и в буфете. Даже стыдно стало расспрашивать. Было еще только двадцать пять минут шестого. Если они переменили час, то во всяком случае должны же были известить; на то городская почта, а не подвергать меня «позору» и перед собой и... и хоть перед слугами. Я сел; слуга стал накрывать; при нем стало как-то еще обиднее. К шести часам, кроме горевших ламп, в комнату внесены были свечи. Слуга не подумал, однако ж, внести их тотчас же, как я приехал. В соседней комнате обедали, на разных столах, два каких-то мрачных посетителя, сердитые с виду и молчавшие. В одной из дальних комнат было очень шумно; даже кричали; слышен был хохот целой ватаги людей; слышались какие-то скверные французские взвизги: обед был с дамами. Одним словом, было очень тошно. Редко я проводил более скверную минуту, так что когда они, ровно в шесть часов, явились все разом, я, на первый миг, обрадовался им как каким-то освободителям и чуть не забыл, что обязан смотреть обиженным.
Zverkov walked in at the head of them; evidently he was the leading spirit. He and all of them were laughing; but, seeing me, Zverkov drew himself up a little, walked up to me deliberately with a slight, rather jaunty bend from the waist. He shook hands with me in a friendly, but not over-friendly, fashion, with a sort of circumspect courtesy like that of a General, as though in giving me his hand he were warding off something. I had imagined, on the contrary, that on coming in he would at once break into his habitual thin, shrill laugh and fall to making his insipid jokes and witticisms. I had been preparing for them ever since the previous day, but I had not expected such condescension, such high-official courtesy. So, then, he felt himself ineffably superior to me in every respect! If he only meant to insult me by that high-official tone, it would not matter, I thought—I could pay him back for it one way or another. But what if, in reality, without the least desire to be offensive, that sheepshead had a notion in earnest that he was superior to me and could only look at me in a patronising way? The very supposition made me gasp.
Зверков вошел впереди всех, видимо предводительствуя. И он и все они смеялись; но, увидя меня, Зверков приосанился, подошел неторопливо, несколько перегибаясь в талье, точно кокетничая, и подал мне руку, ласково, но не очень, с какой-то осторожной, чуть не генеральской вежливостию, точно, подавая руку, оберегал себя от чего-то. Я воображал, напротив, что он, тотчас же как войдет, захохочет своим прежним хохотом, тоненьким и со взвизгами, и с первых же слов пойдут плоские его шутки и остроты. К ним-то я и готовился еще с вечера, но никак уж не ожидал я такого свысока, такой превосходительной ласки. Стало быть, он уж вполне считал себя теперь неизмеримо выше меня во всех отношениях? Если б он только обидеть меня хотел этим генеральством, то ничего еще, думал я; я бы как-нибудь там отплевался. Но что, если и в самом деле, без всякого желанья обидеть, в его баранью башку серьезно заползла идейка, что он неизмеримо выше меня и может на меня смотреть не иначе, как только с покровительством? От одного этого предположения я уже стал задыхаться.
“I was surprised to hear of your desire to join us,” he began, lisping and drawling, which was something new. “You and I seem to have seen nothing of one another. You fight shy of us. You shouldn’t. We are not such terrible people as you think. Well, anyway, I am glad to renew our acquaintance.”
— Я с удивлением узнал о вашем желании участвовать с нами,— начал он, сюсюкивая и пришепетывая, и растягивая слова, чего прежде с ним не бывало.— Мы с вами как-то всё не встречались. Вы нас дичитесь. Напрасно. Мы не так страшны, как вам кажется. Ну-с, во всяком случае рад во-зоб-но-вить...
And he turned carelessly to put down his hat on the window.
И он небрежно повернулся положить на окно шляпу.
“Have you been waiting long?” Trudolyubov inquired.
— Давно ждете? — спросил Трудолюбов.
“I arrived at five o’clock as you told me yesterday,” I answered aloud, with an irritability that threatened an explosion.
— Я приехал ровно в пять часов, как мне вчера назначили,— отвечал я громко и с раздражением, обещавшим близкий взрыв.
“Didn’t you let him know that we had changed the hour?” said Trudolyubov to Simonov.
— Разве ты не дал ему знать, что переменили часы? — оборотился Трудолюбов к Симонову.
“No, I didn’t. I forgot,” the latter replied, with no sign of regret, and without even apologising to me he went off to order the hors d’œuvres.
— Не дал. Забыл,— отвечал тот, но без всякого раскаяния и, даже не извинившись передо мной, пошел распоряжаться закуской.
“So you’ve been here a whole hour? Oh, poor fellow!” Zverkov cried ironically, for to his notions this was bound to be extremely funny. That rascal Ferfitchkin followed with his nasty little snigger like a puppy yapping. My position struck him, too, as exquisitely ludicrous and embarrassing.
— Так вы здесь уж час, ах, бедный! — вскрикнул на смешливо Зверков, потому что, по его понятиям, это действительно должно было быть ужасно смешно. За ним, подленьким, звонким, как у собачонки, голоском закатился подлец Ферфичкин. Очень уж и ему показалось смешно и конфузно мое положение.
“It isn’t funny at all!” I cried to Ferfitchkin, more and more irritated. “It wasn’t my fault, but other people’s. They neglected to let me know. It was ... it was ... it was simply absurd.”
— Это вовсе не смешно! — закричал я Ферфичкину, раздражаясь всё более и более,— виноваты другие, а не я. Мне пренебрегли дать знать. Это-это-это... просто нелепо.
“It’s not only absurd, but something else as well,” muttered Trudolyubov, naively taking my part. “You are not hard enough upon it. It was simply rudeness—unintentional, of course. And how could Simonov ... h’m!”
— Не только нелепо, а и еще что-нибудь,— проворчал Трудолюбов, наивно за меня заступаясь.— Вы уж слишком мягки. Просто невежливость. Конечно, не умышленная. И как это Симонов... гм!
“If a trick like that had been played on me,” observed Ferfitchkin, “I should ...”
— Если б со мной этак сыграли,— заметил Ферфичкин,— я бы...
“But you should have ordered something for yourself,” Zverkov interrupted, “or simply asked for dinner without waiting for us.”
— Да вы бы велели себе что-нибудь подать,— перебил Зверков,— или просто спросили бы обедать не дожидаясь.
“You will allow that I might have done that without your permission,” I rapped out. “If I waited, it was ...”
— Согласитесь, что я бы мог это сделать без всякого позволения,— отрезал я.— Если я ждал, то...
“Let us sit down, gentlemen,” cried Simonov, coming in. “Everything is ready; I can answer for the champagne; it is capitally frozen.... You see, I did not know your address, where was I to look for you?” he suddenly turned to me, but again he seemed to avoid looking at me. Evidently he had something against me. It must have been what happened yesterday.
— Садимся, господа,— закричал вошедший Симонов,— все готово; за шампанское отвечаю, отлично заморожено... Ведь я вашей квартиры не знал, где ж вас отыскивать? — оборотился он вдруг ко мне, но опять как-то не глядя на меня. Очевидно, он имел что-то против. Знать, после вчерашнего надумался.
All sat down; I did the same. It was a round table. Trudolyubov was on my left, Simonov on my right, Zverkov was sitting opposite, Ferfitchkin next to him, between him and Trudolyubov.
Все сели; сел и я. Стол был круглый. По левую руку от меня пришелся Трудолюбов, по правую Симонов. Зверков сел напротив; Ферфичкин подле него, между ним и Трудолюбовым.
“Tell me, are you ... in a government office?” Zverkov went on attending to me. Seeing that I was embarrassed he seriously thought that he ought to be friendly to me, and, so to speak, cheer me up. “Does he want me to throw a bottle at his head?” I thought, in a fury. In my novel surroundings I was unnaturally ready to be irritated.
— Ска-а-жите, вы... в департаменте? — продолжал заниматься мною Зверков. Видя, что я сконфужен, он серьезно вообразил, что меня надо обласкать и, так сказать, ободрить. «Что ж он, хочет, что ли, чтоб я в него бутылкой пустил»,— подумал я в бешенстве. Раздражался я, с непривычки, как-то неестественно скоро.
“In the N—— office,” I answered jerkily, with my eyes on my plate.
— В ...и канцелярии,— ответил я отрывисто, глядя в тарелку.
“And ha-ave you a go-od berth? I say, what ma-a-de you leave your original job?”
— И... ввам ввыгодно? Ска-ажите, что вас паанудило оставить прежнюю службу?
“What ma-a-de me was that I wanted to leave my original job,” I drawled more than he, hardly able to control myself. Ferfitchkin went off into a guffaw. Simonov looked at me ironically. Trudolyubov left off eating and began looking at me with curiosity.
— То и па-а-анудило, что захотелось оставить прежнюю службу,— протянул я втрое больше, уже почти не владея собою. Ферфичкин фыркнул. Симонов иронически посмотрел на меня; Трудолюбов остановился есть и стал меня рассматривать с любопытством.
Zverkov winced, but he tried not to notice it.
Зверкова покоробило, но он не хотел заметить.
“And the remuneration?”
— Ну-у-у, а как ваше содержание?
“What remuneration?”
— Какое это содержание?
“I mean, your sa-a-lary?”
— То есть ж-жалованье?
“Why are you cross-examining me?” However, I told him at once what my salary was. I turned horribly red.
— Да что вы меня экзаменуете! Впрочем, я тут же и назвал, сколько получаю жалованья. Я ужасно краснел.
“It is not very handsome,” Zverkov observed majestically.
— Небогато,— важно заметил Зверков.
“Yes, you can’t afford to dine at cafés on that,” Ferfitchkin added insolently.
— Да-с, нельзя в кафе-ресторанах обедать! — нагло прибавил Ферфичкин.
“To my thinking it’s very poor,” Trudolyubov observed gravely. “And how thin you have grown! How you have changed!” added Zverkov, with a shade of venom in his voice, scanning me and my attire with a sort of insolent compassion.
— По-моему, так даже просто бедно,— серьезно за метил Трудолюбов. — И как вы похудели, как переменились... с тех пор...— прибавил Зверков, уже не без яду, с каким-то нахальным сожалением, рассматривая меня и мой костюм.
“Oh, spare his blushes,” cried Ferfitchkin, sniggering.
— Да полно конфузить-то,— хихикая, вскрикнул Ферфичкин.
“My dear sir, allow me to tell you I am not blushing,” I broke out at last; “do you hear? I am dining here, at this cafe, at my own expense, not at other people’s—note that, Mr. Ferfitchkin.”
— Милостивый государь, знайте, что я не конфужусь,— прорвался я наконец,— слышите-с! Я обедаю здесь, «в кафе-ресторане», на свои деньги, на свои, а не на чужие, заметьте это, monsieur Ферфичкин.
“Wha-at? Isn’t every one here dining at his own expense? You would seem to be ...” Ferfitchkin flew out at me, turning as red as a lobster, and looking me in the face with fury.
— Ка-ак! кто ж это здесь не на свои обедает? Вы как будто...— вцепился Ферфичкин, покраснев, как рак, и с остервенением смотря мне в глаза.
“Tha-at,” I answered, feeling I had gone too far, “and I imagine it would be better to talk of something more intelligent.”
— Та-ак,— отвечал я, чувствуя, что далеко зашел,— и полагаю, что лучше бы нам заняться разговором поумней.
“You intend to show off your intelligence, I suppose?”
— Вы, кажется, намереваетесь ваш ум показывать?
“Don’t disturb yourself, that would be quite out of place here.”
— Не беспокойтесь, это было бы совершенно здесь лишнее.
“Why are you clacking away like that, my good sir, eh? Have you gone out of your wits in your office?”
— Да вы это что, сударь вы мой, раскудахтались — а? вы не с ума ли уж спятили, в вашем лепартаменте?
“Enough, gentlemen, enough!” Zverkov cried, authoritatively.
— Довольно, господа, довольно! — закричал всевластно Зверков.
“How stupid it is!” muttered Simonov.
— Как это глупо! — проворчал Симонов.
“It really is stupid. We have met here, a company of friends, for a farewell dinner to a comrade and you carry on an altercation,” said Trudolyubov, rudely addressing himself to me alone. “You invited yourself to join us, so don’t disturb the general harmony.”
— Действительно, глупо, мы собрались в дружеской компании, чтоб проводить в вояж доброго приятеля, а вы считаетесь,— заговорил Трудолюбов, грубо обращаясь ко мне одному.— Вы к нам сами вчера напросились, не расстраивайте же общей гармонии...
“Enough, enough!” cried Zverkov. “Give over, gentlemen, it’s out of place. Better let me tell you how I nearly got married the day before yesterday....”
— Довольно, довольно,— кричал Зверков.— Перестаньте, господа, это нейдет. А вот я вам лучше расскажу, как я третьего дня чуть не женился...
And then followed a burlesque narrative of how this gentleman had almost been married two days before. There was not a word about the marriage, however, but the story was adorned with generals, colonels and kammer-junkers, while Zverkov almost took the lead among them. It was greeted with approving laughter; Ferfitchkin positively squealed.
И вот начался какой-то пашквиль о том, как этот господин третьего дня чуть не женился. О женитьбе, впрочем, не было ни слова, но в рассказе всё мелькали генералы, полковники и даже камер-юнкеры, а Зверков между ними чуть не в главе. Начался одобрительный смех; Ферфичкин даже взвизгивал.
No one paid any attention to me, and I sat crushed and humiliated.
Все меня бросили, и я сидел раздавленный и уничтоженный.
“Good Heavens, these are not the people for me!” I thought. “And what a fool I have made of myself before them! I let Ferfitchkin go too far, though. The brutes imagine they are doing me an honour in letting me sit down with them. They don’t understand that it’s an honour to them and not to me! I’ve grown thinner! My clothes! Oh, damn my trousers! Zverkov noticed the yellow stain on the knee as soon as he came in.... But what’s the use! I must get up at once, this very minute, take my hat and simply go without a word ... with contempt! And tomorrow I can send a challenge. The scoundrels! As though I cared about the seven roubles. They may think.... Damn it! I don’t care about the seven roubles. I’ll go this minute!”
«Господи, мое ли это общество! — думал я.— И каким дураком я выставил себя сам перед ними! Я, однако ж, много позволил Ферфичкину. Думают балбесы, что честь мне сделали, дав место за своим столом, тогда как не понимают, что это я, я им делаю честь, а не мне они! „Похудел! Костюм!“ О проклятые панталоны! Зверков еще давеча заметил желтое пятно на коленке... Да чего тут! Сейчас же, сию минуту встать из-за стола, взять шляпу и просто уйти, не говоря ни слова... Из презренья! А завтра хоть на дуэль. Подлецы. Ведь не семи же рублей мне жалеть. Пожалуй, подумают... Черт возьми! Не жаль мне семи рублей! Сию минуту ухожу!..»
Of course I remained. I drank sherry and Lafitte by the glassful in my discomfiture. Being unaccustomed to it, I was quickly affected. My annoyance increased as the wine went to my head. I longed all at once to insult them all in a most flagrant manner and then go away. To seize the moment and show what I could do, so that they would say, “He’s clever, though he is absurd,” and ... and ... in fact, damn them all!
Разумеется, я остался. Я пил с горя лафит и херес стаканами. С непривычки быстро хмелел, а с хмелем росла и досада. Мне вдруг захотелось оскорбить их всех самым дерзким образом и потом уж уйти. Улучить минуту и показать себя — пусть же скажут: хоть и смешон, да умен... и... и... одним словом, черт с ними!
I scanned them all insolently with my drowsy eyes. But they seemed to have forgotten me altogether. They were noisy, vociferous, cheerful. Zverkov was talking all the time. I began listening. Zverkov was talking of some exuberant lady whom he had at last led on to declaring her love (of course, he was lying like a horse), and how he had been helped in this affair by an intimate friend of his, a Prince Kolya, an officer in the hussars, who had three thousand serfs.
Я нагло обвел их всех осоловелыми глазами. Но они точно уж меня позабыли совсем. У них было шумно, крикливо, весело. Говорил всё Зверков. Я начал прислушиваться. Зверков рассказывал о какой-то пышной даме, которую он довел-таки наконец до признанья (разумеется, лгал, как лошадь), и что в этом деле особенно помогал ему его интимный друг, какой-то князек, гусар Коля, у которого три тысячи душ.
“And yet this Kolya, who has three thousand serfs, has not put in an appearance here tonight to see you off,” I cut in suddenly. For one minute every one was silent. “You are drunk already.” Trudolyubov deigned to notice me at last, glancing contemptuously in my direction. Zverkov, without a word, examined me as though I were an insect. I dropped my eyes. Simonov made haste to fill up the glasses with champagne.
— А между тем этого Коли, у которого три тысячи душ, здесь нет как нет проводить-то вас,— ввязался я вдруг в разговор. На минуту все замолчали. — Вы уж о сю пору пьяны,— согласился наконец заметить меня Трудолюбов, презрительно накосясь в мою сторону. Зверков молча рассматривал меня, как букашку. Я опустил глаза. Симонов поскорей начал разливать шампанское.
Trudolyubov raised his glass, as did everyone else but me.
Трудолюбов поднял бокал, за ним все, кроме меня.
“Your health and good luck on the journey!” he cried to Zverkov. “To old times, to our future, hurrah!”
— Твое здоровье и счастливого пути! — крикнул он Зверкову; — за старые годы, господа, за наше будущее, ура!
They all tossed off their glasses, and crowded round Zverkov to kiss him. I did not move; my full glass stood untouched before me.
Все выпили и полезли целоваться с Зверковым. Я не трогался; полный бокал стоял передо мной непочатый.
“Why, aren’t you going to drink it?” roared Trudolyubov, losing patience and turning menacingly to me.
— А вы разве не станете пить? — заревел потерявший терпение Трудолюбов, грозно обращаясь ко мне.
“I want to make a speech separately, on my own account ... and then I’ll drink it, Mr. Trudolyubov.”
— Я хочу сказать спич с своей стороны, особо... и тогда выпью, господин Трудолюбов.
“Spiteful brute!” muttered Simonov. I drew myself up in my chair and feverishly seized my glass, prepared for something extraordinary, though I did not know myself precisely what I was going to say.
— Противная злючка! — проворчал Симонов. Я выпрямился на стуле и взял бокал в лихорадке, готовясь к чему-то необыкновенному и сам еще не зная, что именно я скажу.
“Silence!” cried Ferfitchkin. “Now for a display of wit!” Zverkov waited very gravely, knowing what was coming. “Mr. Lieutenant Zverkov,” I began, “let me tell you that I hate phrases, phrasemongers and men in corsets ... that’s the first point, and there is a second one to follow it.”
— Silence! —крикнул Ферфичкин.— То-то ума-то будет! — Зверков ждал очень серьезно, понимая, в чем дело. — Господин поручик Зверков,— начал я,— знайте, что я ненавижу фразу, фразеров и тальи с перехватами... Это первый пункт, а за сим последует второй.
There was a general stir.
Все сильно пошевелились.
“The second point is: I hate ribaldry and ribald talkers. Especially ribald talkers! The third point: I love justice, truth and honesty.” I went on almost mechanically, for I was beginning to shiver with horror myself and had no idea how I came to be talking like this. “I love thought, Monsieur Zverkov; I love true comradeship, on an equal footing and not ... H’m ... I love ... But, however, why not? I will drink your health, too, Mr. Zverkov. Seduce the Circassian girls, shoot the enemies of the fatherland and ... and ... to your health, Monsieur Zverkov!”
— Второй пункт: ненавижу клубничку и клубничников. И особенно клубничников! — Третий пункт: люблю правду, искренность и честность,— продолжал я почти машинально, потому что сам начинал уж леденеть от ужаса, не понимая, как это я так говорю...— Я люблю мысль, мсье Зверков; я люблю настоящее товарищество, на равной ноге, а не... гм... Я люблю... А впрочем, отчего ж? И я выпью за ваше здоровье, мсье Зверков. Прельщайте черкешенок, стреляйте врагов отечества и... и... За ваше здоровье, мсье Зверков!
Zverkov got up from his seat, bowed to me and said:
Зверков встал со стула, поклонился мне и сказал:
“I am very much obliged to you.” He was frightfully offended and turned pale.
— Очень вам благодарен. Он был ужасно обижен и даже побледнел.
“Damn the fellow!” roared Trudolyubov, bringing his fist down on the table.
— Черт возьми,— заревел Трудолюбов, ударив по столу кулаком.
“Well, he wants a punch in the face for that,” squealed Ferfitchkin.
— Нет-с, за это по роже бьют! — взвизгнул Ферфичкин.
“We ought to turn him out,” muttered Simonov.
— Выгнать его надо! — проворчал Симонов.
“Not a word, gentlemen, not a movement!” cried Zverkov solemnly, checking the general indignation. “I thank you all, but I can show him for myself how much value I attach to his words.”
— Ни слова, господа, ни жеста! — торжественно крикнул Зверков, останавливая общее негодованье.— Благодарю вас всех, но я сам сумею доказать ему, насколько ценю его слова.
“Mr. Ferfitchkin, you will give me satisfaction tomorrow for your words just now!” I said aloud, turning with dignity to Ferfitchkin.
— Господин Ферфичкин, завтра же вы мне дадите удовлетворенье за ваши сейчашние слова! — громко сказал я, важно обращаясь к Ферфичкину.
“A duel, you mean? Certainly,” he answered. But probably I was so ridiculous as I challenged him and it was so out of keeping with my appearance that everyone including Ferfitchkin was prostrate with laughter.
— То есть дуэль-с? Извольте,— отвечал тот, но, верно, я был так смешон, вызывая, и так это не шло к моей фигуре, что все, а за всеми и Ферфичкин, так и легли со смеху.
“Yes, let him alone, of course! He is quite drunk,” Trudolyubov said with disgust.
— Да, конечно, бросить его! Ведь совсем уж пьян! — с омерзением проговорил Трудолюбов.
“I shall never forgive myself for letting him join us,” Simonov muttered again.
— Никогда не прощу себе, что его записал! — проворчал опять Симонов.
“Now is the time to throw a bottle at their heads,” I thought to myself. I picked up the bottle ... and filled my glass.... “No, I’d better sit on to the end,” I went on thinking; “you would be pleased, my friends, if I went away. Nothing will induce me to go. I’ll go on sitting here and drinking to the end, on purpose, as a sign that I don’t think you of the slightest consequence. I will go on sitting and drinking, because this is a public-house and I paid my entrance money. I’ll sit here and drink, for I look upon you as so many pawns, as inanimate pawns. I’ll sit here and drink ... and sing if I want to, yes, sing, for I have the right to ... to sing ... H’m!”
«Вот теперь бы и пустить бутылкой во всех»,— подумал я, взял бутылку и... налил себе полный стакан. «...Нет, лучше досижу до конца! — продолжал я думать,— вы были бы рады, господа, чтоб я ушел. Ни за что. Нарочно буду сидеть и пить до конца, в знак того, что не придаю вам ни малейшей важности. Буду сидеть и пить, потому что здесь кабак, а я деньги за вход заплатил. Буду сидеть и пить, потому что вас за пешек считаю, за пешек несуществующих. Буду сидеть и пить... и петь, если захочу, да-с, и петь, потому что право такое имею... чтоб петь... гм».
But I did not sing. I simply tried not to look at any of them. I assumed most unconcerned attitudes and waited with impatience for them to speak first. But alas, they did not address me! And oh, how I wished, how I wished at that moment to be reconciled to them! It struck eight, at last nine. They moved from the table to the sofa. Zverkov stretched himself on a lounge and put one foot on a round table. Wine was brought there. He did, as a fact, order three bottles on his own account. I, of course, was not invited to join them. They all sat round him on the sofa. They listened to him, almost with reverence. It was evident that they were fond of him. “What for? What for?” I wondered. From time to time they were moved to drunken enthusiasm and kissed each other. They talked of the Caucasus, of the nature of true passion, of snug berths in the service, of the income of an hussar called Podharzhevsky, whom none of them knew personally, and rejoiced in the largeness of it, of the extraordinary grace and beauty of a Princess D., whom none of them had ever seen; then it came to Shakespeare’s being immortal.
Но я не пел. Я старался только ни на кого из них не глядеть; принимал независимейшие позы и с нетерпеньем ждал, когда со мной они сами, первые, заговорят. Но, увы, они не заговорили. И как бы, как бы я желал в эту минуту с ними помириться! Пробило восемь часов, наконец девять. Они перешли со стола на диван. Зверков разлегся на кушетке, положив одну ногу на круглый столик. Туда перенесли и вино. Он действительно выставил им три бутылки своих. Меня, разумеется, не пригласил. Все обсели его на диване. Они слушали его чуть не с благоговеньем. Видно было, что его любили. «За что? за что?» — думал я про себя. Изредка они приходили в пьяный восторг и целовались. Они говорили о Кавказе, о том, что такое истинная страсть, о гальбике, о выгодных местах по службе; о том, сколько доходу у гусара Подхаржевского, которого никто из них не знал лично, и радовались, что у него много доходу; о необыкновенной красоте и грации княгини Д-й, которую тоже никто из них никогда не видал; наконец дошло до того, что Шекспир бессмертен.
I smiled contemptuously and walked up and down the other side of the room, opposite the sofa, from the table to the stove and back again. I tried my very utmost to show them that I could do without them, and yet I purposely made a noise with my boots, thumping with my heels. But it was all in vain. They paid no attention. I had the patience to walk up and down in front of them from eight o’clock till eleven, in the same place, from the table to the stove and back again. “I walk up and down to please myself and no one can prevent me.” The waiter who came into the room stopped, from time to time, to look at me. I was somewhat giddy from turning round so often; at moments it seemed to me that I was in delirium. During those three hours I was three times soaked with sweat and dry again. At times, with an intense, acute pang I was stabbed to the heart by the thought that ten years, twenty years, forty years would pass, and that even in forty years I would remember with loathing and humiliation those filthiest, most ludicrous, and most awful moments of my life. No one could have gone out of his way to degrade himself more shamelessly, and I fully realised it, fully, and yet I went on pacing up and down from the table to the stove. “Oh, if you only knew what thoughts and feelings I am capable of, how cultured I am!” I thought at moments, mentally addressing the sofa on which my enemies were sitting. But my enemies behaved as though I were not in the room. Once—only once—they turned towards me, just when Zverkov was talking about Shakespeare, and I suddenly gave a contemptuous laugh. I laughed in such an affected and disgusting way that they all at once broke off their conversation, and silently and gravely for two minutes watched me walking up and down from the table to the stove, taking no notice of them. But nothing came of it: they said nothing, and two minutes later they ceased to notice me again. It struck eleven.
Я презрительно улыбался и ходил по другую сторону комнаты, прямо против дивана, вдоль стены, от стола до печки и обратно. Всеми силами я хотел показать, что могу и без них обойтись; а между тем нарочно стучал сапогами, становясь на каблуки. Но всё было напрасно. Они-то и не обращали внимания. Я имел терпенье проходить так, прямо перед ними, с восьми до одиннадцати часов, всё по одному и тому же месту, от стола до печки и от печки обратно к столу. «Так хожу себе, и никто не может мне запретить». Входивший в комнату слуга несколько раз останавливался смотреть на меня; от частых оборотов у меня кружилась голова; минутами мне казалось, что я в бреду. В эти три часа я три раза вспотел и просох. Порой с глубочайшею, с ядовитою болью вонзалась в мое сердце мысль: что пройдет десять лет, двадцать лет, сорок лет, а я все-таки, хоть и через сорок лет, с отвращением и с унижением вспомню об этих грязнейших, смешнейших и ужаснейших минутах из всей моей жизни. Бессовестнее и добровольнее унижать себя самому было уж невозможно, и я вполне, вполне понимал это и все-таки продолжал ходить от стола до печки и обратно. «О, если б вы только знали, на какие чувства и мысли способен я и как я развит!» — думал я минутами, мысленно обращаясь к дивану, где сидели враги мои. Но враги мои вели себя так, как будто меня и не было в комнате. Раз, один только раз они обернулись ко мне, именно когда Зверков заговорил о Шекспире, а я вдруг презрительно захохотал. Я так выделанно и гадко фыркнул, что они все разом прервали разговор и молча наблюдали минуты две, серьезно, не смеясь, как я хожу по стенке, от стола до печки, и как я не обращаю на них никакого внимания. Но ничего не вышло: они не заговорили и через две минуты опять меня бросили. Пробило одиннадцать.
“Friends,” cried Zverkov getting up from the sofa, “let us all be off now, there!”
— Господа,— закричал Зверков, подымаясь с дивана,— теперь все туда.
“Of course, of course,” the others assented. I turned sharply to Zverkov. I was so harassed, so exhausted, that I would have cut my throat to put an end to it. I was in a fever; my hair, soaked with perspiration, stuck to my forehead and temples.
— Конечно, конечно! — заговорили другие. Я круто поворотил к Зверкову. Я был до того измучен, до того изломан, что хоть зарезаться, а покончить! У меня была лихорадка; смоченные потом волосы присохли ко лбу и вискам.
“Zverkov, I beg your pardon,” I said abruptly and resolutely. “Ferfitchkin, yours too, and everyone’s, everyone’s: I have insulted you all!” “Aha! A duel is not in your line, old man,” Ferfitchkin hissed venomously.
— Зверков! я прошу у вас прощенья,— сказал я резко и решительно,— Ферфичкин, и у вас тоже, у всех, у всех, я обидел всех! — Ага! дуэль-то не свой брат! — ядовито прошипел Ферфичкин.
It sent a sharp pang to my heart.
Меня больно резнуло по сердцу.
“No, it’s not the duel I am afraid of, Ferfitchkin! I am ready to fight you tomorrow, after we are reconciled. I insist upon it, in fact, and you cannot refuse. I want to show you that I am not afraid of a duel. You shall fire first and I shall fire into the air.”
— Нет, я не дуэли боюсь, Ферфичкин! Я готов с вами же завтра драться, уже после примирения. Я даже настаиваю на этом, и вы не можете мне отказать. Я хочу доказать вам, что я не боюсь дуэли. Вы будете стрелять первый, а я выстрелю на воздух.
“He is comforting himself,” said Simonov.
— Сам себя тешит,— заметил Симонов.
“He’s simply raving,” said Trudolyubov.
— Просто сбрендил! — отозвался Трудолюбов.
“But let us pass. Why are you barring our way? What do you want?” Zverkov answered disdainfully. They were all flushed, their eyes were bright: they had been drinking heavily.
— Да позвольте пройти, что вы поперек дороги стали!.. Ну чего вам надобно? — презрительно отвечал Зверков. Все они были красные; глаза у всех блистали: много пили.
“I ask for your friendship, Zverkov; I insulted you, but ...”
— Я прошу вашей дружбы, Зверков, я вас обидел, но...
“Insulted? You insulted me? Understand, sir, that you never, under any circumstances, could possibly insult me.”
— Обидели? В-вы! Ми-ня! Знайте, милостивый государь, что вы никогда и ни при каких обстоятельствах не можете меня обидеть!
“And that’s enough for you. Out of the way!” concluded Trudolyubov.
— И довольно с вас, прочь! — скрепил Трудолюбов.— Едем.
“Olympia is mine, friends, that’s agreed!” cried Zverkov.
— Олимпия моя, господа, уговор! — крикнул Зверков.
“We won’t dispute your right, we won’t dispute your right,” the others answered, laughing.
— Не оспариваем! не оспариваем! — отвечали ему смеясь.
I stood as though spat upon. The party went noisily out of the room. Trudolyubov struck up some stupid song. Simonov remained behind for a moment to tip the waiters. I suddenly went up to him.
Я стоял оплеванный. Ватага шумно выходила из комнаты, Трудолюбов затянул какую-то глупую песню. Симонов остался на крошечную минутку, чтоб дать на чай слугам. Я вдруг подошел к нему:
“Simonov! give me six roubles!” I said, with desperate resolution.
— Симонов! дайте мне шесть рублей! — сказал я решительно и отчаянно.
He looked at me in extreme amazement, with vacant eyes. He, too, was drunk.
Он поглядел на меня в чрезвычайном изумлении какими-то тупыми глазами. Он тоже был пьян.
“You don’t mean you are coming with us?”
— Да разве вы и туда с нами?
“I’ve no money,” he snapped out, and with a scornful laugh he went out of the room.
— У меня денег нет! — отрезал он, презрительно усмехнулся и пошел из комнаты.
I clutched at his overcoat. It was a nightmare.
Я схватил его за шинель. Это был кошмар.
“Simonov, I saw you had money. Why do you refuse me? Am I a scoundrel? Beware of refusing me: if you knew, if you knew why I am asking! My whole future, my whole plans depend upon it!”
— Симонов! я видел у вас деньги, зачем вы мне отказываете? Разве я подлец? Берегитесь мне отказать: если б вы знали, если б вы знали, для чего я прошу! От этого зависит всё, всё мое будущее, все мои планы...
Simonov pulled out the money and almost flung it at me.
Симонов вынул деньги и чуть не бросил их мне.
“Take it, if you have no sense of shame!” he pronounced pitilessly, and ran to overtake them.
— Возьмите, если вы так бессовестны! — безжалостно проговорил он и побежал догонять их.
I was left for a moment alone. Disorder, the remains of dinner, a broken wine-glass on the floor, spilt wine, cigarette ends, fumes of drink and delirium in my brain, an agonising misery in my heart and finally the waiter, who had seen and heard all and was looking inquisitively into my face.
Я остался на минуту один. Беспорядок, объедки, разбитая рюмка на полу, пролитое вино, окурки папирос, хмель и бред в голове, мучительная тоска в сердце и, наконец, лакей, всё видевший и всё слышавший и любопытно заглядывавший мне в глаза.
“I am going there!” I cried. “Either they shall all go down on their knees to beg for my friendship, or I will give Zverkov a slap in the face!”
— Туда!— вскрикнул я.— Или они все на коленах, обнимая ноги мои, будут вымаливать моей дружбы, или... или я дам Зверкову пощечину!
Quiet! (French).
Тише! (франц.).