BELOVED BARBARA—MY JEWEL, MY PRICELESS ONE,—You are now almost en route, you are now just about to depart! Would that they had torn my heart out of my breast rather than have taken you away from me! How could you allow it? You weep, yet you go! And only this moment I have received from you a letter stained with your tears! It must be that you are departing unwillingly; it must be that you are being abducted against your will; it must be that you are sorry for me; it must be that—that you LOVE me!... Yet how will it fare with you now? Your heart will soon have become chilled and sick and depressed. Grief will soon have sucked away its life; grief will soon have rent it in twain! Yes, you will die where you be, and be laid to rest in the cold, moist earth where there is no one to bewail you. Monsieur Bwikov will only be hunting hares!... Ah, my darling, my darling! WHY did you come to this decision? How could you bring yourself to take such a step? What have you done, have you done, have you done? Soon they will be carrying you away to the tomb; soon your beauty will have become defiled, my angel. Ah, dearest one, you are as weak as a feather. And where have I been all this time? What have I been thinking of? I have treated you merely as a forward child whose head was aching. Fool that I was, I neither saw nor understood. I have behaved as though, right or wrong, the matter was in no way my concern. Yes, I have been running about after fripperies!... Ah, but I WILL leave my bed. Tomorrow I WILL rise sound and well, and be once more myself.... Dearest, I could throw myself under the wheels of a passing vehicle rather than that you should go like this. By what right is it being done?... I will go with you; I will run behind your carriage if you will not take me—yes, I will run, and run so long as the power is in me, and until my breath shall have failed. Do you know whither you are going? Perhaps you will not know, and will have to ask me? Before you there lie the Steppes, my darling—only the Steppes, the naked Steppes, the Steppes that are as bare as the palm of my hand. THERE there live only heartless old women and rude peasants and drunkards. THERE the trees have already shed their leaves. THERE there abide but rain and cold. Why should you go thither? True, Monsieur Bwikov will have his diversions in that country—he will be able to hunt the hare; but what of yourself? Do you wish to become a mere estate lady? Nay; look at yourself, my seraph of heaven. Are you in any way fitted for such a role? How could you play it? To whom should I write letters? To whom should I send these missives? Whom should I call “my darling”? To whom should I apply that name of endearment? Where, too, could I find you? When you are gone, Barbara, I shall die—for certain I shall die, for my heart cannot bear this misery. I love you as I love the light of God; I love you as my own daughter; to you I have devoted my love in its entirety; only for you have I lived at all; only because you were near me have I worked and copied manuscripts and committed my views to paper under the guise of friendly letters. Perhaps you did not know all this, but it has been so. How, then, my beloved, could you bring yourself to leave me? Nay, you MUST not go—it is impossible, it is sheerly, it is utterly, impossible. The rain will fall upon you, and you are weak, and will catch cold. The floods will stop your carriage. No sooner will it have passed the city barriers than it will break down, purposely break down. Here, in St. Petersburg, they are bad builders of carriages. Yes, I know well these carriage-builders. They are jerry-builders who can fashion a toy, but nothing that is durable. Yes, I swear they can make nothing that is durable.... All that I can do is to go upon my knees before Monsieur Bwikov, and to tell him all, to tell him all. Do you also tell him all, dearest, and reason with him. Tell him that you MUST remain here, and must not go. Ah, why did he not marry that merchant’s daughter in Moscow? Let him go and marry her now. She would suit him far better and for reasons which I well know. Then I could keep you. For what is he to you, this Monsieur Bwikov? Why has he suddenly become so dear to your heart? Is it because he can buy you gewgaws? What are THEY? What use are THEY? They are so much rubbish. One should consider human life rather than mere finery. Nevertheless, as soon as I have received my next instalment of salary I mean to buy you a new cloak. I mean to buy it at a shop with which I am acquainted. Only, you must wait until my next installment is due, my angel of a Barbara. Ah, God, my God! To think that you are going away into the Steppes with Monsieur Bwikov— that you are going away never to return!... Nay, nay, but you SHALL write to me. You SHALL write me a letter as soon as you have started, even if it be your last letter of all, my dearest. Yet will it be your last letter? How has it come about so suddenly, so irrevocably, that this letter should be your last? Nay, nay; I will write, and you shall write—yes, NOW, when at length I am beginning to improve my style. Style? I do not know what I am writing. I never do know what I am writing. I could not possibly know, for I never read over what I have written, nor correct its orthography. At the present moment, I am writing merely for the sake of writing, and to put as much as possible into this last letter of mine.... Ah, dearest, my pet, my own darling!...
Маточка, Варенька, голубчик мой, бесценная моя! Вас увозят, вы едете! Да теперь лучше бы сердце они из груди моей вырвали, чем вас у меня! Как же вы это! Вот вы плачете, и вы едете?! Вот я от вас письмецо сейчас получил, всё слезами закапанное. Стало быть, вам не хочется ехать; стало быть, вас насильно увозят, стало быть, вам жаль меня, стало быть, вы меня любите! Да как же, с кем же вы теперь будете? Там вашему сердечку будет грустно, тошно и холодно. Тоска его высосет, грусть его пополам разорвет. Вы там умрете, вас там в сыру землю положат; об вас и поплакать будет некому там! Господин Быков будет всё зайцев травить... Ах, маточка, маточка! на что же вы это решились, как же вы на такую меру решиться могли? Что вы сделали, что вы сделали, что вы над собой сделали! Ведь вас там в гроб сведут; они заморят вас там, ангельчик. Ведь вы, маточка, как перышко слабенькие! И я-то где был? Чего я тут, дурак, глазел! Вижу, дитя блажит, у дитяти просто головка болит! Чем бы тут попросту — так нет же, дурак дураком, и не думаю ничего, и не вижу ничего, как будто и прав, как будто и дело до меня не касается; и еще за фальбалой бегал!.. Нет, я, Варенька, встану; я к завтрашнему дню, может быть, выздоровлю, так вот я и встану!.. Я, маточка, под колеса брошусь; я вас не пущу уезжать! Да нет, что же это в самом деле такое? По какому праву всё это делается? Я с вами уеду; я за каретой вашей побегу, если меня не возьмете, и буду бежать что есть мочи, покамест дух из меня выйдет. Да вы знаете ли только, что там такое, куда вы едете-то, маточка? Вы, может быть, этого не знаете, так меня спросите! Там степь, родная моя, там степь, голая степь; вот как моя ладонь голая! Там ходит баба бесчувственная да мужик необразованный, пьяница ходит. Там теперь листья с дерев осыпались, там дожди, там холодно, — а вы туда едете! Ну, господину Быкову там есть занятие: он там будет с зайцами; а вы что? Вы помещицей хотите быть, маточка? Но, херувимчик вы мой! Вы поглядите-ка на себя, похожи ли вы на помещицу?.. Да как же может быть такое, Варенька! К кому же я письма буду писать, маточка? Да! вот вы возьмите-ка в соображение, маточка, — дескать, к кому же он письма будет писать? Кого же я маточкой называть буду; именем-то любезным таким кого называть буду? Где мне вас найти потом, ангельчик мой? Я умру, Варенька, непременно умру; не перенесет мое сердце такого несчастия! Я вас, как свет господень, любил, как дочку родную любил, я всё в вас любил, маточка, родная моя! и сам для вас только и жил одних! Я и работал, и бумаги писал, и ходил, и гулял, и наблюдения мои бумаге передавал в виде дружеских писем, всё оттого, что вы, маточка, здесь, напротив, поблизости жили. Вы, может быть, этого и не знали, а это всё было именно так! Да, послушайте, маточка, вы рассудите, голубчик мой миленький, как же это может быть, чтобы вы от нас уехали? Родная моя, ведь вам ехать нельзя, невозможно; просто решительно никакой возможности нет! Ведь вот дождь идет, а вы слабенькие, вы простудитесь. Ваша карета промокнет; она непременно промокнет. Она, только что вы за заставу выедете, и сломается; нарочно сломается. Ведь здесь в Петербурге прескверно кареты делают! Я и каретников этих всех знаю; они только чтоб фасончик, игрушечку там какую-нибудь смастерить, а непрочно! присягну, что непрочно делают! Я, маточка, на колени перед господином Быковым брошусь; я ему докажу, всё докажу! И вы, маточка, докажите; резоном докажите ему! Скажите, что вы остаетесь и что вы не можете ехать!.. Ах, зачем это он в Москве на купчихе не женился? Уж пусть бы он там на ней-то женился! Ему купчиха лучше, ему она гораздо лучше бы шла; уж это я знаю почему! А я бы вас здесь у себя держал. Да что он вам-то, маточка, Быков-то? Чем он для вас вдруг мил сделался? Вы, может быть, оттого, что он нам фальбалу-то всё закупает, вы, может быть, от этого! Да ведь что же фальбала? зачем фальбала? Ведь она, маточка, вздор! Тут речь идет о жизни человеческой, а ведь она, маточка, тряпка — фальбала; она, маточка, фальбала-то — тряпица. Да я вот вам сам, вот только что жалованье получу, фальбалы накуплю; я вам ее накуплю, маточка; у меня там вот и магазинчик знакомый есть; вот только жалованья дайте дождаться мне, херувимчик мой, Варенька! Ах, господи, господи! Так вы это непременно в степь с господином Быковым уезжаете, безвозвратно уезжаете! Ах, маточка!.. Нет, вы мне еще напишите, еще мне письмецо напишите обо всем, и когда уедете, так и оттуда письмо напишите. А то ведь, ангел небесный мой, это будет последнее письмо; а ведь никак не может так быть, чтобы письмо это было последнее. Ведь вот как же, так вдруг, именно, непременно последнее! Да нет же, я буду писать, да и вы-то пишите... А то у меня и слог теперь формируется... Ах, родная моя, что слог! Ведь вот я теперь и не знаю, что это я пишу, никак не знаю, ничего не знаю, и не перечитываю, и слогу не выправляю, а пишу только бы писать, только бы вам написать побольше... Голубчик мой, родная моя, маточка вы моя!