Oh, if I had done nothing simply from laziness! Heavens, how I should have respected myself, then. I should have respected myself because I should at least have been capable of being lazy; there would at least have been one quality, as it were, positive in me, in which I could have believed myself. Question: What is he? Answer: A sluggard; how very pleasant it would have been to hear that of oneself! It would mean that I was positively defined, it would mean that there was something to say about me. “Sluggard”—why, it is a calling and vocation, it is a career. Do not jest, it is so. I should then be a member of the best club by right, and should find my occupation in continually respecting myself. I knew a gentleman who prided himself all his life on being a connoisseur of Lafitte. He considered this as his positive virtue, and never doubted himself. He died, not simply with a tranquil, but with a triumphant conscience, and he was quite right, too. Then I should have chosen a career for myself, I should have been a sluggard and a glutton, not a simple one, but, for instance, one with sympathies for everything sublime and beautiful. How do you like that? I have long had visions of it. That “sublime and beautiful” weighs heavily on my mind at forty But that is at forty; then—oh, then it would have been different! I should have found for myself a form of activity in keeping with it, to be precise, drinking to the health of everything “sublime and beautiful.” I should have snatched at every opportunity to drop a tear into my glass and then to drain it to all that is “sublime and beautiful.” I should then have turned everything into the sublime and the beautiful; in the nastiest, unquestionable trash, I should have sought out the sublime and the beautiful. I should have exuded tears like a wet sponge. An artist, for instance, paints a picture worthy of Gay. At once I drink to the health of the artist who painted the picture worthy of Gay, because I love all that is “sublime and beautiful.” An author has written As you will: at once I drink to the health of “anyone you will” because I love all that is “sublime and beautiful.” I should claim respect for doing so. I should persecute anyone who would not show me respect. I should live at ease, I should die with dignity, why, it is charming, perfectly charming! And what a good round belly I should have grown, what a treble chin I should have established, what a ruby nose I should have coloured for myself, so that everyone would have said, looking at me: “Here is an asset! Here is something real and solid!” And, say what you like, it is very agreeable to hear such remarks about oneself in this negative age.
О если б я ничего не делал только из лени. Господи, как бы я тогда себя уважал. Уважал бы именно потому, что хоть лень я в состоянии иметь в себе; хоть одно свойство было во мне как будто и положительное, в котором я бы и сам был уверен. Вопрос: кто такой? Ответ: лентяй; да ведь это преприятно было бы слышать о себе. Значит, положительно определен, значит, есть что сказать обо мне. «Лентяй!» — да ведь это званье и назначенье, это карьера-с. Не шутите, это так. Я тогда член самого первейшего клуба по праву и занимаюсь только тем, что беспрерывно себя уважаю. Я знал господина, который всю жизнь гордился тем, что знал толк в лафите. Он считал это за положительное свое достоинство и никогда не сомневался в себе. Он умер не то что с покойной, а с торжествующей совестью, и был совершенно прав. А я бы себе тогда выбрал карьеру: я был бы лентяй и обжора, но не простой, а, например, сочувствующий всему прекрасному и высокому. Как вам это нравится? Мне это давно мерещилось. Это «прекрасное и высокое» сильно-таки надавило мне затылок в мои сорок лет; но это в мои сорок лет, а тогда — о, тогда было бы иначе! Я бы тотчас же отыскал себе и соответствующую деятельность,— а именно: пить за здоровье всего прекрасного и высокого. Я бы придирался ко всякому случаю, чтоб сначала пролить в свой бокал слезу, а потом выпить его за всё прекрасное и высокое. Я бы всё на свете обратил тогда в прекрасное и высокое; в гадчайшей, бесспорной дряни отыскал бы прекрасное и высокое. Я сделался бы слезоточив, как мокрая губка. Художник, например, написал картину Ге. Тотчас же пью за здоровье художника, написавшего картину Ге, потому что люблю всё прекрасное и высокое. Автор написал «как кому угодно»; тотчас же пью за здоровье «кого угодно», потому что люблю всё «прекрасное и высокое». Уважения к себе за это потребую, преследовать буду того, кто не будет мне оказывать уважения. Живу спокойно, умираю торжественно,— да ведь это прелесть, целая прелесть! И такое себе отрастил бы я тогда брюхо, такой тройной подбородок соорудил, такой бы сандальный нос себе выработал, что всякий встречный сказал бы, смотря на меня: «Вот так плюс! вот так уж настоящее положительное!» А ведь как хотите, такие отзывы преприятно слышать в наш отрицательный век, господа.