May 20 · Мая 20
MY DEAREST LITTLE BARBARA,—I am sending you a few grapes, which are good for a convalescent person, and strongly recommended by doctors for the allayment of fever. Also, you were saying the other day that you would like some roses; wherefore, I now send you a bunch. Are you at all able to eat, my darling?—for that is the chief point which ought to be seen to. Let us thank God that the past and all its unhappiness are gone! Yes, let us give thanks to Heaven for that much! As for books, I cannot get hold of any, except for a book which, written in excellent style, is, I believe, to be had here. At all events, people keep praising it very much, and I have begged the loan of it for myself. Should you too like to read it? In this respect, indeed, I feel nervous, for the reason that it is so difficult to divine what your taste in books may be, despite my knowledge of your character. Probably you would like poetry—the poetry of sentiment and of love making? Well, I will send you a book of MY OWN poems. Already I have copied out part of the manuscript.
Голубчик мой, Варенька! Посылаю вам винограду немного, душечка; для выздоравливающей это, говорят, хорошо, да и доктор рекомендует для утоления жажды, так только единственно для жажды. Вам розанчиков намедни захотелось, маточка; так вот я вам их теперь посылаю. Есть ли у вас аппетит, душечка? — вот что главное. Впрочем, слава богу, что всё прошло и кончилось и что несчастия наши тоже совершенно оканчиваются. Воздадим благодарение небу! А что до книжек касается, то достать покамест нигде не могу. Есть тут, говорят, хорошая книжка одна и весьма высоким слогом написанная; говорят, что хороша, я сам не читал, а здесь очень хвалят. Я просил ее для себя; обещались препроводить. Только будете ли вы-то читать? Вы у меня на этот счет привередница; трудно угодить на ваш вкус, уж я вас знаю, голубчик вы мой; вам, верно, всё стихотворство надобно, воздыханий, амуров, — ну, и стихов достану, всего достану; там есть тетрадка одна переписанная.
Everything with me is going well; so pray do not be anxious on my account, beloved. What Thedora told you about me was sheer rubbish. Tell her from me that she has not been speaking the truth. Yes, do not fail to give this mischief-maker my message. It is not the case that I have gone and sold a new uniform. Why should I do so, seeing that I have forty roubles of salary still to come to me? Do not be uneasy, my darling. Thedora is a vindictive woman—merely a vindictive woman. We shall yet see better days. Only do you get well, my angel—only do you get well, for the love of God, lest you grieve an old man. Also, who told you that I was looking thin? Slanders again—nothing but slanders! I am as healthy as could be, and have grown so fat that I am ashamed to be so sleek of paunch. Would that you were equally healthy!... Now goodbye, my angel. I kiss every one of your tiny fingers, and remain ever your constant friend,
Я-то живу хорошо. Вы, маточка, обо мне не беспокойтесь, пожалуйста, А что Федора вам насказала на меня, так всё это вздор; вы ей скажите, что она налгала, непременно скажите ей, сплетнице!.. Я нового вицмундира совсем не продавал. Да и зачем, сами рассудите, зачем продавать? Вот, говорят, мне сорок рублей серебром награждения выходит, так зачем же продавать? Вы, маточка, не беспокойтесь; она мнительна, Федора-то, она мнительна. Заживем мы, голубчик мой! Только вы-то, ангельчик, выздоравливайте, ради бога, выздоравливайте, на огорчите старика. Кто это говорит вам, что я похудел? Клевета, опять клевета! Здоровехонек и растолстел так, что самому опять становится совестно, сыт и доволен по горло; вот только бы вы-то выздоравливали! Ну, прощайте, мой ангельчик; целую все ваши пальчики и пребываю вашим вечным, неизменным другом
MAKAR DIEVUSHKIN.
Макаром Девушкиным.
P.S.—But what is this, dearest one, that you have written to me? Why do you place me upon such a pedestal? Moreover, how could I come and visit you frequently? How, I repeat? Of course, I might avail myself of the cover of night; but, alas! the season of the year is what it is, and includes no night time to speak of. In fact, although, throughout your illness and delirium, I scarcely left your side for a moment, I cannot think how I contrived to do the many things that I did. Later, I ceased to visit you at all, for the reason that people were beginning to notice things, and to ask me questions. Yet, even so, a scandal has arisen. Theresa I trust thoroughly, for she is not a talkative woman; but consider how it will be when the truth comes out in its entirety! What THEN will folk not say and think? Nevertheless, be of good cheer, my beloved, and regain your health. When you have done so we will contrive to arrange a rendezvous out of doors.
P. S. Ах, душенька моя, что это вы опять в самом деле стали писать?.. о чем вы блажите-то! да как же мне ходить к вам так часто, маточка, как? я вас спрашиваю. Разве темнотою ночною пользуясь; да вот теперь и ночей-то почти не бывает: время такое. Я и то, маточка моя, ангельчик, вас почти совсем не покидал во всё время болезни вашей, во время беспамятства-то вашего; но и тут я и сам уж не знаю, как я все эти дела обделывал; да и то потом перестал ходить; ибо любопытствовать и расспрашивать начали. Здесь уж и без того сплетня заплелась какая-то. Я на Терезу надеюсь; она не болтлива; но всё же, сами рассудите вы, маточка, каково это будет, когда они всё узнаю про нас? Что-то они подумаю и что они скажут тогда? Так вот вы скрепите сердечко, маточка, да переждите до выздоровления; а мы потом уж так, вне дома, где-нибудь рандеву дадим.
June 1 · Июня 1
MY BELOVED MAKAR ALEXIEVITCH,—So eager am I to do something that will please and divert you in return for your care, for your ceaseless efforts on my behalf—in short, for your love for me—that I have decided to beguile a leisure hour for you by delving into my locker, and extracting thence the manuscript which I send you herewith. I began it during the happier period of my life, and have continued it at intervals since. So often have you asked me about my former existence—about my mother, about Pokrovski, about my sojourn with Anna Thedorovna, about my more recent misfortunes; so often have you expressed an earnest desire to read the manuscript in which (God knows why) I have recorded certain incidents of my life, that I feel no doubt but that the sending of it will give you sincere pleasure. Yet somehow I feel depressed when I read it, for I seem now to have grown twice as old as I was when I penned its concluding lines. Ah, Makar Alexievitch, how weary I am—how this insomnia tortures me! Convalescence is indeed a hard thing to bear!
Любезнейший Макар Алексеевич! Мне так хочется сделать вам что-нибудь угодное и приятное за все ваши хлопоты и старания обо мне, за всю вашу любовь ко мне, что я решилась наконец на скуку порыться в моем комоде и отыскать мою тетрадь, которую теперь и посылаю вам. Я начала ее еще в счастливое время жизни моей. Вы часто с любопытством расспрашивали о моем прежнем житье-бытье, о матушке, о Покровском, о моем пребывании у Анны Федоровны и, наконец, о недавних несчастиях моих и так нетерпеливо желали прочесть эту тетрадь, где мне вздумалось, бог знает для чего, отметить кое-какие мгновения из моей жизни, что я не сомневаюсь принести вам большое удовольствие моею посылкою. Мне же как-то грустно было перечитывать это. Мне кажется, что я уже вдвое постарела с тех пор, как написала в этих записках последнюю строчку. Всё это писано в разные сроки. Прощайте, Макар Алексеевич! Мне ужасно скучно теперь, и меня часто мучит бессонница. Прескучное выздоровление!
Up to the age of fourteen, when my father died, my childhood was the happiest period of my life. It began very far away from here in the depths of the province of Tula, where my father filled the position of steward on the vast estates of the Prince P——. Our house was situated in one of the Prince’s villages, and we lived a quiet, obscure, but happy, life. A gay little child was I—my one idea being ceaselessly to run about the fields and the woods and the garden. No one ever gave me a thought, for my father was always occupied with business affairs, and my mother with her housekeeping. Nor did any one ever give me any lessons—a circumstance for which I was not sorry. At earliest dawn I would hie me to a pond or a copse, or to a hay or a harvest field, where the sun could warm me, and I could roam wherever I liked, and scratch my hands with bushes, and tear my clothes in pieces. For this I used to get blamed afterwards, but I did not care.
Мне было только четырнадцать лет, когда умер батюшка. Детство мое было самым счастливым временем моей жизни. Началось оно не здесь, но далеко отсюда, в провинции, в глуши. Батюшка был управителем огромного имения князя П—го, в Т—й губернии. Мы жили в одной из деревень князя, и жили тихо, неслышно, счастливо... Я была такая резвая маленькая; только и делаю, бывало, что бегаю по полям, по рощам, по саду, а обо мне никто и не заботился. Батюшка беспрерывно был занят делами, матушка занималась хозяйством; меня ничему не учили, а я тому и рада была. Бывало, с самого раннего утра убегу или на пруд, или в рощу, или на сенокос, или к жнецам — и нужды нет, что солнце печет, что забежишь сама не знаешь куда от селенья, исцарапаешься об кусты, разорвешь свое платье, — дома после бранят, а мне и ничего.
Had it befallen me never to quit that village—had it befallen me to remain for ever in that spot—I should always have been happy; but fate ordained that I should leave my birthplace even before my girlhood had come to an end. In short, I was only twelve years old when we removed to St. Petersburg. Ah! how it hurts me to recall the mournful gatherings before our departure, and to recall how bitterly I wept when the time came for us to say farewell to all that I had held so dear! I remember throwing myself upon my father’s neck, and beseeching him with tears to stay in the country a little longer; but he bid me be silent, and my mother, adding her tears to mine, explained that business matters compelled us to go. As a matter of fact, old Prince P—— had just died, and his heirs had dismissed my father from his post; whereupon, since he had a little money privately invested in St. Petersburg, he bethought him that his personal presence in the capital was necessary for the due management of his affairs. It was my mother who told me this. Consequently we settled here in St. Petersburg, and did not again move until my father died.
И мне кажется, я бы так была счастлива, если б пришлось хоть всю жизнь мою не выезжать из деревни и жить на одном месте. А между тем я еще дитею принуждена была оставить родные места. Мне было еще только двенадцать лет, когда мы в Петербург переехали. Ах, как я грустно помню наши печальные сборы! Как я плакала, когда прощалась со всем, что так было мило мне. Я помню, что я бросилась на шею батюшке и со слезами умоляла остаться хоть немножко в деревне. Батюшка закричал на меня, матушка плакала; говорила, что надобно, что дела этого требовали. Старый князь П-й умер. Наследники отказали батюшке от должности. У батюшки были кой-какие деньги в оборотах в руках частных лиц в Петербурге. Надеясь поправить свои обстоятельства, он почел необходимым свое личное здесь присутствие. Всё это я узнала после от матушки. Мы здесь поселились на Петербургской стороне и прожили на одном месте до самой кончины батюшки.
How difficult I found it to grow accustomed to my new life! At the time of our removal to St. Petersburg it was autumn—a season when, in the country, the weather is clear and keen and bright, all agricultural labour has come to an end, the great sheaves of corn are safely garnered in the byre, and the birds are flying hither and thither in clamorous flocks. Yes, at that season the country is joyous and fair, but here in St. Petersburg, at the time when we reached the city, we encountered nothing but rain, bitter autumn frosts, dull skies, ugliness, and crowds of strangers who looked hostile, discontented, and disposed to take offence. However, we managed to settle down—though I remember that in our new home there was much noise and confusion as we set the establishment in order. After this my father was seldom at home, and my mother had few spare moments; wherefore, I found myself forgotten. The first morning after our arrival, when I awoke from sleep, how sad I felt! I could see that our windows looked out upon a drab space of wall, and that the street below was littered with filth. Passers-by were few, and as they walked they kept muffling themselves up against the cold.
Как тяжело было мне привыкать к новой жизни! Мы въехали в Петербург осенью. Когда мы оставляли деревню, день был такой светлый, теплый, яркий; сельские работы кончались; на гумнах уже громоздились огромные скирды хлеба и толпились крикливые стаи птиц; всё было так ясно и весело, а здесь, при въезде нашем в город, дождь, гнилая осенняя изморозь, непогода, слякоть и толпа новых, незнакомых лиц, негостеприимных, недовольных, сердитых! Кое-как мы устроились. Помню, все так суетились у нас, всё хлопотали, обзаводились новым хозяйством. Батюшки всё не было дома, у матушки не было покойной минуты — меня позабыли совсем. Грустно мне было вставать поутру, после первой ночи на нашем новоселье. Окна наши выходили на какой-то желтый забор. На улице постоянно была грязь. Прохожие были редки, и все они так плотно кутались, всем так было холодно.
Then there ensued days when dullness and depression reigned supreme. Scarcely a relative or an acquaintance did we possess in St. Petersburg, and even Anna Thedorovna and my father had come to loggerheads with one another, owing to the fact that he owed her money. In fact, our only visitors were business callers, and as a rule these came but to wrangle, to argue, and to raise a disturbance. Such visits would make my father look very discontented, and seem out of temper. For hours and hours he would pace the room with a frown on his face and a brooding silence on his lips. Even my mother did not dare address him at these times, while, for my own part, I used to sit reading quietly and humbly in a corner—not venturing to make a movement of any sort.
А дома у нас по целым дням была страшная тоска и скука. Родных и близких знакомых у нас почти не было. С Анной Федоровной батюшка был в ссоре. (Он был ей что-то должен.) Ходили к нам довольно часто люди по делам. Обыкновенно спорили, шумели, кричали. После каждого посещения батюшка делался таким недовольным, сердитым; по целым часам ходит, бывало, из угла в угол, нахмурясь, и ни с кем слова не вымолвит. Матушка не смела тогда и заговорить с ним и молчала. Я садилась куда-нибудь в уголок за книжку — смирно, тихо, пошевелиться, бывало, не смею.
Three months after our arrival in St. Petersburg I was sent to a boarding-school. Here I found myself thrown among strange people; here everything was grim and uninviting, with teachers continually shouting at me, and my fellow-pupils for ever holding me up to derision, and myself constantly feeling awkward and uncouth. How strict, how exacting was the system! Appointed hours for everything, a common table, ever-insistent teachers! These things simply worried and tortured me. Never from the first could I sleep, but used to weep many a chill, weary night away. In the evenings everyone would have to repeat or to learn her lessons. As I crouched over a dialogue or a vocabulary, without daring even to stir, how my thoughts would turn to the chimney-corner at home, to my father, to my mother, to my old nurse, to the tales which the latter had been used to tell! How sad it all was! The memory of the merest trifle at home would please me, and I would think and think how nice things used to be at home. Once more I would be sitting in our little parlour at tea with my parents—in the familiar little parlour where everything was snug and warm! How ardently, how convulsively I would seem to be embracing my mother! Thus I would ponder, until at length tears of sorrow would softly gush forth and choke my bosom, and drive the lessons out of my head. For I never could master the tasks of the morrow; no matter how much my mistress and fellow-pupils might gird at me, no matter how much I might repeat my lessons over and over to myself, knowledge never came with the morning. Consequently, I used to be ordered the kneeling punishment, and given only one meal in the day. How dull and dispirited I used to feel! From the first my fellow-pupils used to tease and deride and mock me whenever I was saying my lessons. Also, they used to pinch me as we were on our way to dinner or tea, and to make groundless complaints of me to the head mistress. On the other hand, how heavenly it seemed when, on Saturday evening, my old nurse arrived to fetch me! How I would embrace the old woman in transports of joy! After dressing me, and wrapping me up, she would find that she could scarcely keep pace with me on the way home, so full was I of chatter and tales about one thing and another. Then, when I had arrived home merry and lighthearted, how fervently I would embrace my parents, as though I had not seen them for ten years. Such a fussing would there be—such a talking and a telling of tales! To everyone I would run with a greeting, and laugh, and giggle, and scamper about, and skip for very joy. True, my father and I used to have grave conversations about lessons and teachers and the French language and grammar; yet we were all very happy and contented together. Even now it thrills me to think of those moments. For my father’s sake I tried hard to learn my lessons, for I could see that he was spending his last kopeck upon me, and himself subsisting God knows how. Every day he grew more morose and discontented and irritable; every day his character kept changing for the worse. He had suffered an influx of debts, nor were his business affairs prospering. As for my mother, she was afraid even to say a word, or to weep aloud, for fear of still further angering him. Gradually she sickened, grew thinner and thinner, and became taken with a painful cough. Whenever I reached home from school I would find every one low-spirited, and my mother shedding silent tears, and my father raging. Bickering and high words would arise, during which my father was wont to declare that, though he no longer derived the smallest pleasure or relaxation from life, and had spent his last coin upon my education, I had not yet mastered the French language. In short, everything began to go wrong, to turn to unhappiness; and for that circumstance, my father took vengeance upon myself and my mother. How he could treat my poor mother so I cannot understand. It used to rend my heart to see her, so hollow were her cheeks becoming, so sunken her eyes, so hectic her face. But it was chiefly around myself that the disputes raged. Though beginning only with some trifle, they would soon go on to God knows what. Frequently, even I myself did not know to what they related. Anything and everything would enter into them, for my father would say that I was an utter dunce at the French language; that the head mistress of my school was a stupid, common sort of women who cared nothing for morals; that he (my father) had not yet succeeded in obtaining another post; that Lamonde’s “Grammar” was a wretched book—even a worse one than Zapolski’s; that a great deal of money had been squandered upon me; that it was clear that I was wasting my time in repeating dialogues and vocabularies; that I alone was at fault, and that I must answer for everything. Yet this did not arise from any WANT OF LOVE for me on the part of my father, but rather from the fact that he was incapable of putting himself in my own and my mother’s place. It came of a defect of character.
Три месяца спустя по приезде нашем в Петербург меня отдали в пансион. Вот грустно-то было мне сначала в чужих людях! Всё так сухо, неприветливо было, — гувернантки такие крикуньи, девицы такие насмешницы, а я такая дикарка. Строго, взыскательно! Часы на всё положенные, общий стол, скучные учителя — всё это меня сначала истерзало, измучило. Я там и спать не могла. Плачу, бывало, целую ночь, длинную, скучную, холодную ночь. Бывало, но вечерам все повторяют или учат уроки; я сижу себе за разговорами или вокабулами, шевельнуться не смею, а сама всё думаю про домашний наш угол, про батюшку, про матушку, про мою старушку няню, про нянины сказки... ах, как сгрустнется! Об самой пустой вещице в доме, и о той с удовольствием вспоминаешь. Думаешь-думаешь: вот как бы хорошо теперь было дома! Сидела бы я в маленькой комнатке нашей, у самовара, вместе с нашими; было бы так тепло, хорошо, знакомо. Как бы, думаешь, обняла теперь матушку, крепко-крепко, горячо-горячо! Думаешь-думаешь, да и заплачешь тихонько с тоски, давя в груди слезы, и нейдут на ум вокабулы. Как к завтра урока не выучишь; всю ночь снятся учитель, мадам, девицы; всю ночь во сне уроки твердишь, а на другой день ничего не знаешь. Поставят на колени, дадут одно кушанье. Я была такая невеселая, скучная. Сначала все девицы надо мной смеялись, дразнили меня, сбивали, когда я говорила уроки, щипали, когда мы в рядах шли к обеду или к чаю, жаловались на меня ни за что ни про что гувернантке. Зато какой рай, когда няня придет, бывало, за мной в субботу вечером. Так и обниму, бывало, мою старушку в исступлении радости. Она меня оденет, укутает, дорогою не поспевает за мной, а я ей всё болтаю, болтаю, рассказываю. Домой приду веселая, радостная, крепко обниму наших, как будто после десятилетней разлуки. Начнутся толки, разговоры, рассказы; со всеми здороваешься, смеешься, хохочешь, бегаешь, прыгаешь. С батюшкой начнутся разговоры серьезные, о науках, о наших учителях, о французском языке, о грамматике Ломонда — и все мы так веселы, так довольны. Мне и теперь весело вспоминать об этих минутах. Я всеми силами старалась учиться и угождать батюшке. Я видела, что он последнее на меня отдавал, а сам бился бог знает как. С каждым днем он становился всё мрачнее, недовольнее, сердитее; характер его совсем испортился: дела не удавались, долгов было пропасть. Матушка, бывало, и плакать боялась, слова сказать боялась, чтобы не рассердить батюшку; сделалась больная такая; всё худела, худела и стала дурно кашлять. Я, бывало, приду из пансиона — всё такие грустные лица; матушка потихоньку плачет, батюшка сердится. Начнутся упреки, укоры. Батюшка начнет говорить, что я ему не доставляю никаких радостей, никаких утешений; что они из-за меня последнего лишаются, а я до сих пор не говорю по-французски; одним словом, все неудачи, все несчастия, всё, всё вымещалось на мне и на матушке. А как можно было мучить бедную матушку? Глядя на нее, сердце разрывалось, бывало: щеки ее ввалились, глаза впали, в лице был такой чахоточный цвет. Мне доставалось больше всех. Начиналось всегда из пустяков, а потом уж бог знает до чего доходило; часто я даже не понимала, о чем идет дело. Чего не причиталось!.. И французский язык, и что я большая дура, и что содержательница нашего пансиона нерадивая, глупая женщина; что она об нашей нравственности не заботится; что батюшка службы себе до сих пор не может найти и что грамматика Ломонда скверная грамматика, а Запольского гораздо лучше; что на меня денег много бросили по-пустому; что я, видно, бесчувственная, каменная, — одним словом, я, бедная, из всех сил билась, твердя разговоры и вокабулы, а во всем была виновата, за всё отвечала! И это совсем не оттого, чтобы батюшка не любил меня: во мне и матушке он души не слышал. Но уж это так, характер был такой.
All these cares and worries and disappointments tortured my poor father until he became moody and distrustful. Next he began to neglect his health, with the result that, catching a chill, he died, after a short illness, so suddenly and unexpectedly that for a few days we were almost beside ourselves with the shock—my mother, in particular, lying for a while in such a state of torpor that I had fears for her reason. The instant my father was dead creditors seemed to spring up out of the ground, and to assail us en masse. Everything that we possessed had to be surrendered to them, including a little house which my father had bought six months after our arrival in St. Petersburg. How matters were finally settled I do not know, but we found ourselves roofless, shelterless, and without a copper. My mother was grievously ill, and of means of subsistence we had none. Before us there loomed only ruin, sheer ruin. At the time I was fourteen years old. Soon afterwards Anna Thedorovna came to see us, saying that she was a lady of property and our relative; and this my mother confirmed—though, true, she added that Anna was only a very DISTANT relative. Anna had never taken the least notice of us during my father’s lifetime, yet now she entered our presence with tears in her eyes, and an assurance that she meant to better our fortunes. Having condoled with us on our loss and destitute position, she added that my father had been to blame for everything, in that he had lived beyond his means, and taken upon himself more than he was able to perform. Also, she expressed a wish to draw closer to us, and to forget old scores; and when my mother explained that, for her own part, she harboured no resentment against Anna, the latter burst into tears, and, hurrying my mother away to church, then and there ordered Mass to be said for the “dear departed,” as she called my father. In this manner she effected a solemn reconciliation with my mother.
Заботы, огорчения, неудачи измучили бедного батюшку до крайности: он стал недоверчив, желчен; часто был близок к отчаянию, начал пренебрегать своим здоровьем, простудился и вдруг заболел, страдал недолго и скончался так внезапно, так скоропостижно, что мы все несколько дней были вне себя от удара. Матушка была в каком-то оцепенении; я даже боялась за ее рассудок. Только что скончался батюшка, кредиторы явились к нам как из земли, нахлынули гурьбою. Всё, что у нас ни было, мы отдали. Наш домик на Петербургской стороне, который батюшка купил полгода спустя после переселения нашего в Петербург, был также продан. Не знаю, как уладили остальное, но сами мы остались без крова, без пристанища, без пропитания. Матушка страдала изнурительною болезнию, прокормить мы себя не могли, жить было нечем, впереди была гибель. Мне тогда только минуло четырнадцать лет. Вот тут-то нас и посетила Анна Федоровна. Она всё говорит, что она какая-то помещица и нам доводится какою-то роднею. Матушка тоже говорила, что она нам родня, только очень дальняя. При жизни батюшки она к нам никогда не ходила. Явилась она со слезами на глазах, говорила, что принимает в нас большое участие; соболезновала о нашей потере, о нашем бедственном положении, прибавила, что батюшка был сам виноват: что он не по силам жил, далеко забирался и что уж слишком на свои силы надеялся. Обнаружила желание сойтись с нами короче, предложила забыть обоюдные неприятности; а когда матушка объявила, что никогда не чувствовала к ней неприязни, то она прослезилась, повела матушку в церковь и заказала панихиду по голубчике (так она выразилась о батюшке). После этого она торжественно помирилась с матушкой.
Next, after long negotiations and vacillations, coupled with much vivid description of our destitute position, our desolation, and our helplessness, Anna invited us to pay her (as she expressed it) a “return visit.” For this my mother duly thanked her, and considered the invitation for a while; after which, seeing that there was nothing else to be done, she informed Anna Thedorovna that she was prepared, gratefully, to accept her offer. Ah, how I remember the morning when we removed to Vassilievski Island! [A quarter of St. Petersburg.] It was a clear, dry, frosty morning in autumn. My mother could not restrain her tears, and I too felt depressed. Nay, my very heart seemed to be breaking under a strange, undefined load of sorrow. How terrible it all seemed!...
После долгих вступлений и предуведомлений Анна Федоровна, изобразив в ярких красках наше бедственное положение, сиротство, безнадежность, беспомощность, пригласила нас, как она сама выразилась, у ней приютиться. Матушка благодарила, но долго не решалась; но так как делать было нечего и иначе распорядиться никак нельзя, то и объявила наконец Анне Федоровне, что ее предложение мы принимаем с благодарностию. Как теперь помню утро, в которое мы перебирались с Петербургской стороны на Васильевский остров. Утро было осеннее, ясное, сухое, морозное. Матушка плакала; мне было ужасно грустно; грудь у меня разрывалась, душу томило от какой-то неизъяснимой, страшной тоски... Тяжкое было время.
AT first—that is to say, until my mother and myself grew used to our new abode—we found living at Anna Thedorovna’s both strange and disagreeable. The house was her own, and contained five rooms, three of which she shared with my orphaned cousin, Sasha (whom she had brought up from babyhood); a fourth was occupied by my mother and myself; and the fifth was rented of Anna by a poor student named Pokrovski. Although Anna lived in good style—in far better style than might have been expected—her means and her avocation were conjectural. Never was she at rest; never was she not busy with some mysterious something or other. Also, she possessed a wide and varied circle of friends. The stream of callers was perpetual—although God only knows who they were, or what their business was. No sooner did my mother hear the door-bell ring than off she would carry me to our own apartment. This greatly displeased Anna, who used again and again to assure my mother that we were too proud for our station in life. In fact, she would sulk for hours about it. At the time I could not understand these reproaches, and it was not until long afterwards that I learned—or rather, I guessed—why eventually my mother declared that she could not go on living with Anna. Yes, Anna was a bad woman. Never did she let us alone. As to the exact motive why she had asked us to come and share her house with her I am still in the dark. At first she was not altogether unkind to us but, later, she revealed to us her real character—as soon, that is to say, as she saw that we were at her mercy, and had nowhere else to go. Yes, in early days she was quite kind to me—even offensively so, but afterwards, I had to suffer as much as my mother. Constantly did Anna reproach us; constantly did she remind us of her benefactions, and introduce us to her friends as poor relatives of hers whom, out of goodness of heart and for the love of Christ, she had received into her bosom. At table, also, she would watch every mouthful that we took; and, if our appetite failed, immediately she would begin as before, and reiterate that we were over-dainty, that we must not assume that riches would mean happiness, and that we had better go and live by ourselves. Moreover, she never ceased to inveigh against my father—saying that he had sought to be better than other people, and thereby had brought himself to a bad end; that he had left his wife and daughter destitute; and that, but for the fact that we had happened to meet with a kind and sympathetic Christian soul, God alone knew where we should have laid our heads, save in the street. What did that woman not say? To hear her was not so much galling as disgusting. From time to time my mother would burst into tears, her health grew worse from day to day, and her body was becoming sheer skin and bone. All the while, too, we had to work—to work from morning till night, for we had contrived to obtain some employment as occasional sempstresses. This, however, did not please Anna, who used to tell us that there was no room in her house for a modiste’s establishment. Yet we had to get clothes to wear, to provide for unforeseen expenses, and to have a little money at our disposal in case we should some day wish to remove elsewhere. Unfortunately, the strain undermined my mother’s health, and she became gradually weaker. Sickness, like a cankerworm, was gnawing at her life, and dragging her towards the tomb. Well could I see what she was enduring, what she was suffering. Yes, it all lay open to my eyes.
. . . . . . Сначала, покамест еще мы, то есть я и матушка, не обжились на нашем новоселье, нам обеим было как-то жутко, дико у Анны Федоровны. Анна Федоровна жила в собственном доме, в Шестой линии. В доме всего было пять чистых комнат. В трех из них жила Анна Федоровна и двоюродная сестра моя, Саша, которая у ней воспитывалась, — ребенок, сиротка, без отца и матери. Потом в одной комнате жили мы, и, наконец, в последней комнате, рядом с нами, помещался один бедный студент Покровский, жилец у Анны Федоровны. Анна Федоровна жила очень хорошо, богаче, чем бы можно было предполагать; но состояние ее было загадочно, так же как и ее занятия. Она всегда суетилась, всегда была озабочена, выезжала и выходила по нескольку раз в день; но что она делала, о чем заботилась и для чего заботилась, этого я никак не могла угадать. Знакомство у ней было большое и разнообразное. К ней всё, бывало, гости ездили, и всё бог знает какие люди, всегда по каким-то делам и на минутку. Матушка всегда уводила меня в нашу комнату, бывало, только что зазвенит колокольчик. Анна Федоровна ужасно сердилась за это на матушку и беспрерывно твердила, что уж мы слишком горды, что не по силам горды, что было бы еще чем гордиться, и по целым часам не умолкала. Я не понимала тогда этих упреков в гордости; точно так же я только теперь узнала или по крайней мере предугадываю, почему матушка не решалась жить у Анны Федоровны. Злая женщина была Анна Федоровна; она беспрерывно нас мучила. До сих пор для меня тайна, зачем именно она приглашала пас к себе? Сначала она была с нами довольно ласкова, — а потом уж и выказала свой настоящий характер вполне, как увидала, что мы совершенно беспомощны и что нам идти некуда. Впоследствии со мной она сделалась весьма ласкова, даже как-то грубо ласкова, до лести, но сначала и я терпела заодно с матушкой. Поминутно попрекала она нас; только и делала, что твердила о своих благодеяниях. Посторонним людям рекомендовала нас как своих бедных родственниц, вдовицу и сироту беспомощных, которых она из милости, ради любви христианской, у себя приютила. За столом каждый кусок, который мы брали, следила глазами, а если мы не ели, так опять начиналась история: дескать, мы гнушаемся; не взыщите, чем богата, тем и рада; было ли бы еще у нас самих лучше. Батюшку поминутно бранила: говорила, что лучше других хотел быть, да худо и вышло; дескать, жену с дочерью пустил по миру, и что не нашлось бы родственницы благодетельной, христианской души, сострадательной, так еще бог знает пришлось бы, может быть, среди улицы с голоду сгнить. Чего-чего она не говорила! Не так горько, как отвратительно было ее слушать. Матушка поминутно плакала; здоровье ее становилось день от дня хуже, она видимо чахла, а между тем мы с нею работали с утра до ночи, доставали заказную работу, шили, что очень не нравилось Анне Федоровне; она поминутно говорила, что у нее не модный магазин в доме. Но нужно было одеваться, нужно было на непредвидимые расходы откладывать, нужно было непременно свои деньги иметь. Мы на всякий случай копили, надеялись, что можно будет со временем переехать куда-нибудь. Но матушка последнее здоровье свое потеряла на работе: она слабела с каждым днем. Болезнь, как червь, видимо подтачивала жизнь ее и близила к гробу. Я всё видела, всё чувствовала, всё выстрадала; всё это было на глазах моих!
Day succeeded day, and each day was like the last one. We lived a life as quiet as though we had been in the country. Anna herself grew quieter in proportion as she came to realise the extent of her power over us. In nothing did we dare to thwart her. From her portion of the house our apartment was divided by a corridor, while next to us (as mentioned above) dwelt a certain Pokrovski, who was engaged in teaching Sasha the French and German languages, as well as history and geography—“all the sciences,” as Anna used to say. In return for these services he received free board and lodging. As for Sasha, she was a clever, but rude and uncouth, girl of thirteen. On one occasion Anna remarked to my mother that it might be as well if I also were to take some lessons, seeing that my education had been neglected at school; and, my mother joyfully assenting, I joined Sasha for a year in studying under this Pokrovski.
Дни проходили за днями, и каждый день был похож на предыдущий. Мы жили тихо, как будто и не в городе. Анна Федоровна мало-помалу утихала, по мере того как сама стала вполне сознавать свое владычество. Ей, впрочем, никогда и никто не думал прекословить. В нашей комнате мы были отделены от ее половины коридором, а рядом с нами, как я уже упоминала, жил Покровский. Он учил Сашу французскому и немецкому языкам, истории, географии — всем наукам, как говорила Анна Федоровна, и за то получал от нее квартиру и стол; Саша была препонятливая девочка, хотя резвая и шалунья; ей было тогда лет тринадцать. Анна Федоровна заметила матушке, что недурно бы было, если бы и я стала учиться, затем что в пансионе меня недоучили. Матушка с радостию согласилась, и я целый год училась у Покровского вместе с Сашей.
The latter was a poor—a very poor—young man whose health would not permit of his undertaking the regular university course. Indeed, it was only for form’s sake that we called him “The Student.” He lived in such a quiet, humble, retiring fashion that never a sound reached us from his room. Also, his exterior was peculiar—he moved and walked awkwardly, and uttered his words in such a strange manner that at first I could never look at him without laughing. Sasha was for ever playing tricks upon him—more especially when he was giving us our lessons. But unfortunately, he was of a temperament as excitable as herself. Indeed, he was so irritable that the least trifle would send him into a frenzy, and set him shouting at us, and complaining of our conduct. Sometimes he would even rush away to his room before school hours were over, and sit there for days over his books, of which he had a store that was both rare and valuable. In addition, he acted as teacher at another establishment, and received payment for his services there; and, whenever he had received his fees for this extra work, he would hasten off and purchase more books.
Покровский был бедный, очень бедный молодой человек; здоровье его не позволяло ему ходить постоянно учиться, и его так, по привычке только, звали у нас студентом. Жил он скромно, смирно, тихо, так что и не слышно бывало его из нашей комнаты. С виду он был такой странный; так неловко ходил, так неловко раскланивался, так чудно говорил, что я сначала на него без смеху и смотреть не могла. Саша беспрерывно над ним проказничала, особенно когда он нам уроки давал. А он вдобавок был раздражительного характера, беспрестанно сердился, за каждую малость из себя выходил, кричал на нас, жаловался на нас и часто, не докончив урока, рассерженный уходил в свою комнату. У себя же он по целым дням сидел за книгами. У него было много книг, и всё такие дорогие, редкие книги. Он кое-где еще учил, получал кое-какую плату, так что чуть, бывало, у него заведутся деньги, так он тотчас идет себе книг покупать.
In time I got to know and like him better, for in reality he was a good, worthy fellow—more so than any of the people with whom we otherwise came in contact. My mother in particular had a great respect for him, and, after herself, he was my best friend. But at first I was just an overgrown hoyden, and joined Sasha in playing the fool. For hours we would devise tricks to anger and distract him, for he looked extremely ridiculous when he was angry, and so diverted us the more (ashamed though I am now to admit it). But once, when we had driven him nearly to tears, I heard him say to himself under his breath, “What cruel children!” and instantly I repented—I began to feel sad and ashamed and sorry for him. I reddened to my ears, and begged him, almost with tears, not to mind us, nor to take offence at our stupid jests. Nevertheless, without finishing the lesson, he closed his book, and departed to his own room. All that day I felt torn with remorse. To think that we two children had forced him, the poor, the unhappy one, to remember his hard lot! And at night I could not sleep for grief and regret. Remorse is said to bring relief to the soul, but it is not so. How far my grief was internally connected with my conceit I do not know, but at least I did not wish him to think me a baby, seeing that I had now reached the age of fifteen years. Therefore, from that day onwards I began to torture my imagination with devising a thousand schemes which should compel Pokrovski to alter his opinion of me. At the same time, being yet shy and reserved by nature, I ended by finding that, in my present position, I could make up my mind to nothing but vague dreams (and such dreams I had). However, I ceased to join Sasha in playing the fool, while Pokrovski, for his part, ceased to lose his temper with us so much. Unfortunately this was not enough to satisfy my self-esteem.
Со временем я узнала его лучше, короче. Он был добрейший, достойнейший человек, наилучший из всех, которых мне встречать удавалось. Матушка его весьма уважала. Потом он и для меня был лучшим из друзей, — разумеется, после матушки. Сначала я, такая большая девушка, шалила заодно с Сашей, и мы, бывало, по целым часам ломаем головы, как бы раздразнить и вывесть его из терпения. Он ужасно смешно сердился, а нам это было чрезвычайно забавно. (Мне даже и вспоминать это стыдно.) Раз мы раздразнили его чем-то чуть не до слез, и я слышала ясно, как он прошептал: «Злые дети». Я вдруг смутилась; мне стало и стыдно, и горько, и жалко его. Я помню, что я покраснела до ушей и чуть не со слезами на глазах стала просить его успокоиться и не обижаться нашими глупыми шалостями, но он закрыл книгу, не докончил нам урока и ушел в свою комнату. Я целый день надрывалась от раскаяния. Мысль о том, что мы, дети, своими жестокостями довели его до слез, была для меня нестерпима. Мы, стало быть, ждали его слез. Нам, стало быть, их хотелось; стало быть, мы успели его из последнего терпения вывесть; стало быть, мы насильно заставили его, несчастного, бедного, о своем лютом жребии вспомнить! Я всю ночь не спала от досады, от грусти, от раскаянья. Говорят, что раскаянье облегчает душу, — напротив. Не знаю, как примешалось к моему горю и самолюбие. Мне не хотелось, чтобы он считал меня за ребенка. Мне тогда было уже пятнадцать лет. С этого дня я начала мучить воображение мое, создавая тысячи планов, каким бы образом вдруг заставить Покровского изменить свое мнение обо мне. Но я была подчас робка и застенчива; в настоящем положении моем я ни на что не могла решиться и ограничивалась одними мечтаниями (и бог знает какими мечтаниями!). Я перестала только проказничать вместе с Сашей; он перестал на нас сердиться; но для самолюбия моего этого было мало.
At this point, I must say a few words about the strangest, the most interesting, the most pitiable human being that I have ever come across. I speak of him now—at this particular point in these memoirs—for the reason that hitherto I had paid him no attention whatever, and began to do so now only because everything connected with Pokrovski had suddenly become of absorbing interest in my eyes.
Теперь скажу несколько слов об одном самом странном, самом любопытном и самом жалком человеке из всех, которых когда-либо мне случалось встречать. Потому говорю о нем теперь, именно в этом месте моих записок, что до самой этой эпохи я почти не обращала на него никакого внимания, — так всё, касавшееся Покровского, стало для меня вдруг занимательно!
Sometimes there came to the house a ragged, poorly-dressed, grey-headed, awkward, amorphous—in short, a very strange-looking—little old man. At first glance it might have been thought that he was perpetually ashamed of something—that he had on his conscience something which always made him, as it were, bristle up and then shrink into himself. Such curious starts and grimaces did he indulge in that one was forced to conclude that he was scarcely in his right mind. On arriving, he would halt for a while by the window in the hall, as though afraid to enter; until, should any one happen to pass in or out of the door—whether Sasha or myself or one of the servants (to the latter he always resorted the most readily, as being the most nearly akin to his own class)—he would begin to gesticulate and to beckon to that person, and to make various signs. Then, should the person in question nod to him, or call him by name (the recognised token that no other visitor was present, and that he might enter freely), he would open the door gently, give a smile of satisfaction as he rubbed his hands together, and proceed on tiptoe to young Pokrovski’s room. This old fellow was none other than Pokrovski’s father.
У нас в доме являлся иногда старичок, запачканный, дурно одетый, маленький, седенький, мешковатый, неловкий, одним словом, странный донельзя. С первого взгляда на него можно было подумать, что он как будто чего-то стыдится, как будто ему себя самого совестно. Оттого он всё как-то ежился, как-то кривлялся; такие ухватки, ужимки были у него, что можно было, почти не ошибаясь, заключить, что он не в своем уме. Придет, бывало, к нам, да стоит в сенях у стеклянных дверей и в дом войти не смеет. Кто из нас мимо пройдет — я или Саша, или из слуг, кого он знал подобрее к нему, — то он сейчас машет, манит к себе, делает разные знаки, и разве только когда кивнешь ему головою и позовешь его — условный знак, что в доме нет никого постороннего и что ему можно войти, когда ему угодно, — только тогда старик тихонько отворял дверь, Радостно улыбался, потирал руки от удовольствия и на цыпочках прямо отправлялся в комнату Покровского. Это был его отец.
Later I came to know his story in detail. Formerly a civil servant, he had possessed no additional means, and so had occupied a very low and insignificant position in the service. Then, after his first wife (mother of the younger Pokrovski) had died, the widower bethought him of marrying a second time, and took to himself a tradesman’s daughter, who soon assumed the reins over everything, and brought the home to rack and ruin, so that the old man was worse off than before. But to the younger Pokrovski, fate proved kinder, for a landowner named Bwikov, who had formerly known the lad’s father and been his benefactor, took the boy under his protection, and sent him to school. Another reason why this Bwikov took an interest in young Pokrovski was that he had known the lad’s dead mother, who, while still a serving-maid, had been befriended by Anna Thedorovna, and subsequently married to the elder Pokrovski. At the wedding Bwikov, actuated by his friendship for Anna, conferred upon the young bride a dowry of five thousand roubles; but whither that money had since disappeared I cannot say. It was from Anna’s lips that I heard the story, for the student Pokrovski was never prone to talk about his family affairs. His mother was said to have been very good-looking; wherefore, it is the more mysterious why she should have made so poor a match. She died when young—only four years after her espousal.
Потом я узнала подробно всю историю этого бедного старика. Он когда-то где-то служил, был без малейших способностей и занимал самое последнее, самое незначительное место на службе. Когда умерла первая его жена (мать студента Покровского), то он вздумал жениться во второй раз и женился на мещанке. При новой жене в доме всё пошло вверх дном; никому житья от нее не стало; она всех к рукам прибрала. Студент Покровский был тогда еще ребенком, лет десяти. Мачеха его возненавидела. Но маленькому Покровскому благоприятствовала судьба. Помещик Быков, знавший чиновника Покровского и бывший некогда его благодетелем, принял ребенка под свое покровительство и поместил его в какую-то школу. Интересовался же он им потому, что знал его покойную мать, которая еще в девушках была облагодетельствована Анной Федоровной и выдана ею замуж за чиновника Покровского. Господин Быков, друг и короткий знакомый Анны Федоровны, движимый великодушием, дал за невестой пять тысяч рублей приданого. Куда эти деньги пошли — неизвестно. Так мне рассказывала всё это Анна Федоровна; сам же студент Покровский никогда не любил говорить о своих семейных обстоятельствах. Говорят, что его мать была очень хороша собою, и мне странно кажется, почему она так неудачно вышла замуж, за такого незначительного человека... Она умерла еще в молодых летах, года четыре спустя после замужества.
From school the young Pokrovski advanced to a gymnasium, [Secondary school.] and thence to the University, where Bwikov, who frequently visited the capital, continued to accord the youth his protection. Gradually, however, ill health put an end to the young man’s university course; whereupon Bwikov introduced and personally recommended him to Anna Thedorovna, and he came to lodge with her on condition that he taught Sasha whatever might be required of him.
Из школы молодой Покровский поступил в какую-то гимназию и потом в университет. Господин Быков, весьма часто приезжавший в Петербург, и тут не оставил его своим покровительством. За расстроенным здоровьем своим Покровский не мог продолжать занятий своих в университете. Господин Быков познакомил его с Анной Федоровной, сам рекомендовал его, и таким образом молодой Покровский был принят на хлебы, с уговором учить Сашу всему, чему ни потребуется.
Grief at the harshness of his wife led the elder Pokrovski to plunge into dissipation, and to remain in an almost permanent condition of drunkenness. Constantly his wife beat him, or sent him to sit in the kitchen—with the result that in time, he became so inured to blows and neglect, that he ceased to complain. Still not greatly advanced in years, he had nevertheless endangered his reason through evil courses—his only sign of decent human feeling being his love for his son. The latter was said to resemble his dead mother as one pea may resemble another. What recollections, therefore, of the kind helpmeet of former days may not have moved the breast of the poor broken old man to this boundless affection for the boy? Of naught else could the father ever speak but of his son, and never did he fail to visit him twice a week. To come oftener he did not dare, for the reason that the younger Pokrovski did not like these visits of his father’s. In fact, there can be no doubt that the youth’s greatest fault was his lack of filial respect. Yet the father was certainly rather a difficult person to deal with, for, in the first place, he was extremely inquisitive, while, in the second place, his long-winded conversation and questions—questions of the most vapid and senseless order conceivable—always prevented the son from working. Likewise, the old man occasionally arrived there drunk. Gradually, however, the son was weaning his parent from his vicious ways and everlasting inquisitiveness, and teaching the old man to look upon him, his son, as an oracle, and never to speak without that son’s permission.
Старик же Покровский, с горя от жестокостей жены своей, предался самому дурному пороку и почти всегда бывал в нетрезвом виде. Жена его бивала, сослала жить в кухню и до того довела, что он наконец привык к побоям и дурному обхождению и не жаловался. Он был еще не очень старый человек, но от дурных наклонностей почти из ума выжил. Единственным же признаком человеческих благородных чувств была в нем неограниченная любовь к сыну, Говорили, что молодой Покровский похож как две капли воды на покойную мать свою. Не воспоминания ли о прежней доброй жене породили в сердце погибшего старика такую беспредельную любовь к нему? Старик и говорить больше ни о чем не мог, как о сыне, и постоянно два раза в неделю навещал его. Чаще же приходить он не смел, потому что молодой Покровский терпеть не мог отцовских посещений. Из всех его недостатков, бесспорно, первым и важнейшим было неуважение к отцу. Впрочем, и старик был подчас пренесноснейшим существом на свете. Во-первых, он был ужасно любопытен, во-вторых, разговорами и расспросами, самыми пустыми и бестолковыми, он поминутно мешал сыну заниматься и, наконец, являлся иногда в нетрезвом виде. Сын понемногу отучал старика от пороков, от любопытства и от поминутного болтания и наконец довел до того, что тот слушал его во всем, как оракула, и рта не смел разинуть без его позволения.
On the subject of his Petinka, as he called him, the poor old man could never sufficiently rhapsodise and dilate. Yet when he arrived to see his son he almost invariably had on his face a downcast, timid expression that was probably due to uncertainty concerning the way in which he would be received. For a long time he would hesitate to enter, and if I happened to be there he would question me for twenty minutes or so as to whether his Petinka was in good health, as well as to the sort of mood he was in, whether he was engaged on matters of importance, what precisely he was doing (writing or meditating), and so on. Then, when I had sufficiently encouraged and reassured the old man, he would make up his mind to enter, and quietly and cautiously open the door. Next, he would protrude his head through the chink, and if he saw that his son was not angry, but threw him a nod, he would glide noiselessly into the room, take off his scarf, and hang up his hat (the latter perennially in a bad state of repair, full of holes, and with a smashed brim)—the whole being done without a word or a sound of any kind. Next, the old man would seat himself warily on a chair, and, never removing his eyes from his son, follow his every movement, as though seeking to gauge Petinka’s state of mind. On the other hand, if the son was not in good spirits, the father would make a note of the fact, and at once get up, saying that he had “only called for a minute or two,” that, “having been out for a long walk, and happening at the moment to be passing,” he had “looked in for a moment’s rest.” Then silently and humbly the old man would resume his hat and scarf; softly he would open the door, and noiselessly depart with a forced smile on his face—the better to bear the disappointment which was seething in his breast, the better to help him not to show it to his son.
Бедный старик не мог надивиться и нарадоваться на своего Петеньку (так он называл сына). Когда он приходил к нему в гости, то почти всегда имел какой-то озабоченный, робкий вид, вероятно, от неизвестности, как-то его примет сын, обыкновенно долго не решался войти, и если я тут случалась, так он меня минут двадцать, бывало, расспрашивал — что, каков Петенька? здоров ли он? в каком именно расположении духа и не занимается ли чем-нибудь важным? Что он именно делает? Пишет ли или размышлениями какими занимается? Когда я его достаточно ободряла и успокоивала, то старик наконец решался войти и тихо-тихо, осторожно-осторожно отворял двери, просовывал сначала одну голову, и если видел, что сын не сердится и кивнул ему головой, то тихонько проходил в комнату, снимал свою шинельку, шляпу, которая вечно у него была измятая, дырявая, с оторванными полями — всё вешал на крюк, всё делал тихо, неслышно; потом садился где-нибудь осторожно на стул и с сына глаз не спускал, все движения его ловил, желая угадать расположение духа своего Петеньки. Если сын чуть-чуть был не в духе и старик примечал это, то тотчас приподымался с места и объяснял, «что, дескать, я так, Петенька, я на минутку. Я вот далеко ходил, проходил мимо и отдохнуть зашел». И потом безмолвно, покорно брал свою шинельку, шляпенку, опять потихоньку отворял дверь и уходил, улыбаясь через силу, чтобы удержать в душе накипевшее горе и не выказать его сыну.
On the other hand, whenever the son received his father civilly the old man would be struck dumb with joy. Satisfaction would beam in his face, in his every gesture, in his every movement. And if the son deigned to engage in conversation with him, the old man always rose a little from his chair, and answered softly, sympathetically, with something like reverence, while strenuously endeavouring to make use of the most recherche (that is to say, the most ridiculous) expressions. But, alas! He had not the gift of words. Always he grew confused, and turned red in the face; never did he know what to do with his hands or with himself. Likewise, whenever he had returned an answer of any kind, he would go on repeating the same in a whisper, as though he were seeking to justify what he had just said. And if he happened to have returned a good answer, he would begin to preen himself, and to straighten his waistcoat, frockcoat and tie, and to assume an air of conscious dignity. Indeed, on these occasions he would feel so encouraged, he would carry his daring to such a pitch, that, rising softly from his chair, he would approach the bookshelves, take thence a book, and read over to himself some passage or another. All this he would do with an air of feigned indifference and sangfroid, as though he were free ALWAYS to use his son’s books, and his son’s kindness were no rarity at all. Yet on one occasion I saw the poor old fellow actually turn pale on being told by his son not to touch the books. Abashed and confused, he, in his awkward hurry, replaced the volume wrong side uppermost; whereupon, with a supreme effort to recover himself, he turned it round with a smile and a blush, as though he were at a loss how to view his own misdemeanour. Gradually, as already said, the younger Pokrovski weaned his father from his dissipated ways by giving him a small coin whenever, on three successive occasions, he (the father) arrived sober. Sometimes, also, the younger man would buy the older one shoes, or a tie, or a waistcoat; whereafter, the old man would be as proud of his acquisition as a peacock. Not infrequently, also, the old man would step in to visit ourselves, and bring Sasha and myself gingerbread birds or apples, while talking unceasingly of Petinka. Always he would beg of us to pay attention to our lessons, on the plea that Petinka was a good son, an exemplary son, a son who was in twofold measure a man of learning; after which he would wink at us so quizzingly with his left eye, and twist himself about in such amusing fashion, that we were forced to burst out laughing. My mother had a great liking for him, but he detested Anna Thedorovna—although in her presence he would be quieter than water and lowlier than the earth.
Но когда сын примет, бывало, отца хорошо, то старик себя не слышит от радости. Удовольствие проглядывало в его о лице, в его жестах, в его движениях. Если сын с ним заговаривал, то старик всегда приподымался немного со стула и отвечал тихо, подобострастно, почти с благоговением и всегда стараясь употреблять отборнейшие, то есть самые сметные выражения. Но дар слова ему не давался: всегда смешается и сробеет, так что не знает, куда руки девать, куда себя девать, и после еще долго про себя ответ шепчет, как бы желая поправиться. Если же удавалось отвечать хорошо, то старик охорашивался, оправлял на себе жилетку, галстух, фрак и принимал вид собственного достоинства. А бывало, до того ободрялся, до того простирал свою смелость, что тихонько вставал со стула, подходил к полке с книгами, брал какую-нибудь книжку и даже тут же прочитывал что-нибудь, какая бы ни была книга. Всё это он делал с видом притворного равнодушия и хладнокровия, как будто бы он и всегда мог так хозяйничать с сыновними книгами, как будто ему и не в диковину ласка сына. Но мне раз случилось видеть, как бедняк испугался, когда Покровский попросил его не трогать книг. Он смешался, заторопился, поставил книгу вверх ногами. потом хотел поправиться, перевернул и поставил обрезом наружу, улыбался, краснел и не знал, чем загладить свое преступление. Покровский своими советами отучал понемногу старика от дурных наклонностей, и как только видел его раза три сряду в трезвом виде, то при первом посещении давал ему на прощанье по четвертачку, по полтинничку или больше. Иногда покупал ему сапоги, галстух или жилетку. Зато старик в своей обнове был горд, как петух. Иногда он заходил к нам. Приносил мне и Саше пряничных петушков, яблоков и всё, бывало, толкует с нами о Петеньке. Просил нас учиться внимательно, слушаться, говорил, что Петенька добрый сын, примерный сын и вдобавок ученый сын. Тут он так, бывало, смешно нам подмигивал левым глазком, так забавно кривлялся, что мы не могли удержаться от смеха и хохотали над ним от души, Маменька его очень любила. Но старик ненавидел Анну Федоровну, хотя был пред нею тише воды, ниже травы.
Soon after this I ceased to take lessons of Pokrovski. Even now he thought me a child, a raw schoolgirl, as much as he did Sasha; and this hurt me extremely, seeing that I had done so much to expiate my former behaviour. Of my efforts in this direction no notice had been taken, and the fact continued to anger me more and more. Scarcely ever did I address a word to my tutor between school hours, for I simply could not bring myself to do it. If I made the attempt I only grew red and confused, and rushed away to weep in a corner. How it would all have ended I do not know, had not a curious incident helped to bring about a rapprochement. One evening, when my mother was sitting in Anna Thedorovna’s room, I crept on tiptoe to Pokrovski’s apartment, in the belief that he was not at home. Some strange impulse moved me to do so. True, we had lived cheek by jowl with one another; yet never once had I caught a glimpse of his abode. Consequently my heart beat loudly—so loudly, indeed, that it seemed almost to be bursting from my breast. On entering the room I glanced around me with tense interest. The apartment was very poorly furnished, and bore few traces of orderliness. On table and chairs there lay heaps of books; everywhere were books and papers. Then a strange thought entered my head, as well as, with the thought, an unpleasant feeling of irritation. It seemed to me that my friendship, my heart’s affection, meant little to him, for HE was well-educated, whereas I was stupid, and had learned nothing, and had read not a single book. So I stood looking wistfully at the long bookshelves where they groaned under their weight of volumes. I felt filled with grief, disappointment, and a sort of frenzy. I felt that I MUST read those books, and decided to do so—to read them one by one, and with all possible speed. Probably the idea was that, by learning whatsoever HE knew, I should render myself more worthy of his friendship. So, I made a rush towards the bookcase nearest me, and, without stopping further to consider matters, seized hold of the first dusty tome upon which my hands chanced to alight, and, reddening and growing pale by turns, and trembling with fear and excitement, clasped the stolen book to my breast with the intention of reading it by candle light while my mother lay asleep at night.
Скоро я перестала учиться у Покровского. Меня он по-прежнему считал ребенком, резвой девочкой, на одном ряду с Сашей. Мне было это очень больно, потому что я всеми силами старалась загладить мое прежнее поведение. Но меня не замечали. Это раздражало меня более и более. Я никогда почти не говорила с Покровским вне классов, да и не могла говорить. Я краснела, мешалась и потом где-нибудь в уголку плакала от досады. Я не знаю, чем бы это всё кончилось, если б сближению нашему не помогло одно странное обстоятельство. Однажды вечером, когда матушка сидела у Анны Федоровны, я тихонько вошла в комнату Покровского. Я знала, что его не было дома, и, право, не знаю, отчего мне вздумалось войти к нему. До сих пор я никогда и не заглядывала к нему, хотя мы прожили рядом уже с лишком год. В этот раз сердце у меня билось так сильно, так сильно, что, казалось, из груди хотело выпрыгнуть. Я осмотрелась кругом с каким-то особенным любопытством. Комната Покровского была весьма бедно убрана; порядка было мало. На стенах прибито было пять длинных полок с книгами. На столе и на стульях лежали бумаги. Книги да бумаги! Меня посетила странная мысль, и вместе с тем какое-то неприятное чувство досады овладело мною. Мне казалось, что моей дружбы, моего любящего сердца было мало ему. Он был учен, а я пыла глупа и ничего не знала, ничего не читала, ни одной книги... Тут я завистливо поглядела на длинные полки, которые ломились под книгами. Мною овладела досада, тоска, какое-то бешенство. Мне захотелось, и я тут же решилась прочесть его книги, все до одной, и как можно скорее. Не знаю, может быть, я думала, что, научившись всему, что он знал, буду достойнее его дружбы. Я бросилась к первой полке; не думая, не останавливаясь, схватила в руки первый попавшийся запыленный, старый том и, краснея, бледнея, дрожа от волнения и страха, утащила к себе краденую книгу, решившись прочесть ее ночью, у ночника, когда заснет матушка.
But how vexed I felt when, on returning to our own room, and hastily turning the pages, only an old, battered worm-eaten Latin work greeted my eyes! Without loss of time I retraced my steps. Just when I was about to replace the book I heard a noise in the corridor outside, and the sound of footsteps approaching. Fumblingly I hastened to complete what I was about, but the tiresome book had become so tightly wedged into its row that, on being pulled out, it caused its fellows to close up too compactly to leave any place for their comrade. To insert the book was beyond my strength; yet still I kept pushing and pushing at the row. At last the rusty nail which supported the shelf (the thing seemed to have been waiting on purpose for that moment!) broke off short; with the result that the shelf descended with a crash, and the books piled themselves in a heap on the floor! Then the door of the room opened, and Pokrovski entered!
Но как же мне стало досадно, когда я, придя в нашу комнату, торопливо развернула книгу и увидала какое-то старое, полусгнившее, всё изъеденное червями латинское сочинение. Я воротилась, не теряя времени. Только что я хотела поставить книгу на полку, послышался шум в коридоре и чьи-то близкие шаги. Я заспешила, заторопилась, но несносная книга была так плотно поставлена в ряд, что, когда я вынула одну, все остальные раздались сами собою и силотнились так, что теперь для прежнего их товарища не оставалось более места. Втиснуть книгу у меня недоставало сил. Однако ж я толкнула книги как только могла сильнее. Ржавый гвоздь, на котором крепилась полка и который, кажется, нарочно ждал этой минуты, чтоб сломаться, — сломался. Полка полетела одним концом вниз. Книги с шумом посыпались на пол. Дверь отворилась, и Покровский вошел в комнату.