I must here remark that he never could bear to have his possessions tampered with. Woe to the person, in particular, who touched his books! Judge, therefore, of my horror when books small and great, books of every possible shape and size and thickness, came tumbling from the shelf, and flew and sprang over the table, and under the chairs, and about the whole room. I would have turned and fled, but it was too late. “All is over!” thought I. “All is over! I am ruined, I am undone! Here have I been playing the fool like a ten-year-old child! What a stupid girl I am! The monstrous fool!” Indeed, Pokrovski was very angry. “What? Have you not done enough?” he cried. “Are you not ashamed to be for ever indulging in such pranks? Are you NEVER going to grow sensible?” With that he darted forward to pick up the books, while I bent down to help him. “You need not, you need not!” he went on. “You would have done far better not to have entered without an invitation.” Next, a little mollified by my humble demeanour, he resumed in his usual tutorial tone—the tone which he had adopted in his new-found role of preceptor: “When are you going to grow steadier and more thoughtful? Consider yourself for a moment. You are no longer a child, a little girl, but a maiden of fifteen.” Then, with a desire (probably) to satisfy himself that I was no longer a being of tender years, he threw me a glance—but straightway reddened to his very ears. This I could not understand, but stood gazing at him in astonishment. Presently, he straightened himself a little, approached me with a sort of confused expression, and haltingly said something—probably it was an apology for not having before perceived that I was now a grown-up young person. But the next moment I understood. What I did I hardly know, save that, in my dismay and confusion, I blushed even more hotly than he had done and, covering my face with my hands, rushed from the room.
Нужно заметить, что он терпеть не мог, когда кто-нибудь хозяйничал в его владениях. Беда тому, кто дотрогивался до книг его! Судите же о моем ужасе, когда книги, маленькие, большие, всевозможных форматов, всевозможной величины и толщины, ринулись с полки, полетели, запрыгали под столом, под стульями, по всей комнате. Я было хотела бежать, но было поздно. «Кончено, думаю, кончено! Я пропала, погибла! Я балую, резвлюсь, как десятилетний ребенок; я глупая девчонка! Я большая дура!!» Покровский рассердился ужасно. «Ну вот, этого недоставало еще! — закричал он. — Ну, не стыдно ли вам так шалить!.. Уйметесь ли вы когда-нибудь?» И сам бросился подбирать книги. Я было нагнулась помогать ему. «Не нужно, не нужно, — закричал он. — Лучше бы вы сделали, если б не ходили туда, куда вас не просят». Но, впрочем, немного смягченный моим покорным движением, он продолжал уже тише, в недавнем наставническом тоне, пользуясь недавним правом учителя: «Ну, когда вы остепенитесь, когда вы одумаетесь? Ведь вы на себя посмотрите, ведь уж вы не ребенок, не маленькая девочка, ведь вам уже пятнадцать лет!» И тут, вероятно, желая поверить, справедливо ли то, что я уж не маленькая, он взглянул на меня и покраснел до ушей. Я не понимала; я стояла перед ним и смотрела на него во все глаза в изумлении. Он привстал, подошел с смущенным видом ко мне, смешался ужасно, что-то заговорил, кажется, в чем-то извинялся, может быть, в том, что только теперь заметил, что я такая большая девушка. Наконец я поняла. Я не помню, что со мной тогда сталось; я смешалась, потерялась, покраснела еще больше Покровского, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.
What to do with myself for shame I could not think. The one thought in my head was that he had surprised me in his room. For three whole days I found myself unable to raise my eyes to his, but blushed always to the point of weeping. The strangest and most confused of thoughts kept entering my brain. One of them—the most extravagant—was that I should dearly like to go to Pokrovski, and to explain to him the situation, and to make full confession, and to tell him everything without concealment, and to assure him that I had not acted foolishly as a minx, but honestly and of set purpose. In fact, I DID make up my mind to take this course, but lacked the necessary courage to do it. If I had done so, what a figure I should have cut! Even now I am ashamed to think of it.
Я не знала, что мне оставалось делать, куда было деваться от стыда. Одно то, что он застал меня в своей комнате! Целых три дня я на него взглянуть не могла. Я краснела до слез. Мысли самые странные, мысли смешные вертелись в голове моей. Одна из них, самая сумасбродная, была та, что я хотела идти к нему, объясниться с ним, признаться ему во всем, откровенно рассказать ему всё и уверить его, что я поступила не как глупая девочка, но с добрым намерением. Я было и совсем решилась идти, но, слава богу, смелости недостало. Воображаю, что бы я наделала! Мне и теперь обо всем этом вспоминать совестно.
A few days later, my mother suddenly fell dangerously ill. For two days past she had not left her bed, while during the third night of her illness she became seized with fever and delirium. I also had not closed my eyes during the previous night, but now waited upon my mother, sat by her bed, brought her drink at intervals, and gave her medicine at duly appointed hours. The next night I suffered terribly. Every now and then sleep would cause me to nod, and objects grow dim before my eyes. Also, my head was turning dizzy, and I could have fainted for very weariness. Yet always my mother’s feeble moans recalled me to myself as I started, momentarily awoke, and then again felt drowsiness overcoming me. What torture it was! I do not know, I cannot clearly remember, but I think that, during a moment when wakefulness was thus contending with slumber, a strange dream, a horrible vision, visited my overwrought brain, and I awoke in terror. The room was nearly in darkness, for the candle was flickering, and throwing stray beams of light which suddenly illuminated the room, danced for a moment on the walls, and then disappeared. Somehow I felt afraid—a sort of horror had come upon me—my imagination had been over-excited by the evil dream which I had experienced, and a feeling of oppression was crushing my heart.... I leapt from the chair, and involuntarily uttered a cry—a cry wrung from me by the terrible, torturing sensation that was upon me. Presently the door opened, and Pokrovski entered.
Несколько дней спустя матушка вдруг сделалась опасно больна. Она уже два дня не вставала с постели и на третью ночь была в жару и в бреду. Я уже не спала одну ночь, ухаживая за матушкой, сидела у ее кровати, подносила ей питье и давала в определенные часы лекарства. На вторую ночь я измучилась совершенно. По временам меня клонил сон, в глазах зеленело, голова шла кругом, и я каждую минуту готова была упасть от утомления, по слабые стоны матери пробуждали меня, я вздрагивала, просыпалась на мгновение, а потом дремота опять одолевала меня. Я мучилась. Я не знаю — я не могу припомнить себе, — но какой-то страшный сон, какое-то ужасное видение посетило мою расстроенную голову в томительную минуту борьбы сна с бдением. Я проснулась в ужасе. В комнате было темно, ночник погасал, полосы света то вдруг обливали всю комнату, то чуть-чуть мелькали по стене, то исчезали совсем. Мне стало отчего-то страшно, какой-то ужас напал на меня; воображение мое взволновано было ужасным сном; тоска сдавила мое сердце... Я вскочила со стула и невольно вскрикнула от какого-то мучительного, страшно тягостного чувства. В это время отворилась дверь, и Покровский вошел к нам в комнату.
I remember that I was in his arms when I recovered my senses. Carefully seating me on a bench, he handed me a glass of water, and then asked me a few questions—though how I answered them I do not know. “You yourself are ill,” he said as he took my hand. “You yourself are VERY ill. You are feverish, and I can see that you are knocking yourself out through your neglect of your own health. Take a little rest. Lie down and go to sleep. Yes, lie down, lie down,” he continued without giving me time to protest. Indeed, fatigue had so exhausted my strength that my eyes were closing from very weakness. So I lay down on the bench with the intention of sleeping for half an hour only; but, I slept till morning. Pokrovski then awoke me, saying that it was time for me to go and give my mother her medicine.
Я помню только то, что я очнулась на его руках. Он бережно посадил меня в кресла, подал мне стакан воды и засыпал вопросами. Не помню, что я ему отвечала. «Вы больны, вы сами очень больны, — сказал он, взяв меня за руку, — у вас жар, вы себя губите, вы своего здоровья не щадите; успокойтесь, лягте, засните. Я вас разбужу через два часа, успокойтесь немного... Ложитесь же, ложитесь!» — продолжал он, не давая мне выговорить ни одного слова в возражение. Усталость отняла у меня последние силы; глаза мои закрывались от слабости. Я прилегла в кресла, решившись заснуть только на полчаса, и проспала до утра. Покровский разбудил меня только тогда, когда пришло время давать матушке лекарство.
When the next evening, about eight o’clock, I had rested a little and was preparing to spend the night in a chair beside my mother (fixedly meaning not to go to sleep this time), Pokrovski suddenly knocked at the door. I opened it, and he informed me that, since, possibly, I might find the time wearisome, he had brought me a few books to read. I accepted the books, but do not, even now, know what books they were, nor whether I looked into them, despite the fact that I never closed my eyes the whole night long. The truth was that a strange feeling of excitement was preventing me from sleeping, and I could not rest long in any one spot, but had to keep rising from my chair, and walking about the room. Throughout my whole being there seemed to be diffused a kind of elation—of elation at Pokrovski’s attentions, at the thought that he was anxious and uneasy about me. Until dawn I pondered and dreamed; and though I felt sure Pokrovski would not again visit us that night, I gave myself up to fancies concerning what he might do the following evening.
На другой день, когда я, отдохнув немного днем, приготовилась опять сидеть в креслах у постели матушки, твердо решившись в этот раз не засыпать, Покровский часов в одиннадцать постучался в нашу комнату. Я отворила. «Вам скучно сидеть одной, — сказал он мне, — вот вам книга; возьмите; всё не так скучно будет». Я взяла; я не помню, какая эта была книга; вряд ли я тогда в нее заглянула, хоть всю ночь не спала. Странное внутреннее волнение не давало мне спать; я не могла оставаться на одном месте; несколько раз вставала с кресел и начинала ходить "о комнате. Какое-то внутреннее довольство разливалось "о всему существу моему. Я так была рада вниманию Покровского. Я гордилась беспокойством и заботами его обо мне. Я продумала и промечтала всю ночь. Покровский не заходил более; и я знала, что он не придет, и загадывала о будущем вечере.
That evening, when everyone else in the house had retired to rest, Pokrovski opened his door, and opened a conversation from the threshold of his room. Although, at this distance of time, I cannot remember a word of what we said to one another, I remember that I blushed, grew confused, felt vexed with myself, and awaited with impatience the end of the conversation although I myself had been longing for the meeting to take place, and had spent the day in dreaming of it, and devising a string of suitable questions and replies. Yes, that evening saw the first strand in our friendship knitted; and each subsequent night of my mother’s illness we spent several hours together. Little by little I overcame his reserve, but found that each of these conversations left me filled with a sense of vexation at myself. At the same time, I could see with secret joy and a sense of proud elation that I was leading him to forget his tiresome books. At last the conversation turned jestingly upon the upsetting of the shelf. The moment was a peculiar one, for it came upon me just when I was in the right mood for self-revelation and candour. In my ardour, my curious phase of exaltation, I found myself led to make a full confession of the fact that I had become wishful to learn, to KNOW, something, since I had felt hurt at being taken for a chit, a mere baby.... I repeat that that night I was in a very strange frame of mind. My heart was inclined to be tender, and there were tears standing in my eyes. Nothing did I conceal as I told him about my friendship for him, about my desire to love him, about my scheme for living in sympathy with him and comforting him, and making his life easier. In return he threw me a look of confusion mingled with astonishment, and said nothing. Then suddenly I began to feel terribly pained and disappointed, for I conceived that he had failed to understand me, or even that he might be laughing at me. Bursting into tears like a child, I sobbed, and could not stop myself, for I had fallen into a kind of fit; whereupon he seized my hand, kissed it, and clasped it to his breast—saying various things, meanwhile, to comfort me, for he was labouring under a strong emotion. Exactly what he said I do not remember—I merely wept and laughed by turns, and blushed, and found myself unable to speak a word for joy. Yet, for all my agitation, I noticed that about him there still lingered an air of constraint and uneasiness. Evidently, he was lost in wonder at my enthusiasm and raptures—at my curiously ardent, unexpected, consuming friendship. It may be that at first he was amazed, but that afterwards he accepted my devotion and words of invitation and expressions of interest with the same simple frankness as I had offered them, and responded to them with an interest, a friendliness, a devotion equal to my own, even as a friend or a brother would do. How happy, how warm was the feeling in my heart! Nothing had I concealed or repressed. No, I had bared all to his sight, and each day would see him draw nearer to me.
В следующий вечер, когда в доме уж все улеглись, Покровский отворил свою дверь и начал со мной разговаривать, стоя у порога своей комнаты. Я не помню теперь ни одного слова из того, что мы сказали тогда друг другу; помню только, что я робела, мешалась, досадовала на себя и с нетерпением ожидала окончания разговора, хотя сама всеми силами желала его, целый день мечтала о нем и сочиняла мои вопросы и ответы... С этого вечера началась первая завязка нашей дружбы. Во всё продолжение болезни матушки мы каждую ночь по нескольку часов проводили вместе. Я мало-помалу победила свою застенчивость, хотя, после каждого разговора нашего, всё еще было за что на себя подосадовать. Впрочем, я с тайною радостию и с гордым удовольствием видела, что он из-за меня забывал свои несносные книги. Случайно, в шутку, разговор зашел раз о падении их с полки. Минута была странная, я как-то слишком была откровенна и чистосердечна; горячность, странная восторженность увлекли меня, и я призналась ему во всем... в том, что мне хотелось учиться, что-нибудь знать, что мне досадно было, что меня считают девочкой, ребенком... Повторяю, что я была в престранном расположении духа; сердце мое было мягко, в глазах стояли слезы, — я не утаила ничего и рассказала всё, всё — про мою дружбу к нему, про желание любить его, жить с ним заодно сердцем, утешить его, успокоить его. Он посмотрел на меня как-то странно, с замешательством, с изумлением и не сказал мне ни слова. Мне стало вдруг ужасно больно, грустно. Мне показалось, что он меня не понимает, что он, может быть, надо мною смеется. Я заплакала вдруг, как дитя, зарыдала, сама себя удержать не могла; точно я была в каком-то припадке. Он схватил мои руки, целовал их, прижимал к груди своей, уговаривал, утешал меня; он был сильно тронут; не помню, что он мне говорил, но только я и плакала, и смеялась, и опять плакала, краснела, не могла слова вымолвить от радости. Впрочем, несмотря на волнение мое, я заметила, что в Покровском все-таки оставалось какое-то смущение и принуждение. Кажется, он не мог надивиться моему увлечению, моему восторгу, такой внезапной, горячей, пламенной дружбе. Может быть, ему было только любопытно сначала; впоследствии нерешительность его исчезла, и он, с таким же простым, прямым чувством, как и я, принимал мою привязанность к нему, мои приветливые слова, мое внимание и отвечал на всё это тем же вниманием, так же дружелюбно и приветливо, как искренний друг мой, как родной брат мой. Моему сердцу было так тепло, так хорошо!.. Я не скрывалась, не таилась ни в чем; он всё это видел и с каждым днем всё более и более привязывался ко мне.
Truly I could not say what we did not talk about during those painful, yet rapturous, hours when, by the trembling light of a lamp, and almost at the very bedside of my poor sick mother, we kept midnight tryst. Whatsoever first came into our heads we spoke of—whatsoever came riven from our hearts, whatsoever seemed to call for utterance, found voice. And almost always we were happy. What a grievous, yet joyous, period it was—a period grievous and joyous at the same time! To this day it both hurts and delights me to recall it. Joyous or bitter though it was, its memories are yet painful. At least they seem so to me, though a certain sweetness assuaged the pain. So, whenever I am feeling heartsick and oppressed and jaded and sad those memories return to freshen and revive me, even as drops of evening dew return to freshen and revive, after a sultry day, the poor faded flower which has long been drooping in the noontide heat.
И право, не помню, о чем мы не переговорили с ним в эти мучительные и вместе сладкие часы наших свиданий, ночью, при дрожащем свете лампадки и почти у самой постели моей бедной больной матушки?.. Обо всем, что на ум приходило, что с сердца срывалось, что просилось высказаться, — и мы почти были счастливы... Ох, это было и грустное и радостное время — всё вместе; и мне и грустно и радостно теперь вспоминать о нем. Воспоминания, радостные ли, горькие ли, всегда мучительны; по крайней мере так у меня; но и мучение это сладостно. И когда сердцу становится тяжело, больно, томительно, грустно, тогда воспоминания свежат и живят его, как капли росы в влажный вечер, после жаркого дня, свежат и живят бедный, чахлый цветок, сгоревший от зноя дневного.
My mother grew better, but still I continued to spend the nights on a chair by her bedside. Often, too, Pokrovski would give me books. At first I read them merely so as to avoid going to sleep, but afterwards I examined them with more attention, and subsequently with actual avidity, for they opened up to me a new, an unexpected, an unknown, an unfamiliar world. New thoughts, added to new impressions, would come pouring into my heart in a rich flood; and the more emotion, the more pain and labour, it cost me to assimilate these new impressions, the dearer did they become to me, and the more gratefully did they stir my soul to its very depths. Crowding into my heart without giving it time even to breathe, they would cause my whole being to become lost in a wondrous chaos. Yet this spiritual ferment was not sufficiently strong wholly to undo me. For that I was too fanciful, and the fact saved me.
Матушка выздоравливала, но я еще продолжала сидеть по ночам у ее постели. Часто Покровский давал мне книги; я читала, сначала чтоб не заснуть, потом внимательнее, потом с жадностию; передо мной внезапно открылось много нового, доселе неведомого, незнакомого мне. Новые мысли, новые впечатления разом, обильным потоком прихлынули к моему сердцу. И чем более волнения, чем более смущения и труда стоил мне прием новых впечатлений, тем милее они были мне, тем сладостнее потрясали всю душу. Разом, вдруг, втолпились они в мое сердце, не давая ему отдохнуть. Какой-то странный хаос стал возмущать всё существо мое. Но это духовное насилие не могло и не в силах было расстроить меня совершенно. Я была слишком мечтательна, и это спасло меня.
With the passing of my mother’s illness the midnight meetings and long conversations between myself and Pokrovski came to an end. Only occasionally did we exchange a few words with one another—words, for the most part, that were of little purport or substance, yet words to which it delighted me to apportion their several meanings, their peculiar secret values. My life had now become full—I was happy; I was quietly, restfully happy. Thus did several weeks elapse....
Когда кончилась болезнь матушки, наши вечерние свидания и длинные разговоры прекратились; нам удавалось иногда меняться словами, часто пустыми и малозначащими, но мне любо было давать всему свое значение, свою цену особую, подразумеваемую. Жизнь моя была полна, я была счастлива, покойно, тихо счастлива. Так прошло несколько недель...
One day the elder Pokrovski came to see us, and chattered in a brisk, cheerful, garrulous sort of way. He laughed, launched out into witticisms, and, finally, resolved the riddle of his transports by informing us that in a week’s time it would be his Petinka’s birthday, when, in honour of the occasion, he (the father) meant to don a new jacket (as well as new shoes which his wife was going to buy for him), and to come and pay a visit to his son. In short, the old man was perfectly happy, and gossiped about whatsoever first entered his head.
Как-то раз зашел к нам старик Покровский. Он долго с нами болтал, был не по-обыкновенному весел, бодр, разговорчив; смеялся, острил по-своему и наконец разрешил загадку своего восторга и объявил нам, что ровно через неделю будет день рождения Петеньки и что по сему случаю он непременно придет к сыну; что он наденет новую жилетку и что жена обещалась купить ему новые сапоги. Одним словом, старик был счастлив вполне и болтал обо всем, что ему на ум попадалось.
My lover’s birthday! Thenceforward, I could not rest by night or day. Whatever might happen, it was my fixed intention to remind Pokrovski of our friendship by giving him a present. But what sort of present? Finally, I decided to give him books. I knew that he had long wanted to possess a complete set of Pushkin’s works, in the latest edition; so, I decided to buy Pushkin. My private fund consisted of thirty roubles, earned by handiwork, and designed eventually to procure me a new dress, but at once I dispatched our cook, old Matrena, to ascertain the price of such an edition. Horrors! The price of the eleven volumes, added to extra outlay upon the binding, would amount to at least SIXTY roubles! Where was the money to come from? I thought and thought, yet could not decide. I did not like to resort to my mother. Of course she would help me, but in that case every one in the house would become aware of my gift, and the gift itself would assume the guise of a recompense—of payment for Pokrovski’s labours on my behalf during the past year; whereas, I wished to present the gift ALONE, and without the knowledge of anyone. For the trouble that he had taken with me I wished to be his perpetual debtor—to make him no payment at all save my friendship. At length, I thought of a way out of the difficulty.
День его рождения! Этот день рождения не давал мне покоя ни днем, ни ночью. Я непременно решилась напомнить о своей дружбе Покровскому и что-нибудь подарить ему. Но что? Наконец я выдумала подарить ему книг. Я знала, что ему хотелось иметь полное собрание сочинений Пушкина, в последнем издании, и я решила купить Пушкина. У меня своих собственных денег было рублей тридцать, заработанных рукодельем. Эти деньги были отложены у меня на новое платье. Тотчас я послала нашу кухарку, старуху Матрену, узнать, что стоит весь Пушкин. Беда! Цена всех одиннадцати книг, присовокупив сюда издержки на переплет, была по крайней мере рублей шестьдесят. Где взять денег? Я думала-думала и не знала, на что решиться. У матушки просить не хотелось. Конечно, матушка мне непременно бы помогла; но тогда все бы в доме узнали о нашем подарке; да к тому же этот подарок обратился бы в благодарность, в плату за целый год трудов Покровского. Мне хотелось подарить одной, тихонько от всех. А за труды его со мною я хотела быть ему навсегда одолженною без какой бы то ни было уплаты, кроме дружбы моей. Наконец я выдумала, как выйти из затруднения.
I knew that of the hucksters in the Gostinni Dvor one could sometimes buy a book—even one that had been little used and was almost entirely new—for a half of its price, provided that one haggled sufficiently over it; wherefore I determined to repair thither. It so happened that, next day, both Anna Thedorovna and ourselves were in want of sundry articles; and since my mother was unwell and Anna lazy, the execution of the commissions devolved upon me, and I set forth with Matrena.
Я знала, что у букинистов в Гостином дворе можно купить книгу иногда в полцены дешевле, если только поторговаться, часто малоподержанную и почти совершенно новую. Я положила непременно отправиться в Гостиный двор. Так и случилось; назавтра же встретилась какая-то надобность и у нас и у Анны Федоровны. Матушке понездоровилось, Анна Федоровна очень кстати поленилась, так что пришлось все поручения возложить на меня, и я отправилась вместе с Матреной.
Luckily, I soon chanced upon a set of Pushkin, handsomely bound, and set myself to bargain for it. At first more was demanded than would have been asked of me in a shop; but afterwards—though not without a great deal of trouble on my part, and several feints at departing—I induced the dealer to lower his price, and to limit his demands to ten roubles in silver. How I rejoiced that I had engaged in this bargaining! Poor Matrena could not imagine what had come to me, nor why I so desired to buy books. But, oh horror of horrors! As soon as ever the dealer caught sight of my capital of thirty roubles in notes, he refused to let the Pushkin go for less than the sum he had first named; and though, in answer to my prayers and protestations, he eventually yielded a little, he did so only to the tune of two-and-a-half roubles more than I possessed, while swearing that he was making the concession for my sake alone, since I was “a sweet young lady,” and that he would have done so for no one else in the world. To think that only two-and-a-half roubles should still be wanting! I could have wept with vexation. Suddenly an unlooked-for circumstance occurred to help me in my distress.
К моему счастию, я нашла весьма скоро Пушкина, и в весьма красивом переплете. Я начала торговаться. Сначала запросили дороже, чем в лавках; но потом, впрочем не без труда, уходя несколько раз, я довела купца до того, что он сбавил цену и ограничил свои требования только десятью рублями серебром. Как мне весело было торговаться!.. Бедная Матрена не понимала, что со мной делается и зачем я вздумала покупать столько книг. Но ужас! Весь мой капитал был в тридцать рублей ассигнациями, а купец никак не соглашался уступить дешевле. Наконец я начала упрашивать, просила-просила его, наконец упросила. Он уступил, но только два с полтиною, и побожился, что и эту уступку он только ради меня делает, что я такая барышня хорошая, а что для другого кого он ни за что бы не уступил. Двух с половиною рублей недоставало! Я готова была заплакать с досады. Но самое неожиданное обстоятельство помогло мне в моем горе.
Not far away, near another table that was heaped with books, I perceived the elder Pokrovski, and a crowd of four or five hucksters plaguing him nearly out of his senses. Each of these fellows was proffering the old man his own particular wares; and while there was nothing that they did not submit for his approval, there was nothing that he wished to buy. The poor old fellow had the air of a man who is receiving a thrashing. What to make of what he was being offered him he did not know. Approaching him, I inquired what he happened to be doing there; whereat the old man was delighted, since he liked me (it may be) no less than he did Petinka. “I am buying some books, Barbara Alexievna,” said he, “I am buying them for my Petinka. It will be his birthday soon, and since he likes books I thought I would get him some.” The old man always expressed himself in a very roundabout sort of fashion, and on the present occasion he was doubly, terribly confused. Of no matter what book he asked the price, it was sure to be one, two, or three roubles. The larger books he could not afford at all; he could only look at them wistfully, fumble their leaves with his finger, turn over the volumes in his hands, and then replace them. “No, no, that is too dear,” he would mutter under his breath. “I must go and try somewhere else.” Then again he would fall to examining copy-books, collections of poems, and almanacs of the cheaper order. “Why should you buy things like those?” I asked him. “They are such rubbish!” “No, no!” he replied. “See what nice books they are! Yes, they ARE nice books!” Yet these last words he uttered so lingeringly that I could see he was ready to weep with vexation at finding the better sorts of books so expensive. Already a little tear was trickling down his pale cheeks and red nose. I inquired whether he had much money on him; whereupon the poor old fellow pulled out his entire stock, wrapped in a piece of dirty newspaper, and consisting of a few small silver coins, with twenty kopecks in copper. At once I seized the lot, and, dragging him off to my huckster, said: “Look here. These eleven volumes of Pushkin are priced at thirty-two-and-a-half roubles, and I have only thirty roubles. Let us add to them these two-and-a-half roubles of yours, and buy the books together, and make them our joint gift.” The old man was overjoyed, and pulled out his money en masse; whereupon the huckster loaded him with our common library. Stuffing it into his pockets, as well as filling both arms with it, he departed homewards with his prize, after giving me his word to bring me the books privately on the morrow.
Недалеко от меня, у другого стола с книгами, я увидала старика Покровского. Вокруг него столпились четверо или пятеро букинистов; они его сбили с последнего толку, затормошили совсем. Всякий из них предлагал ему свой товар, и чего-чего не предлагали они ему, и чего-чего не хотел он купить! Бедный старик стоял посреди их, как будто забитый какой-нибудь, и не знал, за что взяться из того, что ему предлагали. Я подошла к нему и спросила — что он здесь делает? Старик мне очень обрадовался; он любил меня без памяти, может быть, не менее Петеньки. «Да вот книжки покупаю, Варвара Алексеевна, — отвечал он мне, — Петеньке покупаю книжки. Вот его день рождения скоро будет, а он любит книжки, так вот я и покупаю их для него...» Старик и всегда смешно изъяснялся, а теперь вдобавок был в ужаснейшем замешательстве. К чему ни приценится, всё рубль серебром, два рубля, три рубля серебром; уж он к большим книгам и не приценивался, а так только завистливо на них посматривал, перебирал пальцами листочки, вертел в руках и опять их ставил на место. «Нет, нет, это дорого, -говорил он вполголоса, — а вот разве отсюдова что-нибудь», — и тут он начинал перебирать тоненькие тетрадки, песенники, альманахи; это всё было очень дешево. «Да зачем вы это всё покупаете, — спросила я его, — это всё ужасные пустяки». —«Ах, нет, — отвечал он, — нет, вы посмотрите только, какие здесь есть хорошие книжки; очень, очень хорошие есть книжки!» И последние слова он так жалобно протянул нараспев, что мне показалось, что он заплакать готов от досады, зачем книжки хорошие дороги, и что вот сейчас капнет слезинка с его бледных щек на красный нос. Я спросила, много ли у него денег? «Да вот, — тут бедненький вынул все свои деньги, завернутые в засаленную газетную бумажку, — вот полтинничек, двугривенничек, меди копеек двадцать». Я его тотчас потащила к моему букинисту. «Вот целых одиннадцать книг стоит всего-то тридцать два рубля с полтиною; у меня есть тридцать; приложите два с полтиною, и мы купим все эти книги и подарим вместе». Старик обезумел от радости, высыпал все свои деньги, и букинист навьючил на него всю нашу общую библиотеку. Мой старичок наложил книг во все карманы, набрал в обе руки, под мышки и унес всё к себе, дав мне слово принести все книги на другой день тихонько ко мне.
Next day the old man came to see his son, and sat with him, as usual, for about an hour; after which he visited ourselves, wearing on his face the most comical, the most mysterious expression conceivable. Smiling broadly with satisfaction at the thought that he was the possessor of a secret, he informed me that he had stealthily brought the books to our rooms, and hidden them in a corner of the kitchen, under Matrena’s care. Next, by a natural transition, the conversation passed to the coming fête-day; whereupon, the old man proceeded to hold forth extensively on the subject of gifts. The further he delved into his thesis, and the more he expounded it, the clearer could I see that on his mind there was something which he could not, dared not, divulge. So I waited and kept silent. The mysterious exaltation, the repressed satisfaction which I had hitherto discerned in his antics and grimaces and left-eyed winks gradually disappeared, and he began to grow momentarily more anxious and uneasy. At length he could contain himself no longer.
На другой день старик пришел к сыну, с часочек посидел у него по обыкновению, потом зашел к нам и подсел ко мне с прекомическим таинственным видом. Сначала с улыбкой, потирая руки от гордого удовольствия владеть какой-нибудь тайной, он объявил мне, что книжки все пренезаметно перенесены к нам и стоят в уголку, в кухне, под покровительством Матрены. Потом разговор естественно перешел на ожидаемый праздник; потом старик распространился о том, как мы будем дарить, и чем далее углублялся он в свой предмет, чем более о нем говорил, тем приметнее мне становилось, что у него есть что-то на душе, о чем он не может, не смеет, даже боится выразиться. Я всё ждала и молчала. Тайная радость, тайное удовольствие, что я легко читала доселе в его странных ухватках, гримасничанье, подмигиванье левым глазком, исчезли. Он делался поминутно всё беспокойнее и тоскливее; наконец он не выдержал.
“Listen, Barbara Alexievna,” he said timidly. “Listen to what I have got to say to you. When his birthday is come, do you take TEN of the books, and give them to him yourself—that is, FOR yourself, as being YOUR share of the gift. Then I will take the eleventh book, and give it to him MYSELF, as being my gift. If we do that, you will have a present for him and I shall have one—both of us alike.” “Why do you not want us to present our gifts together, Zachar Petrovitch?” I asked him. “Oh, very well,” he replied. “Very well, Barbara Alexievna. Only—only, I thought that—” The old man broke off in confusion, while his face flushed with the exertion of thus expressing himself. For a moment or two he sat glued to his seat. “You see,” he went on, “I play the fool too much. I am forever playing the fool, and cannot help myself, though I know that it is wrong to do so. At home it is often cold, and sometimes there are other troubles as well, and it all makes me depressed. Well, whenever that happens, I indulge a little, and occasionally drink too much. Now, Petinka does not like that; he loses his temper about it, Barbara Alexievna, and scolds me, and reads me lectures. So I want by my gift to show him that I am mending my ways, and beginning to conduct myself better. For a long time past, I have been saving up to buy him a book—yes, for a long time past I have been saving up for it, since it is seldom that I have any money, unless Petinka happens to give me some. He knows that, and, consequently, as soon as ever he perceives the use to which I have put his money, he will understand that it is for his sake alone that I have acted.”
— Послушайте, — начал он робко, вполголоса, — послушайте, Варвара Алексеевна... знаете ли что, Варвара Алексеевна?.. — Старик был в ужасном замешательстве. — Видите: вы, как придет день его рождения, возьмите десять книжек и подарите их ему сами, то есть от себя, с свое! стороны; я же возьму тогда одну одиннадцатую и уж тоже подарю от себя, то есть собственно с своей стороны. Так вот, видите ли — и у вас будет что-нибудь подарить, и у меня будет что-нибудь подарить; у нас обоих будет что-нибудь подарить. — Тут старик смешался и замолчал. Я взглянула на него; он с робким ожиданием ожидал моего приговора. «Да зачем же вы хотите, чтоб мы не вместе дарили, Захар Петрович?» — «Да так, Варвара Алексеевна, уж это так... я ведь, оно, того...» — одним словом, старик замешался, покраснел, завяз в своей фразе и не мог сдвинуться с места. — Видите ли, — объяснился он наконец. — Я, Варвара Алексеевна, балуюсь подчас... то есть я хочу доложить вам, что я почти и всё балуюсь и всегда балуюсь... придерживаюсь того, что нехорошо... то есть, знаете, этак на дворе такие холода бывают, также иногда неприятности бывают разные, или там как-нибудь грустно сделается, или что-нибудь из нехорошего случится, так я и не удержусь подчас, и забалуюсь, и выпью иногда лишнее. Петруше это очень неприятно. Он вот, видите ли, Варвара Алексеевна, сердится, бранит меня и мне морали разные читает. Так вот бы мне и хотелось теперь самому доказать ему подарком моим, что я исправляюсь и начинаю вести себя хорошо. Что вот я копил, чтобы книжку купить, долго копил, потому что у меня и денег-то почти никогда не бывает, разве, случится, Петруша кое-когда даст. Он это знает. Следовательно, вот он увидит употребление денег моих и узнает, что всё это я для него одного делаю.
My heart ached for the old man. Seeing him looking at me with such anxiety, I made up my mind without delay. “I tell you what,” I said. “Do you give him all the books.” “ALL?” he ejaculated. “ALL the books?” “Yes, all of them.” “As my own gift?” “Yes, as your own gift.” “As my gift alone?” “Yes, as your gift alone.” Surely I had spoken clearly enough, yet the old man seemed hardly to understand me.
Мне стало ужасно жаль старика. Я думала недолго. Старик смотрел на меня с беспокойством. «Да слушайте, Захар Петрович, — сказала я, — вы подарите их ему все!» — «Как все? то есть книжки все?..» — «Ну да, книжки все». — «И от себя?» — «От себя». — «От одного себя? то есть от своего имени?» — «Ну да, от своего имени...» Я, кажется, очень ясно толковала, но старик очень долго не мог понять меня.
“Well,” said he after reflection, “that certainly would be splendid—certainly it would be most splendid. But what about yourself, Barbara Alexievna?” “Oh, I shall give your son nothing.” “What?” he cried in dismay. “Are you going to give Petinka nothing—do you WISH to give him nothing?” So put about was the old fellow with what I had said, that he seemed almost ready to renounce his own proposal if only I would give his son something. What a kind heart he had! I hastened to assure him that I should certainly have a gift of some sort ready, since my one wish was to avoid spoiling his pleasure. “Provided that your son is pleased,” I added, “and that you are pleased, I shall be equally pleased, for in my secret heart I shall feel as though I had presented the gift.” This fully reassured the old man. He stopped with us another couple of hours, yet could not sit still for a moment, but kept jumping up from his seat, laughing, cracking jokes with Sasha, bestowing stealthy kisses upon myself, pinching my hands, and making silent grimaces at Anna Thedorovna. At length, she turned him out of the house. In short, his transports of joy exceeded anything that I had yet beheld.
«Ну да, — говорил он, задумавшись, — да! это будет очень хорошо, это было бы весьма хорошо, только вы-то как же, Варвара Алексеевна?» — «Ну, да я ничего не подарю». — «Как! — закричал старик, почти испугавшись, — так вы ничего Петеньке не подарите, так вы ему ничего дарить не хотите?» Старик испугался; в эту минуту он, кажется, готов был отказаться от своего предложения затем, чтобы и я могла чем-нибудь подарить его сына. Добряк был этот старик! Я уверила его, что я бы рада была подарить что-нибудь, да только у него не хочу отнимать удовольствия. «Если сын ваш будет доволен, — прибавила я, — и вы будете рады, то и я буду рада, потому что втайне-то, в сердце-то моем, буду чувствовать, как будто и на самом деле я подарила». Этим старик совершенно успокоился. Он пробыл у нас еще два часа, но всё это время на месте не мог усидеть, вставал, возился, шумел, шалил с Сашей, целовал меня украдкой, щипал меня за руку и делал тихонько гримасы Анне Федоровне. Анна Федоровна прогнала его наконец из дома. Одним словом, старик от восторга так расходился, как, может быть, никогда еще не бывало с ним.
On the festal day he arrived exactly at eleven o’clock, direct from Mass. He was dressed in a carefully mended frockcoat, a new waistcoat, and a pair of new shoes, while in his arms he carried our pile of books. Next we all sat down to coffee (the day being Sunday) in Anna Thedorovna’s parlour. The old man led off the meal by saying that Pushkin was a magnificent poet. Thereafter, with a return to shamefacedness and confusion, he passed suddenly to the statement that a man ought to conduct himself properly; that, should he not do so, it might be taken as a sign that he was in some way overindulging himself; and that evil tendencies of this sort led to the man’s ruin and degradation. Then the orator sketched for our benefit some terrible instances of such incontinence, and concluded by informing us that for some time past he had been mending his own ways, and conducting himself in exemplary fashion, for the reason that he had perceived the justice of his son’s precepts, and had laid them to heart so well that he, the father, had really changed for the better: in proof whereof, he now begged to present to the said son some books for which he had long been setting aside his savings.
В торжественный день он явился ровно в одиннадцать часов, прямо от обедни, во фраке, прилично заштопанном, и действительно в новом жилете и в новых сапогах. В обеих руках было у него по связке книг. Мы все сидели тогда в зале у Анны Федоровны и пили кофе (было воскресенье). Старик начал, кажется, с того, что Пушкин был весьма хороший стихотворец; потом, сбиваясь и мешаясь, перешел вдруг на то, что нужно вести себя хорошо и что если человек не ведет себя хорошо, то значит, что он балуется; что дурные наклонности губят и уничтожают человека; исчислил даже несколько пагубных примеров невоздержания и заключил тем, что он с некоторого времени совершенно исправился и что теперь ведет себя примерно хорошо. Что он и прежде чувствовал справедливость сыновних наставлений, что он всё это давно чувствовал и всё на сердце слагал, но теперь и на деле стал удерживаться. В доказательство чего дарит книги на скопленные им, в продолжение долгого времени, деньги.
As I listened to the old man I could not help laughing and crying in a breath. Certainly he knew how to lie when the occasion required! The books were transferred to his son’s room, and arranged upon a shelf, where Pokrovski at once guessed the truth about them. Then the old man was invited to dinner and we all spent a merry day together at cards and forfeits. Sasha was full of life, and I rivalled her, while Pokrovski paid me numerous attentions, and kept seeking an occasion to speak to me alone. But to allow this to happen I refused. Yes, taken all in all, it was the happiest day that I had known for four years.
Я не могла удержаться от слез и смеха, слушая бедного старика; ведь умел же налгать, когда нужда пришла! Книги были перенесены в комнату Покровского и поставлены на полку. Покровский тотчас угадал истину. Старика пригласили обедать. Этот день мы все были так веселы. После обеда играли в фанты, в карты; Саша резвилась, я от нее не отставала. Покровский был ко мне внимателен и всё искал случая поговорить со мною наедине, но я не давалась. Это был лучший день в целые четыре года моей жизни.
But now only grievous, painful memories come to my recollection, for I must enter upon the story of my darker experiences. It may be that that is why my pen begins to move more slowly, and seems as though it were going altogether to refuse to write. The same reason may account for my having undertaken so lovingly and enthusiastically a recounting of even the smallest details of my younger, happier days. But alas! those days did not last long, and were succeeded by a period of black sorrow which will close only God knows when!
А теперь всё пойдут грустные, тяжелые воспоминания; начнется повесть о моих черных днях. Вот отчего, может быть, перо мое начинает двигаться медленнее и как будто отказывается писать далее. Вот отчего, может быть, я с таким увлечением и с такою любовью переходила в памяти моей малейшие подробности моего маленького житья-бытья в счастливые дни мои. Эти дни были так недолги; их сменило горе, черное горе, которое бог один знает когда кончится.
My misfortunes began with the illness and death of Pokrovski, who was taken worse two months after what I have last recorded in these memoirs. During those two months he worked hard to procure himself a livelihood since hitherto he had had no assured position. Like all consumptives, he never—not even up to his last moment—altogether abandoned the hope of being able to enjoy a long life. A post as tutor fell in his way, but he had never liked the profession; while for him to become a civil servant was out of the question, owing to his weak state of health. Moreover, in the latter capacity he would have had to have waited a long time for his first instalment of salary. Again, he always looked at the darker side of things, for his character was gradually being warped, and his health undermined by his illness, though he never noticed it. Then autumn came on, and daily he went out to business—that is to say, to apply for and to canvass for posts—clad only in a light jacket; with the result that, after repeated soakings with rain, he had to take to his bed, and never again left it. He died in mid-autumn at the close of the month of October.
Несчастия мои начались болезнию и смертию Покровского. Он заболел два месяца спустя после последних происшествий, мною здесь описанных. В эти два месяца он неутомимо хлопотал о способах жизни, ибо до сих пор он еще не имел определенного положения. Как и все чахоточные, он не расставался до последней минуты своей с надеждою жить очень долго. Ему выходило куда-то место в учителя; но к этому ремеслу он имел отвращение. Служить где-нибудь в казенном месте он не мог за нездоровьем. К тому же долго бы нужно было ждать первого оклада жалованья. Короче, Покровский видел везде только одни неудачи; характер его портился. Здоровье его расстраивалось; он этого не примечал. Подступила осень. Каждый день выходил он в своей легкой шинельке хлопотать по своим делам, просить и вымаливать себе где-нибудь места — что его внутренно мучило; промачивал ноги, мок под дождем и, наконец, слег в постель, с которой не вставал уже более... Он умер в глубокую осень, в конце октября месяца.
Throughout his illness I scarcely ever left his room, but waited on him hand and foot. Often he could not sleep for several nights at a time. Often, too, he was unconscious, or else in a delirium; and at such times he would talk of all sorts of things—of his work, of his books, of his father, of myself. At such times I learned much which I had not hitherto known or divined about his affairs. During the early part of his illness everyone in the house looked askance at me, and Anna Thedorovna would nod her head in a meaning manner; but, I always looked them straight in the face, and gradually they ceased to take any notice of my concern for Pokrovski. At all events my mother ceased to trouble her head about it.
Я почти не оставляла его комнаты во всё продолжение его болезни, ухаживала за ним и прислуживала ему. Часто не спала целые ночи. Он редко был в памяти; часто был в бреду; говорил бог знает о чем: о своем месте, о своих книгах, обо мне, об отце... и тут-то я услышала многое из его обстоятельств, чего прежде не знала и о чем даже не догадывалась. В первое время болезни его все наши смотрели на меня как-то странно; Анна Федоровна качала головою. Но я посмотрела всем прямо в глаза, и за участие мое к Покровскому меня не стали осуждать более — по крайней мере матушка.
Sometimes Pokrovski would know who I was, but not often, for more usually he was unconscious. Sometimes, too, he would talk all night with some unknown person, in dim, mysterious language that caused his gasping voice to echo hoarsely through the narrow room as through a sepulchre; and at such times, I found the situation a strange one. During his last night he was especially lightheaded, for then he was in terrible agony, and kept rambling in his speech until my soul was torn with pity. Everyone in the house was alarmed, and Anna Thedorovna fell to praying that God might soon take him. When the doctor had been summoned, the verdict was that the patient would die with the morning.
Иногда Покровский узнавал меня, но это было редко. Он был почти всё время в беспамятстве. Иногда по целым ночам он говорил с кем-то долго-долго, неясными темными словами, и хриплый голос его глухо отдавался в тесной его комнате, словно в гробу; мне тогда становилось страшно. Особенно в последнюю ночь он был как исступленный; он ужасно страдал, тосковал; стоны его терзали мою душу. Все в доме были в каком-то испуге. Анна Федоровна всё молилась, чтоб бог его прибрал поскорее. Призвали доктора. Доктор сказал, что больной умрет к утру непременно.
That night the elder Pokrovski spent in the corridor, at the door of his son’s room. Though given a mattress to lie upon, he spent his time in running in and out of the apartment. So broken with grief was he that he presented a dreadful spectacle, and appeared to have lost both perception and feeling. His head trembled with agony, and his body quivered from head to foot as at times he murmured to himself something which he appeared to be debating. Every moment I expected to see him go out of his mind. Just before dawn he succumbed to the stress of mental agony, and fell asleep on his mattress like a man who has been beaten; but by eight o’clock the son was at the point of death, and I ran to wake the father. The dying man was quite conscious, and bid us all farewell. Somehow I could not weep, though my heart seemed to be breaking.
Старик Покровский целую ночь провел в коридоре, у самой двери в комнату сына; тут ему постлали какую-то рогожку. Он поминутно входил в комнату; на него страшно было смотреть. Он был так убит горем, что казался совершенно бесчувственным и бессмысленным. Голова его тряслась от страха. Он сам весь дрожал и всё что-то шептал про себя, о чем-то рассуждал сам с собою. Мне казалось, что он с ума сойдет с горя. Перед рассветом старик, усталый от душевной боли, заснул на своей рогожке как убитый. В восьмом часу сын стал умирать; я разбудила отца. Покровский был в полной памяти и простился со всеми нами. Чудно! Я не могла плакать; но душа моя разрывалась на части.
The last moments were the most harassing and heartbreaking of all. For some time past Pokrovski had been asking for something with his failing tongue, but I had been unable to distinguish his words. Yet my heart had been bursting with grief. Then for an hour he had lain quieter, except that he had looked sadly in my direction, and striven to make some sign with his death-cold hands. At last he again essayed his piteous request in a hoarse, deep voice, but the words issued in so many inarticulate sounds, and once more I failed to divine his meaning. By turns I brought each member of the household to his bedside, and gave him something to drink, but he only shook his head sorrowfully. Finally, I understood what it was he wanted. He was asking me to draw aside the curtain from the window, and to open the casements. Probably he wished to take his last look at the daylight and the sun and all God’s world. I pulled back the curtain, but the opening day was as dull and mournful—looking as though it had been the fast-flickering life of the poor invalid. Of sunshine there was none. Clouds overlaid the sky as with a shroud of mist, and everything looked sad, rainy, and threatening under a fine drizzle which was beating against the window-panes, and streaking their dull, dark surfaces with runlets of cold, dirty moisture. Only a scanty modicum of daylight entered to war with the trembling rays of the ikon lamp. The dying man threw me a wistful look, and nodded. The next moment he had passed away.
Но всего более истерзали и измучили меня его последние мгновения. Он чего-то всё просил долго-долго коснеющим языком своим, а я ничего не могла разобрать из слов его. Сердце мое надрывалось от боли! Целый час он был беспокоен, об чем-то всё тосковал, силился сделать какой-то знак охолоделыми руками своими и потом опять начинал просить жалобно, хриплым, глухим голосом; но слова его были одни бессвязные звуки, и я опять ничего понять не могла. Я подводила ему всех наших, давала ему пить; но он всё грустно качал головою. Наконец я поняла, чего он хотел. Он просил поднять занавес у окна и открыть ставни. Ему, верно, хотелось взглянуть в последний раз на день, на свет божий, на солнце. Я отдернула занавес; но начинающийся день был печальный и грустный, как угасающая бедная жизнь умирающего. Солнца не было. Облака застилали небо туманною пеленою; оно было такое дождливое, хмурое, грустное. Мелкий дождь дробил в стекла и омывал их струями холодной, грязной воды; было тускло и темно. В комнату чуть-чуть проходили лучи бледного дня и едва оспаривали дрожащий свет лампадки, затепленной перед образом. Умирающий взглянул на меня грустно-грустно и покачал головою. Через минуту он умер.
The funeral was arranged for by Anna Thedorovna. A plain coffin was bought, and a broken-down hearse hired; while, as security for this outlay, she seized the dead man’s books and other articles. Nevertheless, the old man disputed the books with her, and, raising an uproar, carried off as many of them as he could—stuffing his pockets full, and even filling his hat. Indeed, he spent the next three days with them thus, and refused to let them leave his sight even when it was time for him to go to church. Throughout he acted like a man bereft of sense and memory. With quaint assiduity he busied himself about the bier—now straightening the candlestick on the dead man’s breast, now snuffing and lighting the other candles. Clearly his thoughts were powerless to remain long fixed on any subject. Neither my mother nor Anna Thedorovna were present at the requiem, for the former was ill and the latter was at loggerheads with the old man. Only myself and the father were there. During the service a sort of panic, a sort of premonition of the future, came over me, and I could hardly hold myself upright. At length the coffin had received its burden and was screwed down; after which the bearers placed it upon a bier, and set out. I accompanied the cortège only to the end of the street. Here the driver broke into a trot, and the old man started to run behind the hearse—sobbing loudly, but with the motion of his running ever and anon causing the sobs to quaver and become broken off. Next he lost his hat, the poor old fellow, yet would not stop to pick it up, even though the rain was beating upon his head, and a wind was rising and the sleet kept stinging and lashing his face. It seemed as though he were impervious to the cruel elements as he ran from one side of the hearse to the other—the skirts of his old greatcoat flapping about him like a pair of wings. From every pocket of the garment protruded books, while in his hand he carried a specially large volume, which he hugged closely to his breast. The passers-by uncovered their heads and crossed themselves as the cortège passed, and some of them, having done so, remained staring in amazement at the poor old man. Every now and then a book would slip from one of his pockets and fall into the mud; whereupon somebody, stopping him, would direct his attention to his loss, and he would stop, pick up the book, and again set off in pursuit of the hearse. At the corner of the street he was joined by a ragged old woman; until at length the hearse turned a corner, and became hidden from my eyes. Then I went home, and threw myself, in a transport of grief, upon my mother’s breast—clasping her in my arms, kissing her amid a storm of sobs and tears, and clinging to her form as though in my embraces I were holding my last friend on earth, that I might preserve her from death. Yet already death was standing over her....
Похоронами распорядилась сама Анна Федоровна. Купили гроб простой-простой и наняли ломового извозчика. В обеспечение издержек Анна Федоровна захватила все книги и все вещи покойного. Старик с ней спорил, шумел, отнял у ней книг сколько мог, набил ими все свои карманы, наложил их в шляпу, куда мог, носился с ними все три дни и даже не расстался с ними и тогда, когда нужно было идти в церковь. Все эти дни он был как беспамятный, как одурелый и с какою-то странною заботливостию всё хлопотал около гроба: то оправлял венчик на покойнике, то зажигал и снимал свечи. Видно было, что мысли его ни на чем не могли остановиться порядком. Ни матушка, ни Анна Федоровна не были в церкви на отпевании. Матушка была больна, а Анна Федоровна совсем было уж собралась, да поссорилась со стариком Покровским и осталась. Была только одна я да старик. Во время службы на меня напал какой-то страх — словно предчувствие будущего. Я едва могла выстоять в церкви. Наконец гроб закрыли, заколотили, поставили на телегу и повезли. Я проводила его только до конца улицы. Извозчик поехал рысью. Старик бежал за ним и громко плакал; плач его дрожал и прерывался от бега. Бедный потерял свою шляпу и не остановился поднять ее. Голова его мокла от дождя; поднимался ветер; изморозь секла и колола лицо. Старик, кажется, не чувствовал непогоды и с плачем перебегал с одной стороны телеги на другую. Полы его ветхого сюртука развевались по ветру, как крылья. Из всех карманов торчали книги; в руках его была какая-то огромная книга, за которую он крепко держался. Прохожие снимали шапки и крестились. Иные останавливались и дивились на бедного старика. Книги поминутно падали у него из карманов в грязь. Его останавливали, показывали ему на потерю; он поднимал и опять пускался вдогонку за гробом. На углу улицы увязалась с ним вместе провожать гроб какая-то нищая старуха. Телега поворотила наконец за угол и скрылась от глаз моих. Я пошла домой. Я бросилась в страшной тоске на грудь матушки. Я сжимала ее крепко-крепко в руках своих, целовала ее и навзрыд плакала, боязливо прижимаясь к ней, как бы стараясь удержать в своих объятиях последнего друга моего и не отдавать его смерти... Но смерть уже стояла над бедной матушкой! . . . . . .
June 11 · Июня 11
How I thank you for our walk to the Islands yesterday, Makar Alexievitch! How fresh and pleasant, how full of verdure, was everything! And I had not seen anything green for such a long time! During my illness I used to think that I should never get better, that I was certainly going to die. Judge, then, how I felt yesterday! True, I may have seemed to you a little sad, and you must not be angry with me for that. Happy and light-hearted though I was, there were moments, even at the height of my felicity, when, for some unknown reason, depression came sweeping over my soul. I kept weeping about trifles, yet could not say why I was grieved. The truth is that I am unwell—so much so, that I look at everything from the gloomy point of view. The pale, clear sky, the setting sun, the evening stillness—ah, somehow I felt disposed to grieve and feel hurt at these things; my heart seemed to be over-charged, and to be calling for tears to relieve it. But why should I write this to you? It is difficult for my heart to express itself; still more difficult for it to forego self-expression. Yet possibly you may understand me. Tears and laughter!... How good you are, Makar Alexievitch! Yesterday you looked into my eyes as though you could read in them all that I was feeling—as though you were rejoicing at my happiness. Whether it were a group of shrubs or an alleyway or a vista of water that we were passing, you would halt before me, and stand gazing at my face as though you were showing me possessions of your own. It told me how kind is your nature, and I love you for it. Today I am again unwell, for yesterday I wetted my feet, and took a chill. Thedora also is unwell; both of us are ailing. Do not forget me. Come and see me as often as you can.—Your own, BARBARA ALEXIEVNA.
Как я благодарна вам за вчерашнюю прогулку на острова, Макар Алексеевич! Как там свежо, хорошо, какая гам зелень! Я так давно не видала зелени; когда я была больна, мне всё казалось, что я умереть должна и что умру непременно; судите же, что я должна была вчера ощущать, как чувствовать! Вы не сердитесь на меня за то, что я была вчера такая грустная; мне было очень хорошо, очень легко, но в самые лучшие минуты мои мне всегда отчего-то грустно. А что я плакала, так это пустяки; я и сама не знаю, отчего я всё плачу. Я больно, раздражительно чувствую; впечатления мои болезненны. Безоблачное, бледное небо, закат солнца, вечернее затишье — всё это, — я уж не знаю, — но я как-то настроена была вчера принимать все впечатления тяжело и мучительно, так что сердце переполнялось и душа просила слез. Но зачем я вам всё это пишу? Всё это трудно сердцу сказывается, а пересказывать еще труднее. Но вы меня, может быть, и поймете. II грусть и смех! Какой вы, право, добрый, Макар Алексеевич! Вчера вы так и смотрели мне в глаза, чтоб прочитать в них то, что я чувствую, и восхищались восторгом моим. Кусточек ли, аллея, полоса воды — уж вы тут; так и стоите передо мной, охорашиваясь, и всё в глаза мне заглядываете, точно вы мне свои владения показывали. Это доказывает, что у вас доброе сердце, Макар Алексеевич. За это-то я вас и люблю. Ну, прощайте. Я сегодня опять больна; вчера я ноги промочила и оттого простудилась; Федора тоже чем-то больна, так что мы обе теперь хворые. Не забывайте меня, заходите почаще. Ваша В. Д.