Oh, these storytellers! Instead of writing something useful, pleasant, soothing, they dig up every last secret from under the earth!… I’d forbid them to write! Well, what is it like: you read… and you can’t help falling to thinking, and then all sorts of rubbish comes into your head; really, I’d forbid them to write; I’d simply forbid them altogether. — Prince V. F. Odoevsky
Ох уж эти мне сказочники! Нет чтобы написать что-нибудь полезное, приятное, усладительное, а то всю подноготную в земле вырывают!.. Вот уж запретил бы им писать! Ну, на что это похоже: читаешь... невольно задумаешься, — а там всякая дребедень и пойдет в голову; право бы, запретил им писать; так-таки просто вовсе бы запретил. — Кн. В. Ф. Одоевский
April 8 · Апреля 8
MY DEAREST BARBARA ALEXIEVNA,—How happy I was last night—how immeasurably, how impossibly happy! That was because for once in your life you had relented so far as to obey my wishes. At about eight o’clock I awoke from sleep (you know, my beloved one, that I always like to sleep for a short hour after my work is done)—I awoke, I say, and, lighting a candle, prepared my paper to write, and trimmed my pen. Then suddenly, for some reason or another, I raised my eyes—and felt my very heart leap within me! For you had understood what I wanted, you had understood what my heart was craving for. Yes, I perceived that a corner of the curtain in your window had been looped up and fastened to the cornice as I had suggested should be done; and it seemed to me that your dear face was glimmering at the window, and that you were looking at me from out of the darkness of your room, and that you were thinking of me. Yet how vexed I felt that I could not distinguish your sweet face clearly! For there was a time when you and I could see one another without any difficulty at all. Ah me, but old age is not always a blessing, my beloved one! At this very moment everything is standing awry to my eyes, for a man needs only to work late overnight in his writing of something or other for, in the morning, his eyes to be red, and the tears to be gushing from them in a way that makes him ashamed to be seen before strangers. However, I was able to picture to myself your beaming smile, my angel—your kind, bright smile; and in my heart there lurked just such a feeling as on the occasion when I first kissed you, my little Barbara. Do you remember that, my darling? Yet somehow you seemed to be threatening me with your tiny finger. Was it so, little wanton? You must write and tell me about it in your next letter.
Бесценная моя Варвара Алексеевна! Вчера я был счастлив, чрезмерно счастлив, донельзя счастлив! Вы хоть раз в жизни, упрямица, меня послушались. Вечером, часов в восемь, просыпаюсь (вы знаете, маточка, что я часочек-другой люблю поспать после должности), свечку достал, приготовляю бумаги, чиню перо, вдруг, невзначай, подымаю глаза, — право, у меня сердце нот так и запрыгало! Так вы-таки поняли, чего мне хотелось, чего сердчишку моему хотелось! Вижу, уголочек занавески у окна вашего загнут и прицеплен к горшку с бальзамином, точнехонько так, как я вам тогда намекал; тут же показалось мне, что и личико ваше мелькнуло у окна, что и вы ко мне из комнатки вашей смотрели, что и вы обо мне думали. И как же мне досадно было, голубчик мой, что миловидного личика-то вашего я не мог разглядеть хорошенько! Было время, когда и мы светло видели, маточка. Не радость старость, родная моя! Вот и теперь всё как-то рябит в глазах; чуть поработаешь вечером, попишешь что-нибудь, наутро и глаза раскраснеются, и слезы текут так, что даже совестно перед чужими бывает. Однако же в воображении моем так и засветлела ваша улыбочка, ангельчик, ваша добренькая, приветливая улыбочка; и на сердце моем было точно такое ощущение, как тогда, как я поцеловал вас, Варенька, — помните ли, ангельчик? Знаете ли, голубчик мой, мне даже показалось, что вы там мне пальчиком погрозили? Так ли, шалунья? Непременно вы это всё опишите подробнее в вашем письме.
But what think you of the plan of the curtain, Barbara? It is a charming one, is it not? No matter whether I be at work, or about to retire to rest, or just awaking from sleep, it enables me to know that you are thinking of me, and remembering me—that you are both well and happy. Then when you lower the curtain, it means that it is time that I, Makar Alexievitch, should go to bed; and when again you raise the curtain, it means that you are saying to me, “Good morning,” and asking me how I am, and whether I have slept well. “As for myself,” adds the curtain, “I am altogether in good health and spirits, glory be to God!” Yes, my heart’s delight, you see how easy a plan it was to devise, and how much writing it will save us! It is a clever plan, is it not? And it was my own invention, too! Am I not cunning in such matters, Barbara Alexievna?
Ну, а какова наша придумочка насчет занавески вашей, Варенька? Премило, не правда ли? Сижу ли за работой, ложусь ли спать, просыпаюсь ли, уж знаю, что и вы там обо мне думаете, меня помните, да и сами-то здоровы и веселы. Опустите занавеску — значит, прощайте, Макар Алексеевич, спать пора! Подымете — значит, с добрым утром, Макар Алексеевич, каково-то вы спали, или: каково-то вы в вашем здоровье, Макар Алексеевич? Что же до меня касается, то я, слава творцу, здорова и благополучна! Видите ли, душечка моя, как это ловко придумано; и писем не нужно! Хитро, не правда ли? А ведь придумочка-то моя! А что, каков я на эти дела, Варвара Алексеевна?
Well, next let me tell you, dearest, that last night I slept better and more soundly than I had ever hoped to do, and that I am the more delighted at the fact in that, as you know, I had just settled into a new lodging—a circumstance only too apt to keep one from sleeping! This morning, too, I arose (joyous and full of love) at cockcrow. How good seemed everything at that hour, my darling! When I opened my window I could see the sun shining, and hear the birds singing, and smell the air laden with scents of spring. In short, all nature was awaking to life again. Everything was in consonance with my mood; everything seemed fair and spring-like. Moreover, I had a fancy that I should fare well today. But my whole thoughts were bent upon you. “Surely,” thought I, “we mortals who dwell in pain and sorrow might with reason envy the birds of heaven which know not either!” And my other thoughts were similar to these. In short, I gave myself up to fantastic comparisons. A little book which I have says the same kind of thing in a variety of ways. For instance, it says that one may have many, many fancies, my Barbara—that as soon as the spring comes on, one’s thoughts become uniformly pleasant and sportive and witty, for the reason that, at that season, the mind inclines readily to tenderness, and the world takes on a more roseate hue. From that little book of mine I have culled the following passage, and written it down for you to see. In particular does the author express a longing similar to my own, where he writes:
Доложу я вам, маточка моя, Варвара Алексеевна, что спал я сию ночь добрым порядком, вопреки ожиданий, чем и весьма доволен; хотя на новых квартирах, с новоселья, и всегда как-то не спится; всё что-то так, да не так! Встал я сегодня таким ясным соколом — любо-весело! Что это какое утро сегодня хорошее, маточка! У нас растворили окошко; солнышко светит, птички чирикают, воздух дышит весенними ароматами, и вся природа оживляется — ну, и остальное там всё было тоже соответственное; всё в порядке, по-весеннему. Я даже и помечтал сегодня довольно приятно, и всё об вас были мечтания мои, Варенька. Сравнил я вас с птичкой небесной, на утеху людям и для украшения природы созданной. Тут же подумал я, Варенька, что и мы, люди, живущие в заботе и треволнении, должны тоже завидовать беззаботному и невинному счастию небесных птиц, — ну, и остальное всё такое же, сему же подобное; то есть я всё такие сравнения отдаленные делаю. У меня там книжка есть одна, Варенька, так в ней то же самое, всё такое же весьма подробно описано. Я к тому пишу, что ведь разные бывают мечтания, маточка. А вот теперь весна, так и мысли всё такие приятные, острые, затейливые, и мечтания приходят нежные; всё в розовом цвете. Я к тому и написал это всё; а впрочем, я это всё взял из книжки. Там сочинитель обнаруживает такое же желание в стишках и пишет —
“Why am I not a bird free to seek its quest?” And he has written much else, God bless him! But tell me, my love—where did you go for your walk this morning? Even before I had started for the office you had taken flight from your room, and passed through the courtyard—yes, looking as vernal-like as a bird in spring. What rapture it gave me to see you! Ah, little Barbara, little Barbara, you must never give way to grief, for tears are of no avail, nor sorrow. I know this well—I know it of my own experience. So do you rest quietly until you have regained your health a little. But how is our good Thedora? What a kind heart she has! You write that she is now living with you, and that you are satisfied with what she does. True, you say that she is inclined to grumble, but do not mind that, Barbara. God bless her, for she is an excellent soul! But what sort of an abode have I lighted upon, Barbara Alexievna? What sort of a tenement, do you think, is this? Formerly, as you know, I used to live in absolute stillness—so much so that if a fly took wing it could plainly be heard buzzing. Here, however, all is turmoil and shouting and clatter. The PLAN of the tenement you know already. Imagine a long corridor, quite dark, and by no means clean. To the right a dead wall, and to the left a row of doors stretching as far as the line of rooms extends. These rooms are tenanted by different people—by one, by two, or by three lodgers as the case may be, but in this arrangement there is no sort of system, and the place is a perfect Noah’s Ark. Most of the lodgers are respectable, educated, and even bookish people. In particular they include a tchinovnik (one of the literary staff in some government department), who is so well-read that he can expound Homer or any other author—in fact, ANYTHING, such a man of talent is he! Also, there are a couple of officers (for ever playing cards), a midshipman, and an English tutor. But, to amuse you, dearest, let me describe these people more categorically in my next letter, and tell you in detail about their lives. As for our landlady, she is a dirty little old woman who always walks about in a dressing-gown and slippers, and never ceases to shout at Theresa. I myself live in the kitchen—or, rather, in a small room which forms part of the kitchen. The latter is a very large, bright, clean, cheerful apartment with three windows in it, and a partition-wall which, running outwards from the front wall, makes a sort of little den, a sort of extra room, for myself. Everything in this den is comfortable and convenient, and I have, as I say, a window to myself. So much for a description of my dwelling-place. Do not think, dearest, that in all this there is any hidden intention. The fact that I live in the kitchen merely means that I live behind the partition wall in that apartment—that I live quite alone, and spend my time in a quiet fashion compounded of trifles. For furniture I have provided myself with a bed, a table, a chest of drawers, and two small chairs. Also, I have suspended an ikon. True, better rooms MAY exist in the world than this—much better rooms; yet COMFORT is the chief thing. In fact, I have made all my arrangements for comfort’s sake alone; so do not for a moment imagine that I had any other end in view. And since your window happens to be just opposite to mine, and since the courtyard between us is narrow and I can see you as you pass,—why, the result is that this miserable wretch will be able to live at once more happily and with less outlay. The dearest room in this house costs, with board, thirty-five roubles—more than my purse could well afford; whereas MY room costs only twenty-four, though formerly I used to pay thirty, and so had to deny myself many things (I could drink tea but seldom, and never could indulge in tea and sugar as I do now). But, somehow, I do not like having to go without tea, for everyone else here is respectable, and the fact makes me ashamed. After all, one drinks tea largely to please one’s fellow men, Barbara, and to give oneself tone and an air of gentility (though, of myself, I care little about such things, for I am not a man of the finicking sort). Yet think you that, when all things needful—boots and the rest—have been paid for, much will remain? Yet I ought not to grumble at my salary,—I am quite satisfied with it; it is sufficient. It has sufficed me now for some years, and, in addition, I receive certain gratuities. Well good-bye, my darling. I have bought you two little pots of geraniums—quite cheap little pots, too—as a present. Perhaps you would also like some mignonette? Mignonette it shall be if only you will write to inform me of everything in detail. Also, do not misunderstand the fact that I have taken this room, my dearest. Convenience and nothing else, has made me do so. The snugness of the place has caught my fancy. Also, I shall be able to save money here, and to hoard it against the future. Already I have saved a little money as a beginning. Nor must you despise me because I am such an insignificant old fellow that a fly could break me with its wing. True, I am not a swashbuckler; but perhaps there may also abide in me the spirit which should pertain to every man who is at once resigned and sure of himself. Good-bye, then, again, my angel. I have now covered close upon a whole two sheets of notepaper, though I ought long ago to have been starting for the office. I kiss your hands, and remain ever your devoted slave, your faithful friend,
Зачем я не птица, не хищная птица! Ну и т. д. Там и еще есть разные мысли, да бог с ними! А вот куда это вы утром ходили сегодня, Варвара Алексеевна? Я еще и в должность не сбирался, а вы, уж подлинно как пташка весенняя, порхнули из комнаты и по двору прошли такая веселенькая. Как мне-то было весело, на вас глядя! Ах, Варенька, Варенька! вы не грустите; слезами горю помочь нельзя; это я знаю, маточка моя, это я на опыте знаю. Теперь же вам так покойно, да и здоровьем вы немного поправились. Ну, что ваша Федора? Ах, какая же она добрая женщина! Вы мне, Варенька, напишите, как вы с нею там живете теперь и всем ли вы довольны? Федора-то немного ворчлива; да вы на это не смотрите, Варенька. Бог с нею! Она такая добрая. Я уже вам писал о здешней Терезе, — тоже и добрая и верная женщина. А уж как я беспокоился об наших письмах! Как они передаваться-то будут? А вот как тут послал господь на наше счастие Терезу. Она женщина добрая, кроткая, бессловесная. Но наша хозяйка просто безжалостная. Затирает ее в работу, словно ветошку какую-нибудь. Ну, в какую же я трущобу попал, Варвара Алексеевна! Ну, уж квартира! Прежде ведь я жил таким глухарем, сами знаете: смирно, тихо; у меня, бывало, муха летит, так и муху слышно. А здесь шум, крик, гвалт! Да ведь вы еще и не знаете, как это всё здесь устроено. Вообразите, примерно, длинный коридор, совершенно темный и нечистый. По правую его руку будет глухая стена, а по левую всё двери да двери, точно нумера, всё так в ряд простираются. Ну, вот и нанимают эти нумера, а в них по одной комнатке в каждом; живут в одной и по двое, и по трое. Порядку не спрашивайте — Ноев ковчег! Впрочем, кажется, люди хорошие, всё такие образованные, ученые. Чиновник один есть (он где-то по литературной части), человек начитанный: и о Гомере, и о Брамбеусе, и о разных у них там сочинителях говорит, обо всем говорит, — умный человек! Два офицера живут и всё в карты играют. Мичман живет; англичанин-учитель живет. Постойте, я вас потешу, маточка; опишу их в будущем письме сатирически, то есть как они там сами по себе, со всею подробностию. Хозяйка наша, — очень маленькая и нечистая старушонка, — целый день в туфлях да в шлафроке ходит и целый день всё кричит на Терезу. Я живу в кухне, или гораздо правильнее будет сказать вот как: тут подле кухни есть одна комната (а у нас, нужно вам заметить, кухня чистая, светлая, очень хорошая), комнатка небольшая, уголок такой скромный... то есть, или еще лучше сказать, кухня большая в три окна, так у меня вдоль поперечной стены перегородка, так что и выходит как бы еще комната, нумер сверхштатный; всё просторное, удобное, и окно есть, и всё, — одним словом, всё удобное. Ну, вот это мой уголочек. Ну, так вы и не думайте, маточка, чтобы тут что-нибудь такое иное и таинственный смысл какой был; что вот, дескать, кухня! — то есть я, пожалуй, и в самой этой комнате за перегородкой живу, но это ничего; я себе ото всех особняком, помаленьку живу, втихомолочку живу. Поставил я у себя кровать, стол, комод, стульев парочку, образ повесил. Правда, есть квартиры и лучше, — может быть, есть и гораздо лучшие, — да удобство-то главное; ведь это я всё для удобства, и вы не думайте, что для другого чего-нибудь. Ваше окошко напротив, через двор; и двор-то узенький, вас мимоходом увидишь — всё веселее мне, горемычному, да и дешевле. У нас здесь самая последняя комната, со столом, тридцать пять рублей ассигнациями стоит. Не по карману! А моя квартира стоит мне семь рублей ассигнациями, да стол пять целковых: вот двадцать четыре с полтиною, а прежде ровно тридцать платил, зато во многом себе отказывал; чай пивал не всегда, а теперь вот и на чай и на сахар выгадал. Оно, знаете ли, родная моя, чаю не пить как-то стыдно; здесь всё народ достаточный, так и стыдно. Ради чужих и пьешь его, Варенька, для вида, для тона; а по мне всё равно, я не прихотлив. Положите так, для карманных денег — всё сколько-нибудь требуется — ну, сапожишки какие-нибудь, платьишко — много ль останется? Вот и всё мое жалованье. Я-то не ропщу и доволен. Оно достаточно. Вот уже несколько лет достаточно; награждения тоже бывают. Ну, прощайте, мой ангельчик. Я там купил парочку горшков с бальзаминчиком и гераньку — недорого. А вы, может быть, и резеду любите? Так и резеда есть, вы напишите; да, знаете ли, всё как можно подробнее напишите. Вы, впрочем, не думайте чего-нибудь и не сомневайтесь, маточка, обо мне, что я такую комнату нанял. Нет, это удобство заставило, и одно удобство соблазнило меня. Я ведь, маточка, деньги коплю, откладываю; у меня денежка водится. Вы не смотрите на то, что я такой тихонький, что, кажется, муха меня крылом перешибет. Нет, маточка, я про себя не промах, и характера совершенно такого, как прилично твердой и безмятежной души человеку. Прощайте, мой ангельчик! Расписался я вам чуть не на двух листах, а на службу давно пора. Целую ваши пальчики, маточка, и пребываю вашим нижайшим слугою и вернейшим другом
MAKAR DIEVUSHKIN. P.S.—One thing I beg of you above all things—and that is, that you will answer this letter as FULLY as possible. With the letter I send you a packet of bonbons. Eat them for your health’s sake, nor, for the love of God, feel any uneasiness about me. Once more, dearest one, good-bye.
Макаром Девушкиным. P. S. Об одном прошу: отвечайте мне, ангельчик мой, как можно подробнее. Я вам при сем посылаю, Варенька, фунтик конфет; так вы их скушайте на здоровье, да, ради бога, обо мне не заботьтесь и не будьте в претензии. Ну, так прощайте же, маточка.
April 8 · Апреля 8
MY BELOVED MAKAR ALEXIEVITCH,—Do you know, I must quarrel with you. Yes, good Makar Alexievitch, I really cannot accept your presents, for I know what they must have cost you—I know to what privations and self-denial they must have led. How many times have I not told you that I stand in need of NOTHING, of absolutely NOTHING, as well as that I shall never be in a position to recompense you for all the kindly acts with which you have loaded me? Why, for instance, have you sent me geraniums? A little sprig of balsam would not have mattered so much—but geraniums! Only have I to let fall an unguarded word—for example, about geraniums—and at once you buy me some! How much they must have cost you! Yet what a charm there is in them, with their flaming petals! Wherever did you get these beautiful plants? I have set them in my window as the most conspicuous place possible, while on the floor I have placed a bench for my other flowers to stand on (since you are good enough to enrich me with such presents). Unfortunately, Thedora, who, with her sweeping and polishing, makes a perfect sanctuary of my room, is not over-pleased at the arrangement. But why have you sent me also bonbons? Your letter tells me that something special is afoot with you, for I find in it so much about paradise and spring and sweet odours and the songs of birds. Surely, thought I to myself when I received it, this is as good as poetry! Indeed, verses are the only thing that your letter lacks, Makar Alexievitch. And what tender feelings I can read in it—what roseate-coloured fancies! To the curtain, however, I had never given a thought. The fact is that when I moved the flower-pots, it LOOPED ITSELF up. There now! Ah, Makar Alexievitch, you neither speak of nor give any account of what you have spent upon me. You hope thereby to deceive me, to make it seem as though the cost always falls upon you alone, and that there is nothing to conceal. Yet I KNOW that for my sake you deny yourself necessaries. For instance, what has made you go and take the room which you have done, where you will be worried and disturbed, and where you have neither elbow-space nor comfort—you who love solitude, and never like to have any one near you? To judge from your salary, I should think that you might well live in greater ease than that. Also, Thedora tells me that your circumstances used to be much more affluent than they are at present. Do you wish, then, to persuade me that your whole existence has been passed in loneliness and want and gloom, with never a cheering word to help you, nor a seat in a friend’s chimney-corner? Ah, kind comrade, how my heart aches for you! But do not overtask your health, Makar Alexievitch. For instance, you say that your eyes are over-weak for you to go on writing in your office by candle-light. Then why do so? I am sure that your official superiors do not need to be convinced of your diligence!
Милостивый государь, Макар Алексеевич! Знаете ли, что придется наконец совсем поссориться с вами? Клянусь вам, добрый Макар Алексеевич, что мне даже тяжело принимать ваши подарки. Я знаю, чего они вам стоят, каких лишений и отказов в необходимейшем себе самому. Сколько раз я вам говорила, что мне не нужно ничего, совершенно ничего; что я не в силах вам воздать и за те благодеяния, которыми вы доселе осыпали меня. И зачем мне эти горшки? Ну, бальзаминчики еще ничего, а геранька зачем? Одно словечко стоит неосторожно сказать, как например об этой герани, уж вы тотчас и купите; ведь, верно, дорого? Что за прелесть на ней цветы! Пунсовые крестиками. Где это вы достали такую хорошенькую гераньку? Я ее посредине окна поставила, на самом видном месте; на полу же поставлю скамейку, а на скамейку еще цветов поставлю; вот только дайте мне самой разбогатеть! Федора не нарадуется; у нас теперь словно рай в комнате, — чисто, светло! Ну, а конфеты зачем? И право, я сейчас же по письму угадала, что у вас что-нибудь да не так — и рай, и весна, и благоухания летают, и птички чирикают. Что это, я думаю, уж нет ли тут и стихов? Ведь, право, одних стихов и недостает в письме вашем, Макар Алексеевич! И ощущения нежные, и мечтания в розовом цвете — всё здесь есть! Про занавеску и не думала; она, верно, сама зацепилась, когда я горшки переставляла; вот вам! Ах, Макар Алексеевич! Что вы там ни говорите, как ни рассчитывайте свои доходы, чтоб обмануть меня, чтобы показать, что они все сплошь идут на вас одного, но от меня не утаите и не скроете ничего. Ясно, что вы необходимого лишаетесь из-за меня. Что это вам вздумалось, например, такую квартиру нанять? Ведь вас беспокоят, тревожат; вам тесно, неудобно. Вы любите уединение, а тут и чего-чего нет около вас! А вы бы могли гораздо лучше жить, судя по жалованью вашему. Федора говорит, что вы прежде и не в пример лучше теперешнего жили. Неужели ж вы так всю свою жизнь прожили, в одиночестве, в лишениях, без радости, без дружеского приветливого слова, у чужих людей углы нанимая? Ах, добрый друг, как мне жаль вас! Щадите хоть здоровье свое, Макар Алексеевич! Вы говорите, что у вас глаза слабеют, так не пишите при свечах; зачем писать? Ваша ревность к службе и без того, вероятно, известна начальникам вашим.
Once more I implore you not to waste so much money upon me. I know how much you love me, but I also know that you are not rich.... This morning I too rose in good spirits. Thedora had long been at work; and it was time that I too should bestir myself. Indeed I was yearning to do so, so I went out for some silk, and then sat down to my labours. All the morning I felt light-hearted and cheerful. Yet now my thoughts are once more dark and sad—once more my heart is ready to sink.
Еще раз умоляю вас, не тратьте на меня столько денег. Знаю, что вы меня любите, да сами-то вы не богаты... Сегодня я тоже весело встала. Мне было так хорошо; Федора давно уже работала, да и мне работу достала. Я так обрадовалась; сходила только шелку купить, да и принялась за работу. Целое утро мне было так легко на душе, я так была весела! А теперь опять всё черные мысли, грустно; всё сердце изныло.
Ah, what is going to become of me? What will be my fate? To have to be so uncertain as to the future, to have to be unable to foretell what is going to happen, distresses me deeply. Even to look back at the past is horrible, for it contains sorrow that breaks my very heart at the thought of it. Yes, a whole century in tears could I spend because of the wicked people who have wrecked my life!
Ах, что-то будет со мною, какова-то будет моя судьба! Тяжело то, что я в такой неизвестности, что я не имею будущности, что я и предугадывать не могу о том, что со мной станется. Назад и посмотреть страшно. Там всё такое горе, что сердце пополам рвется при одном воспоминании. Век буду я плакаться на злых людей, меня погубивших!
But dusk is coming on, and I must set to work again. Much else should I have liked to write to you, but time is lacking, and I must hasten. Of course, to write this letter is a pleasure enough, and could never be wearisome; but why do you not come to see me in person? Why do you not, Makar Alexievitch? You live so close to me, and at least SOME of your time is your own. I pray you, come. I have just seen Theresa. She was looking so ill, and I felt so sorry for her, that I gave her twenty kopecks. I am almost falling asleep. Write to me in fullest detail, both concerning your mode of life, and concerning the people who live with you, and concerning how you fare with them. I should so like to know! Yes, you must write again. Tonight I have purposely looped the curtain up. Go to bed early, for, last night, I saw your candle burning until nearly midnight. Goodbye! I am now feeling sad and weary. Ah that I should have to spend such days as this one has been. Again good-bye.—Your friend,
Смеркается. Пора за работу. Я вам о многом хотела бы написать, да некогда, к сроку работа. Нужно спешить. Конечно, письма хорошее дело; всё не так скучно. А зачем вы сами к нам никогда не зайдете? Отчего это, Макар Алексеевич? Ведь теперь вам близко, да и время иногда у вас выгадывается свободное. Зайдите, пожалуйста! Я видела вашу Терезу. Она, кажется, такая больная; жалко было ее; я ей дала двадцать копеек. Да! чуть было не забыла: непременно напишите всё, как можно подробнее, о вашем житье-бытье. Что за люди такие кругом вас, и ладно ли вы с ними живете? Мне очень хочется всё это знать. Смотрите же, непременно напишите! Сегодня уж я нарочно угол загну. Ложитесь пораньше; вчера я до полночи у вас огонь видела. Ну, прощайте. Сегодня и тоска, и скучно, и грустно! Знать, уж день такой! Прощайте.
BARBARA DOBROSELOVA.
Ваша Варвара Доброселова.
April 8 · Апреля 8
MY DEAREST BARBARA ALEXIEVNA,—To think that a day like this should have fallen to my miserable lot! Surely you are making fun of an old man?... However, it was my own fault—my own fault entirely. One ought not to grow old holding a lock of Cupid’s hair in one’s hand. Naturally one is misunderstood.... Yet man is sometimes a very strange being. By all the Saints, he will talk of doing things, yet leave them undone, and remain looking the kind of fool from whom may the Lord preserve us!... Nay, I am not angry, my beloved; I am only vexed to think that I should have written to you in such stupid, flowery phraseology. Today I went hopping and skipping to the office, for my heart was under your influence, and my soul was keeping holiday, as it were. Yes, everything seemed to be going well with me. Then I betook myself to my work. But with what result? I gazed around at the old familiar objects, at the old familiar grey and gloomy objects. They looked just the same as before. Yet WERE those the same inkstains, the same tables and chairs, that I had hitherto known? Yes, they WERE the same, exactly the same; so why should I have gone off riding on Pegasus’ back? Whence had that mood arisen? It had arisen from the fact that a certain sun had beamed upon me, and turned the sky to blue. But why so? Why is it, sometimes, that sweet odours seem to be blowing through a courtyard where nothing of the sort can be? They must be born of my foolish fancy, for a man may stray so far into sentiment as to forget his immediate surroundings, and to give way to the superfluity of fond ardour with which his heart is charged. On the other hand, as I walked home from the office at nightfall my feet seemed to lag, and my head to be aching. Also, a cold wind seemed to be blowing down my back (enraptured with the spring, I had gone out clad only in a thin overcoat). Yet you have misunderstood my sentiments, dearest. They are altogether different to what you suppose. It is a purely paternal feeling that I have for you. I stand towards you in the position of a relative who is bound to watch over your lonely orphanhood. This I say in all sincerity, and with a single purpose, as any kinsman might do. For, after all, I AM a distant kinsman of yours—the seventh drop of water in the pudding, as the proverb has it—yet still a kinsman, and at the present time your nearest relative and protector, seeing that where you had the right to look for help and protection, you found only treachery and insult. As for poetry, I may say that I consider it unbecoming for a man of my years to devote his faculties to the making of verses. Poetry is rubbish. Even boys at school ought to be whipped for writing it.
Милостивая государыня, Варвара Алексеевна! Да, маточка, да, родная моя, знать, уж денек такой на мою долю горемычную выдался! Да; подшутили вы надо мной, стариком. Варвара Алексеевна! Впрочем, сам виноват, кругом виноват! Не пускаться бы на старости лет с клочком волос в амуры да в экивоки... И еще скажу, маточка: чуден иногда человек, очень чуден. И, святые вы мои! о чем заговорит, занесет подчас! А что выходит-то, что следует-то из этого? Да ровно ничего не следует, а выходит такая дрянь, что убереги меня, господи! Я, маточка, я не сержусь, а так досадно только очень вспоминать обо всем, досадно, что я вам написал так фигурно и глупо. И в должность-то я пошел сегодня таким гоголем-щеголем; сияние такое было на сердце. На душе ни с того ни с сего такой праздник был; весело было! За бумаги принялся рачительно — да что вышло-то потом из этого! Уж потом только как осмотрелся, так всё стало по-прежнему — и серенько и темненько. Всё те же чернильные пятна, всё те же столы и бумаги, да и я всё такой же; так, каким был, совершенно таким же и остался, — так чего же тут было на Пегасе-то ездить? Да из чего это вышло-то всё? Что солнышко проглянуло да небо полазоревело! от этого, что ли? Да и что за ароматы такие, когда на нашем дворе под окнами и чему-чему не случается быть! Знать, это мне всё сдуру так показалось. А ведь случается же иногда заблудиться так человеку в собственных чувствах своих да занести околесную. Это ни от чего иного происходит, как от излишней, глупой горячности сердца. Домой-то я не пришел, а приплелся; ни с того ни с сего голова у меня разболелась; уж это, знать, всё одно к одному. (В спину, что ли, надуло мне.) Я весне-то обрадовался, дурак дураком, да в холодной шинели пошел. И в чувствах-то вы моих ошиблись, родная моя! Излияние-то их совершенно в другую сторону приняли. Отеческая приязнь одушевляла меня, единственно чистая отеческая приязнь, Варвара Алексеевна; ибо я занимаю у вас место отца родного, по горькому сиротству вашему; говорю это от души, от чистого сердца, по-родственному. Уж как бы там ни было, а я вам хоть дальний родной, хоть, по пословице, и седьмая вода на киселе, а все-таки родственник, и теперь ближайший родственник и покровитель; ибо там, где вы ближе всего имели право искать покровительства и защиты, нашли вы предательство и обиду. А насчет стишков скажу я вам, маточка, что неприлично мне на старости лет в составлении стихов упражняться. Стихи вздор! За стишки и в школах теперь ребятишек секут... вот оно что, родная моя.
Why do you write thus about “comfort” and “peace” and the rest? I am not a fastidious man, nor one who requires much. Never in my life have I been so comfortable as now. Why, then, should I complain in my old age? I have enough to eat, I am well dressed and booted. Also, I have my diversions. You see, I am not of noble blood. My father himself was not a gentleman; he and his family had to live even more plainly than I do. Nor am I a milksop. Nevertheless, to speak frankly, I do not like my present abode so much as I used to like my old one. Somehow the latter seemed more cosy, dearest. Of course, this room is a good one enough; in fact, in SOME respects it is the more cheerful and interesting of the two. I have nothing to say against it—no. Yet I miss the room that used to be so familiar to me. Old lodgers like myself soon grow as attached to our chattels as to a kinsman. My old room was such a snug little place! True, its walls resembled those of any other room—I am not speaking of that; the point is that the recollection of them seems to haunt my mind with sadness. Curious that recollections should be so mournful! Even what in that room used to vex me and inconvenience me now looms in a purified light, and figures in my imagination as a thing to be desired. We used to live there so quietly—I and an old landlady who is now dead. How my heart aches to remember her, for she was a good woman, and never overcharged for her rooms. Her whole time was spent in making patchwork quilts with knitting-needles that were an arshin [An ell.] long. Oftentimes we shared the same candle and board. Also she had a granddaughter, Masha—a girl who was then a mere baby, but must now be a girl of thirteen. This little piece of mischief, how she used to make us laugh the day long! We lived together, a happy family of three. Often of a long winter’s evening we would first have tea at the big round table, and then betake ourselves to our work; the while that, to amuse the child and to keep her out of mischief, the old lady would set herself to tell stories. What stories they were!—though stories less suitable for a child than for a grown-up, educated person. My word! Why, I myself have sat listening to them, as I smoked my pipe, until I have forgotten about work altogether. And then, as the story grew grimmer, the little child, our little bag of mischief, would grow thoughtful in proportion, and clasp her rosy cheeks in her tiny hands, and, hiding her face, press closer to the old landlady. Ah, how I loved to see her at those moments! As one gazed at her one would fail to notice how the candle was flickering, or how the storm was swishing the snow about the courtyard. Yes, that was a goodly life, my Barbara, and we lived it for nearly twenty years.... How my tongue does carry me away! Maybe the subject does not interest you, and I myself find it a not over-easy subject to recall—especially at the present time. Darkness is falling, and Theresa is busying herself with something or another. My head and my back are aching, and even my thoughts seem to be in pain, so strangely do they occur. Yes, my heart is sad today, Barbara.... What is it you have written to me? “Why do you not come in PERSON to see me?” Dear one, what would people say? I should have but to cross the courtyard for people to begin noticing us, and asking themselves questions. Gossip and scandal would arise, and there would be read into the affair quite another meaning than the real one. No, little angel, it were better that I should see you tomorrow at Vespers. That will be the better plan, and less hurtful to us both. Nor must you chide me, beloved, because I have written you a letter like this (reading it through, I see it to be all odds and ends); for I am an old man now, dear Barbara, and an uneducated one. Little learning had I in my youth, and things refuse to fix themselves in my brain when I try to learn them anew. No, I am not skilled in letter-writing, Barbara, and, without being told so, or any one laughing at me for it, I know that, whenever I try to describe anything with more than ordinary distinctness, I fall into the mistake of talking sheer rubbish.... I saw you at your window today—yes, I saw you as you were drawing down the blind! Good-bye, goodbye, little Barbara, and may God keep you! Good-bye, my own Barbara Alexievna!—Your sincere friend,
Что это вы пишете мне, Варвара Алексеевна, про удобства, про покой и про разные разности? Маточка моя, я не брюзглив и не требователен, никогда лучше теперешнего не жил; так чего же на старости-то лет привередничать? Я сыт, одет, обут; да и куда нам затеи затевать! Не графского рода! Родитель мой был не из дворянского звания и со всей-то семьей своей был беднее меня по доходу. Я не неженка! Впрочем, если на правду пошло, то на старой квартире моей всё было не в пример лучше; попривольнее было, маточка. Конечно, и теперешняя моя квартира хороша, даже в некотором отношении веселее и, если хотите, разнообразнее; я против этого ничего не говорю, да всё старой жаль. Мы, старые, то есть пожилые, люди, к старым вещам, как к родному чему, привыкаем. Квартирка-то была, знаете, маленькая такая; стены были... ну, да что говорить! — стены были, как и все стены, не в них и дело, а вот воспоминания-то обо всем моем прежнем на меня тоску нагоняют... Странное дело — тяжело, а воспоминания как будто приятные. Даже что дурно было, на что подчас и досадовал, и то в воспоминаниях как-то очищается от дурного и предстает воображению моему в привлекательном виде. Тихо жили мы, Варенька; я да хозяйка моя, старушка, покойница. Вот и старушку-то мою с грустным чувством припоминаю теперь! Хорошая была она женщина и недорого брала за квартиру. Она, бывало, всё вязала из лоскутков разных одеяла на аршинных спицах; только этим и занималась. Огонь-то мы с нею вместе держали, так за одним столом и работали. Внучка у ней Маша была — ребенком еще помню ее — лет тринадцати теперь будет девочка. Такая шалунья была, веселенькая, всё нас смешила; вот мы втроем так и жили. Бывало, в длинный зимний вечер присядем к круглому столу, выпьем чайку, а потом и за дело примемся. А старушка, чтоб Маше не скучно было да чтоб не шалила шалунья, сказки, бывало, начнет сказывать. И какие сказки-то были! Не то что дитя, и толковый и умный человек заслушается. Чего! сам я, бывало, закурю себе трубочку, да так заслушаюсь, что и про дело забуду. А дитя-то, шалунья-то наша, призадумается; подопрет ручонкой розовую щечку, ротик свой раскроет хорошенький и, чуть страшная сказка, так жмется, жмется к старушке. А нам-то любо было смотреть на нее; и не увидишь, как свечка нагорит, не слышишь, как на дворе подчас и вьюга злится и метель метет. Хорошо было нам жить, Варенька; и вот так-то мы чуть ли не двадцать лет вместе прожили. Да что я тут заболтался! Вам, может быть, такая материя не нравится, да и мне вспоминать не так-то легко, особливо теперь: время сумерки. Тереза с чем-то возится, у меня болит голова, да и спина немного болит, да и мысли-то такие чудные, как будто и они тоже болят; грустно мне сегодня, Варенька! Что же это вы пишете, родная моя? Как же я к вам приду? Голубчик мой, что люди-то скажут? Ведь вот через двор перейти нужно будет, наши заметят, расспрашивать станут, — толки пойдут, сплетни пойдут, делу дадут другой смысл. Нет, ангельчик мой, я уж вас лучше завтра у всенощной увижу; это будет благоразумнее и для обоих нас безвреднее. Да не взыщите на мне, маточка, за то, что я вам такое письмо написал; как перечел, так и вижу, что всё такое бессвязное. Я, Варенька, старый, неученый человек; смолоду не выучился, а теперь и в ум ничего не пойдет, коли снова учиться начинать. Сознаюсь, маточка, не мастер описывать, и знаю, без чужого иного указания и пересмеивания, что если захочу что-нибудь написать позатейливее, так вздору нагорожу. Видел вас у окна сегодня, видел, как вы стору опустили. Прощайте, прощайте, храни вас господь! Прощайте, Варвара Алексеевна.
MAKAR DIEVUSHKIN. P.S.—Do not think that I could write to you in a satirical vein, for I am too old to show my teeth to no purpose, and people would laugh at me, and quote our Russian proverb: “Who diggeth a pit for another one, the same shall fall into it himself.”
Ваш бескорыстный друг Макар Девушкин. P. S. Я, родная моя, сатиры-то ни об ком не пишу теперь. Стар я стал, матушка, Варвара Алексеевна, чтоб попусту зубы скалить! и надо мной засмеются, по русской пословице: кто, дескать, другому яму роет, так тот... и сам туда же.
April 9 · Апреля 9
MY DEAREST MAKAR ALEXIEVITCH,—Are not you, my friend and benefactor, just a little ashamed to repine and give way to such despondency? And surely you are not offended with me? Ah! Though often thoughtless in my speech, I never should have imagined that you would take my words as a jest at your expense. Rest assured that NEVER should I make sport of your years or of your character. Only my own levity is at fault; still more, the fact that I am so weary of life. What will such a feeling not engender? To tell you the truth, I had supposed that YOU were jesting in your letter; wherefore, my heart was feeling heavy at the thought that you could feel so displeased with me. Kind comrade and helper, you will be doing me an injustice if for a single moment you ever suspect that I am lacking in feeling or in gratitude towards you. My heart, believe me, is able to appraise at its true worth all that you have done for me by protecting me from my enemies, and from hatred and persecution. Never shall I cease to pray to God for you; and, should my prayers ever reach Him and be received of Heaven, then assuredly fortune will smile upon you!
Милостивый государь, Макар Алексеевич! Ну, как вам не стыдно, друг мой и благодетель, Макар Алексеевич, так закручиниться и закапризничать. Неужели вы обиделись! Ах, я часто бываю неосторожна, но не думала, что вы слова мои примете за колкую шутку. Будьте уверены, что я никогда не осмелюсь шутить над вашими годами и над вашим характером. Случилось же это всё по моей ветрености, а более потому, что ужасно скучно, а от скуки и за что не возьмешься? Я же полагала, что вы сами в своем письме хотели посмеяться. Мне ужасно грустно стало, когда я увидела, что вы недовольны мною. Нет, добрый друг мой и благодетель, вы ошибетесь, если будете подозревать меня в нечувствительности и неблагодарности. Я умею оценить в моем сердце всё, что вы для меня сделали, защитив меня от злых людей, от их гонения и ненависти. Я вечно буду за вас бога молить, и если моя молитва доходна к богу и небо внемлет ей, то вы будете счастливы.
Today I am not well. By turns I shiver and flush with heat, and Thedora is greatly disturbed about me.... Do not scruple to come and see me, Makar Alexievitch. How can it concern other people what you do? You and I are well enough acquainted with each other, and one’s own affairs are one’s own affairs. Goodbye, Makar Alexievitch, for I have come to the end of all I had to say, and am feeling too unwell to write more. Again I beg of you not to be angry with me, but to rest assured of my constant respect and attachment.—Your humble, devoted servant,
Я сегодня чувствую себя очень нездоровою. Во мне жар и озноб попеременно. Федора за меня очень беспокоится. Вы напрасно стыдитесь ходить к нам, Макар Алексеевич. Какое другим дело! Вы с нами знакомы, и дело с концом!.. Прощайте, Макар Алексеевич. Более писать теперь не о чем, да и не могу: ужасно нездоровится. Прошу вас еще раз не сердиться на меня и быть уверену в том всегдашнем почтении и в той привязанности, с каковыми честь имею пребыть наипреданнейшею
BARBARA DOBROSELOVA.
и покорнейшею услужницей вашей Варварой Доброселовой.
April 12 · Апреля 12
DEAREST MISTRESS BARBARA ALEXIEVNA,—I pray you, my beloved, to tell me what ails you. Every one of your letters fills me with alarm. On the other hand, in every letter I urge you to be more careful of yourself, and to wrap up yourself warmly, and to avoid going out in bad weather, and to be in all things prudent. Yet you go and disobey me! Ah, little angel, you are a perfect child! I know well that you are as weak as a blade of grass, and that, no matter what wind blows upon you, you are ready to fade. But you must be careful of yourself, dearest; you MUST look after yourself better; you MUST avoid all risks, lest you plunge your friends into desolation and despair.
Милостивая государыня, Варвара Алексеевна! Ах, маточка моя, что это с вами! Ведь вот каждый-то раз вы меня так пугаете. Пишу вам в каждом письме, чтоб вы береглись, чтоб вы кутались, чтоб не выходили в дурную погоду, осторожность во всем наблюдали бы, — а вы, ангельчик мой, меня и не слушаетесь. Ах, голубчик мой, ну, словно вы дитя какое-нибудь! Ведь вы слабенькие, как соломинка слабенькие, это я знаю. Чуть ветерочек какой, так уж вы и хвораете. Так остерегаться нужно, самой о себе стараться, опасностей избегать и друзей своих в горе и в уныние не вводить.
Dearest, you also express a wish to learn the details of my daily life and surroundings. That wish I hasten to satisfy. Let me begin at the beginning, since, by doing so, I shall explain things more systematically. In the first place, on entering this house, one passes into a very bare hall, and thence along a passage to a mean staircase. The reception room, however, is bright, clean, and spacious, and is lined with redwood and metal-work. But the scullery you would not care to see; it is greasy, dirty, and odoriferous, while the stairs are in rags, and the walls so covered with filth that the hand sticks fast wherever it touches them. Also, on each landing there is a medley of boxes, chairs, and dilapidated wardrobes; while the windows have had most of their panes shattered, and everywhere stand washtubs filled with dirt, litter, eggshells, and fish-bladders. The smell is abominable. In short, the house is not a nice one. As to the disposition of the rooms, I have described it to you already. True, they are convenient enough, yet every one of them has an ATMOSPHERE. I do not mean that they smell badly so much as that each of them seems to contain something which gives forth a rank, sickly-sweet odour. At first the impression is an unpleasant one, but a couple of minutes will suffice to dissipate it, for the reason that EVERYTHING here smells—people’s clothes, hands, and everything else—and one grows accustomed to the rankness. Canaries, however, soon die in this house. A naval officer here has just bought his fifth. Birds cannot live long in such an air. Every morning, when fish or beef is being cooked, and washing and scrubbing are in progress, the house is filled with steam. Always, too, the kitchen is full of linen hanging out to dry; and since my room adjoins that apartment, the smell from the clothes causes me not a little annoyance. However, one can grow used to anything.
Изъявляете желание, маточка, в подробности узнать о моем житье-бытье и обо всем меня окружающем. С радостию спешу исполнить ваше желание, родная моя. Начну сначала, маточка: больше порядку будет. Во-первых, в доме у нас, на чистом входе, лестницы весьма посредственные; особливо парадная — чистая, светлая, широкая, всё чугун да красное дерево. Зато уж про черную и не спрашивайте: винтовая, сырая, грязная, ступеньки поломаны, и стены такие жирные, что рука прилипает, когда на них опираешься. На каждой площадке стоят сундуки, стулья и шкафы поломанные, ветошки развешаны, окна повыбиты; лоханки стоят со всякою нечистью, с грязью, с сором, с яичною скорлупою да с рыбьими пузырями; запах дурной... одним словом, нехорошо. Я уже описывал вам расположение комнат; оно, нечего сказать, удобно, это правда, но как-то в них душно, то есть не то чтобы оно пахло дурно, а так, если можно выразиться, немного гнилой, остро-услащенный запах какой-то. На первый раз впечатление невыгодное, но это всё ничего; стоит только минуты две побыть у нас, так и пройдет, и не почувствуешь, как всё пройдет, потому что и сам как-то дурно пропахнешь, и платье пропахнет, и руки пропахнут, и всё пропахнет, — ну, и привыкнешь. У нас чижики так и мрут. Мичман уж пятого покупает, — не живут в нашем воздухе, да и только. Кухня у нас большая, обширная, светлая. Правда, по утрам чадно немного, когда рыбу или говядину жарят, да и нальют и намочат везде, зато уж вечером рай. В кухне у нас на веревках всегда белье висит старое; а так как моя комната недалеко, то есть почти примыкает к кухне, то запах от белья меня беспокоит немного; но ничего: поживешь и попривыкнешь.
From earliest dawn the house is astir as its inmates rise, walk about, and stamp their feet. That is to say, everyone who has to go to work then gets out of bed. First of all, tea is partaken of. Most of the tea-urns belong to the landlady; and since there are not very many of them, we have to wait our turn. Anyone who fails to do so will find his teapot emptied and put away. On the first occasion, that was what happened to myself. Well, is there anything else to tell you? Already I have made the acquaintance of the company here. The naval officer took the initiative in calling upon me, and his frankness was such that he told me all about his father, his mother, his sister (who is married to a lawyer of Tula), and the town of Kronstadt. Also, he promised me his patronage, and asked me to come and take tea with him. I kept the appointment in a room where card-playing is continually in progress; and, after tea had been drunk, efforts were made to induce me to gamble. Whether or not my refusal seemed to the company ridiculous I cannot say, but at all events my companions played the whole evening, and were playing when I left. The dust and smoke in the room made my eyes ache. I declined, as I say, to play cards, and was, therefore, requested to discourse on philosophy, after which no one spoke to me at all—a result which I did not regret. In fact, I have no intention of going there again, since every one is for gambling, and for nothing but gambling. Even the literary tchinovnik gives such parties in his room—though, in his case, everything is done delicately and with a certain refinement, so that the thing has something of a retiring and innocent air.
С самого раннего утра, Варенька, у нас возня начинается, встают, ходят, стучат, — это поднимаются все, кому надо, кто в службе или так, сам по себе; все пить чай начинают. Самовары у нас хозяйские, большею частию, мало их, ну так мы все очередь держим; а кто попадет не в очередь со своим чайником, так сейчас тому голову вымоют. Вот я было попал в первый раз, да... впрочем, что же писать! Тут-то я со всеми и познакомился. С мичманом с первым познакомился; откровенный такой, всё мне рассказал: про батюшку, про матушку, про сестрицу, что за тульским заседателем, и про город Кронштадт. Обещал мне во всем покровительствовать и тут же меня к себе на чай пригласил. Отыскал я его в той самой комнате, где у нас обыкновенно в карты играют. Там мне дали чаю и непременно хотели, чтоб я в азартную игру с ними играл. Смеялись ли они, нет ли надо мною, не знаю; только сами они всю ночь напролет проиграли, и когда я вошел, так тоже играли. Мел, карты, дым такой ходил по всей комнате, что глаза ело. Играть я не стал, и мне сейчас заметили, что я про философию говорю. Потом уж никто со мною и не говорил всё время; да я, по правде, рад был тому. Не пойду к ним теперь; азарт у них, чистый азарт! Вот у чиновника по литературной части бывают также собрания по вечерам. Ну, у того хорошо, скромно, невинно и деликатно; всё на тонкой ноге.
In passing, I may tell you that our landlady is NOT a nice woman. In fact, she is a regular beldame. You have seen her once, so what do you think of her? She is as lanky as a plucked chicken in consumption, and, with Phaldoni (her servant), constitutes the entire staff of the establishment. Whether or not Phaldoni has any other name I do not know, but at least he answers to this one, and every one calls him by it. A red-haired, swine-jowled, snub-nosed, crooked lout, he is for ever wrangling with Theresa, until the pair nearly come to blows. In short, life is not overly pleasant in this place. Never at any time is the household wholly at rest, for always there are people sitting up to play cards. Sometimes, too, certain things are done of which it would be shameful for me to speak. In particular, hardened though I am, it astonishes me that men WITH FAMILIES should care to live in this Sodom. For example, there is a family of poor folk who have rented from the landlady a room which does not adjoin the other rooms, but is set apart in a corner by itself. Yet what quiet people they are! Not a sound is to be heard from them. The father—he is called Gorshkov—is a little grey-headed tchinovnik who, seven years ago, was dismissed from public service, and now walks about in a coat so dirty and ragged that it hurts one to see it. Indeed it is a worse coat even than mine! Also, he is so thin and frail (at times I meet him in the corridor) that his knees quake under him, his hands and head are tremulous with some disease (God only knows what!), and he so fears and distrusts everybody that he always walks alone. Reserved though I myself am, he is even worse. As for his family, it consists of a wife and three children. The eldest of the latter—a boy—is as frail as his father, while the mother—a woman who, formerly, must have been good looking, and still has a striking aspect in spite of her pallor—goes about in the sorriest of rags. Also I have heard that they are in debt to our landlady, as well as that she is not overly kind to them. Moreover, I have heard that Gorshkov lost his post through some unpleasantness or other—through a legal suit or process of which I could not exactly tell you the nature. Yes, they certainly are poor—Oh, my God, how poor! At the same time, never a sound comes from their room. It is as though not a soul were living in it. Never does one hear even the children—which is an unusual thing, seeing that children are ever ready to sport and play, and if they fail to do so it is a bad sign. One evening when I chanced to be passing the door of their room, and all was quiet in the house, I heard through the door a sob, and then a whisper, and then another sob, as though somebody within were weeping, and with such subdued bitterness that it tore my heart to hear the sound. In fact, the thought of these poor people never left me all night, and quite prevented me from sleeping.
Ну, Варенька, замечу вам еще мимоходом, что прегадкая женщина наша хозяйка, к тому же сущая ведьма. Вы видели Терезу. Ну, что она такое на самом-то деле? Худая, как общипанный, чахлый цыпленок. В доме и людей-то всего двое: Тереза да Фальдони, хозяйский слуга. Я не знаю, может быть, у него есть и другое какое имя, только он и на это откликается; все его так зовут. Он рыжий, чухна какая-то, кривой, курносый, грубиян: всё с Терезой бранится, чуть не дерутся. Вообще сказать, жить мне здесь не так чтобы совсем было хорошо... Чтоб этак всем разом ночью заснуть и успокоиться — этого никогда не бывает. Уж вечно где-нибудь сидят да играют, а иногда и такое делается, что зазорно рассказывать. Теперь уж я все-таки пообвык, а вот удивляюсь, как в таком содоме семейные люди уживаются. Целая семья бедняков каких-то у нашей хозяйки комнату нанимает, только не рядом с другими нумерами, а по другую сторону, в углу, отдельно. Люди смирные! Об них никто ничего и не слышит. Живут они в одной комнатке, огородясь в ней перегородкою. Он какой-то чиновник без места, из службы лет семь тому исключенный за что-то. Фамилья его Горшков; такой седенький, маленький; ходит в таком засаленном, в таком истертом платье, что больно смотреть; куда хуже моего! Жалкий, хилый такой (встречаемся мы с ним иногда в коридоре); коленки у него дрожат, руки дрожат, голова дрожит, уж от болезни, что ли, какой, бог его знает; робкий, боится всех, ходит стороночкой; уж я застенчив подчас, а этот еще хуже. Семейства у него — жена и трое детей. Старший, мальчик, весь в отца, тоже такой чахлый. Жена была когда-то собою весьма недурна, и теперь заметно; ходит, бедная, в таком жалком отребье. Они, я слышал, задолжали хозяйке; она с ними что-то не слишком ласкова. Слышал тоже, что у самого-то Горшкова неприятности есть какие-то, по которым он и места лишился... процесс не процесс, под судом не под судом, под следствием каким-то, что ли — уж истинно не могу вам сказать. Бедны-то они, бедны — господи, бог мой! Всегда у них в комнате тихо и смирно, словно и не живет никто. Даже детей не слышно. И не бывает этого, чтобы когда-нибудь порезвились, поиграли дети, а уж это худой знак. Как-то мне раз, вечером, случилось мимо их дверей пройти; на ту пору в доме стало что-то не по-обычному тихо; слышу всхлипывание, потом шепот, потом опять всхлипывание, точно как будто плачут, да так тихо, так жалко, что у меня всё сердце надорвалось, и потом всю ночь мысль об этих бедняках меня не покидала, так что и заснуть не удалось хорошенько.
Well, good-bye, my little Barbara, my little friend beyond price. I have described to you everything to the best of my ability. All today you have been in my thoughts; all today my heart has been yearning for you. I happen to know, dearest one, that you lack a warm cloak. To me too, these St. Petersburg springs, with their winds and their snow showers, spell death. Good heavens, how the breezes bite one! Do not be angry, beloved, that I should write like this. Style I have not. Would that I had! I write just what wanders into my brain, in the hope that I may cheer you up a little. Of course, had I had a good education, things might have been different; but, as things were, I could not have one. Never did I learn even to do simple sums!—Your faithful and unchangeable friend,
Ну, прощайте, дружочек бесценный мой, Варенька! Описал я вам всё, как умел. Сегодня я весь день всё только об вас и думаю. У меня за вас, родная моя, все сердце изныло. Ведь вот, душечка моя, я вот знаю, что у вас теплого салопа нет. Уж эти мне петербургские весны, ветры да дождички со снежочком, — уж это смерть моя, Варенька! Такое благорастворение воздухов, что убереги меня, господи! Не взыщите, душечка, на писании; слогу нет, Варенька, слогу нет никакого. Хоть бы какой-нибудь был! Пишу, что на ум взбредет, так, чтобы вас только поразвеселить чем-нибудь. Ведь вот если б я учился как-нибудь, дело другое; а то ведь как я учился? даже и не на медные деньги. Ваш всегдашний и верный друг Макар Девушкин.
April 25 · Апреля 25
MAKAR DIEVUSHKIN. MY DEAREST MAKAR ALEXIEVITCH,—Today I met my cousin Sasha. To see her going to wrack and ruin shocked me terribly. Moreover, it has reached me, through a side wind, that she has been making inquiry for me, and dogging my footsteps, under the pretext that she wishes to pardon me, to forget the past, and to renew our acquaintance. Well, among other things she told me that, whereas you are not a kinsman of mine, that she is my nearest relative; that you have no right whatever to enter into family relations with us; and that it is wrong and shameful for me to be living upon your earnings and charity. Also, she said that I must have forgotten all that she did for me, though thereby she saved both myself and my mother from starvation, and gave us food and drink; that for two and a half years we caused her great loss; and, above all things, that she excused us what we owed her. Even my poor mother she did not spare. Would that she, my dead parent, could know how I am being treated! But God knows all about it.... Also, Anna declared that it was solely through my own fault that my fortunes declined after she had bettered them; that she is in no way responsible for what then happened; and that I have but myself to blame for having been either unable or unwilling to defend my honour. Great God! WHO, then, has been at fault? According to Anna, Hospodin [Mr.] Bwikov was only right when he declined to marry a woman who—But need I say it? It is cruel to hear such lies as hers. What is to become of me I do not know. I tremble and sob and weep. Indeed, even to write this letter has cost me two hours. At least it might have been thought that Anna would have confessed HER share in the past. Yet see what she says!... For the love of God do not be anxious about me, my friend, my only benefactor. Thedora is over apt to exaggerate matters. I am not REALLY ill. I have merely caught a little cold. I caught it last night while I was walking to Bolkovo, to hear Mass sung for my mother. Ah, mother, my poor mother! Could you but rise from the grave and learn what is being done to your daughter!
Милостивый государь, Макар Алексеевич! Сегодня я двоюродную сестру мою Сашу встретила! Ужас! и она погибнет, бедная! Услышала я тоже со стороны, что Анна Федоровна всё обо мне выведывает. Она, кажется, никогда не перестанет меня преследовать. Она говорит, что хочет простить меня, забыть всё прошедшее и что непременно сама навестит меня. Говорит, что вы мне вовсе не родственник, что она ближе мне родственница, что в семейные отношения наши вы не имеете никакого права входить и что мне стыдно и неприлично жить вашей милостыней и на вашем содержании... говорит, что я забыла ее хлеб-соль, что она меня с матушкой, может быть, от голодной смерти избавила, что она нас поила-кормила и с лишком два с половиною года на нас убыточилась, что она нам сверх всего этого долг простила. И матушку-то она пощадить не хотела! А если бы знала бедная матушка, что они со мною сделали! Бог видит!.. Анна Федоровна говорит, что я по глупости моей своего счастия удержать не умела, что она сама меня на счастие наводила, что она ни в чем остальном не виновата и что я сама за честь свою не умела, а может быть, и не хотела вступиться. А кто же тут виноват, боже великий! Она говорит, что господин Быков прав совершенно и что не на всякой же жениться, которая... да что писать! Жестоко слышать такую неправду, Макар Алексеевич! Я не знаю, что со мною теперь делается. Я дрожу, плачу, рыдаю; это письмо я вам два часа писала. Я думал, что она по крайней мере сознает свою вину предо мною; а она вот как теперь! Ради бога, не тревожьтесь, друг мой, единственный доброжелатель мой! Федора все преувеличивает: я не больна. Я только простудилась немного вчера, когда ходила на Волково к матушке панихиду служить. Зачем вы не пошли вместе со мною; я вас так просила. Ах, бедная, бедная моя матушка, если б ты встала из гроба, если бы ты знала, если б ты видела, что они со мною сделали!..