September 11 – September 30 · Сентября 11 – Сентября 30

MY DARLING BARBARA ALEXIEVNA,—I implore you not to leave me now that I am once more happy and contented. Disregard what Thedora says, and I will do anything in the world for you. I will behave myself better, even if only out of respect for his Excellency, and guard my every action. Once more we will exchange cheerful letters with one another, and make mutual confidence of our thoughts and joys and sorrows (if so be that we shall know any more sorrows?). Yes, we will live twice as happily and comfortably as of old. Also, we will exchange books.... Angel of my heart, a great change has taken place in my fortunes—a change very much for the better. My landlady has become more accommodating; Theresa has recovered her senses; even Phaldoni springs to do my bidding. Likewise, I have made my peace with Rataziaev. He came to see me of his own accord, the moment that he heard the glad tidings. There can be no doubt that he is a good fellow, that there is no truth in the slanders that one hears of him. For one thing, I have discovered that he never had any intention of putting me and yourself into a book. This he told me himself, and then read to me his latest work. As for his calling me “Lovelace,” he had intended no rudeness or indecency thereby. The term is merely one of foreign derivation, meaning a clever fellow, or, in more literary and elegant language, a gentleman with whom one must reckon. That is all; it was a mere harmless jest, my beloved. Only ignorance made me lose my temper, and I have expressed to him my regret.... How beautiful is the weather today, my little Barbara! True, there was a slight frost in the early morning, as though scattered through a sieve, but it was nothing, and the breeze soon freshened the air. I went out to buy some shoes, and obtained a splendid pair. Then, after a stroll along the Nevski Prospect, I read “The Daily Bee”. This reminds me that I have forgotten to tell you the most important thing of all. It happened like this:

Милая моя Варвара Алексеевна! Умоляю вас, родная моя, не разлучайтесь со мною теперь, теперь, когда я совершенно счастлив и всем доволен. Голубчик мой! Вы Федору не слушайте, а я буду всё, что вам угодно, делать; буду вести себя хорошо, из одного уважения к его превосходительству буду вести себя хорошо и отчетливо; мы опять будем писать друг другу счастливые письма, будем поверять друг другу наши мысли, наши радости, наши заботы, если будут заботы; будем жить вдвоем; согласно и счастливо. Займемся литературою... Ангельчик мой! В моей судьбе всё переменилось, и всё к лучшему переменилось. Хозяйка стала сговорчивее, Тереза умнее, даже сам Фальдони стал какой-то проворный. С Ратазяевым я помирился. Сам, на радостях, пошел к нему. Он, право, добрый малый, маточка, и что про него говорили дурного, то всё это был вздор. Я открыл теперь, что всё это была гнусная клевета. Он вовсе и не думал нас описывать: он мне это сам говорил. Читал мне новое сочинение. А что тогда Ловеласом-то он меня назвал: так это всё не брань или название какое неприличное: он мне объяснил. Это слово в слово с иностранного взято и значит проворный малый, и если покрасивее сказать, политературнее, так значит парень — плохо не клади — вот! а не что-нибудь там такое. Шутка невинная была, ангельчик мой. Я-то, неуч, сдуру и обиделся. Да уж я теперь перед ним извинился... И погода-то такая замечательная сегодня, Варенька, хорошая такая. ПравдБлондыа, утром была небольшая изморось, как будто сквозь сито сеяло. Ничего! Зато воздух стал посвежее немножко. Ходил я покупать сапоги и купил удивительные сапоги. Прошелся по Невскому. «Пчелку» прочел. Да! про главное я и забываю вам рассказать. Видите ли что:

This morning I had a talk with Emelia Ivanovitch and Aksenti Michaelovitch concerning his Excellency. Apparently, I am not the only person to whom he has acted kindly and been charitable, for he is known to the whole world for his goodness of heart. In many quarters his praises are to be heard; in many quarters he has called forth tears of gratitude. Among other things, he undertook the care of an orphaned girl, and married her to an official, the son of a poor widow, and found this man place in a certain chancellory, and in other ways benefited him. Well, dearest, I considered it to be my duty to add my mite by publishing abroad the story of his Excellency’s gracious treatment of myself. Accordingly, I related the whole occurrence to my interlocutors, and concealed not a single detail. In fact, I put my pride into my pocket—though why should I feel ashamed of having been elated by such an occurrence? “Let it only be noised afield,” said I to myself, and it will resound greatly to his Excellency’s credit.—So I expressed myself enthusiastically on the subject and never faltered. On the contrary, I felt proud to have such a story to tell. I referred to every one concerned (except to yourself, of course, dearest)—to my landlady, to Phaldoni, to Rataziaev, to Markov. I even mentioned the matter of my shoes! Some of those standing by laughed—in fact every one present did so, but probably it was my own figure or the incident of my shoes—more particularly the latter—that excited merriment, for I am sure it was not meant ill-naturedly. My hearers may have been young men, or well off; certainly they cannot have been laughing with evil intent at what I had said. Anything against his Excellency CANNOT have been in their thoughts. Eh, Barbara?

Сегодня поутру разговорился я с Емельяном Ивановичем и с Аксентием Михайловичем об его превосходительстве. Да, Варенька, они не с одним мною так обошлись милостиво. Они не одного меня облагодетельствовали и добротою сердца своего всему свету известны. Из многих мест в честь ему хвалы воссылаются и слезы благодарности льются. У них сирота одна воспитывалась. Изволили пристроить ее: выдали за человека известного, за чиновника одного, который по особым поручениям при их же превосходительстве находился. Сына одной вдовы в какую-то канцелярию пристроили и много еще благодеяний разных оказали. Я, маточка, почел за обязанность тут же и мою лепту положить, всем во всеуслышание поступок его превосходительства рассказал; я всё им рассказал и ничего не утаил. Я стыд-то в карман спрятал. Какой тут стыд, что за амбиция такая при таком обстоятельстве! Так-таки вслух — да будут славны дела его превосходительства! Я говорил увлекательно, с жаром говорил и не краснел, напротив, гордился, что пришлось такое рассказывать. Я про всё рассказал (про вас только благоразумно умолчал, маточка), и про хозяйку мою, и про Фальдони, и про Ратазяева, и про сапоги, и про Маркова — всё рассказал. Кое-кто там пересмеивались, да, правда, и все они пересмеивались. Только это в моей фигуре, верно, они что-нибудь смешное нашли или насчет сапогов моих — именно насчет сапогов. А с дурным каким-нибудь намерением они не могли этого сделать. Это так, молодость, или оттого, что они люди богатые, но с дурным, с злым намерением они никак не могли мою речь осмеивать. То есть что-нибудь насчет его превосходительства — этого они никак не могли сделать. Не правда ли, Варенька?

Even now I cannot wholly collect my faculties, so upset am I by recent events.... Have you any fuel to go on with, Barbara? You must not expose yourself to cold. Also, you have depressed my spirits with your fears for the future. Daily I pray to God on your behalf. Ah, HOW I pray to Him!... Likewise, have you any woollen stockings to wear, and warm clothes generally? Mind you, if there is anything you need, you must not hurt an old man’s feelings by failing to apply to him for what you require. The bad times are gone now, and the future is looking bright and fair.

Я всё до сих пор не могу как-то опомниться, маточка. Все эти происшествия так смутили меня! Есть ли у вас дрова? Не простудитесь, Варенька; долго ли простудиться. Ох, маточка моя, вы с вашими грустными мыслями меня убиваете. Я уж бога молю, как молю его за вас, маточка! Например, есть ли у вас шерстяные чулочки, или так, из одежды что-нибудь, потеплее. Смотрите, голубчик мой. Если вам что-нибудь там нужно будет, так уж вы, ради создателя, старика не обижайте. Так-таки прямо и ступайте ко мне. Теперь дурные времена прошли. Насчет меня вы не беспокойтесь. Впереди всё так светло, хорошо!

But what bad times they were, Barbara, even though they be gone, and can no longer matter! As the years pass on we shall gradually recover ourselves. How clearly I remember my youth! In those days I never had a kopeck to spare. Yet, cold and hungry though I was, I was always light-hearted. In the morning I would walk the Nevski Prospect, and meet nice-looking people, and be happy all day. Yes, it was a glorious, a glorious time! It was good to be alive, especially in St. Petersburg. Yet it is but yesterday that I was beseeching God with tears to pardon me my sins during the late sorrowful period—to pardon me my murmurings and evil thoughts and gambling and drunkenness. And you I remembered in my prayers, for you alone have encouraged and comforted me, you alone have given me advice and instruction. I shall never forget that, dearest. Today I gave each one of your letters a kiss.... Goodbye, beloved. I have been told that there is going to be a sale of clothing somewhere in this neighbourhood. Once more goodbye, goodbye, my angel—Yours in heart and soul,

А грустное было время, Варенька! Ну да уж всё равно, прошло! Года пройдут, так и про это время вздохнем. Помню я свои молодые годы. Куда! Копейки иной раз не бывало. Холодно, голодно, а весело, да и только. Утром пройдешься по Невскому, личико встретишь хорошенькое, и на целый день счастлив. Славное, славное было время, маточка! Хорошо жить на свете, Варенька! Особенно в Петербурге. Я со слезами на глазах вчера каялся перед господом богом, чтобы простил мне господь все грехи мои в это грустное время: ропот, либеральные мысли, дебош и азарт. Об вас вспоминал с умилением в молитве. Вы одни, ангельчик, укрепляли меня, вы одни утешали меня, напутствовали советами благими и наставлениями. Я этого, маточка, никогда забыть не могу. Ваши записочки все перецеловал сегодня, голубчик мой! Ну, прощайте, маточка. Говорят, есть где-то здесь недалеко платье продажное. Так вот я немножко наведаюсь. Прощайте же, ангельчик. Прощайте. Вам душевно преданный Макар Девушкин.

MAKAR DIEVUSHKIN. MY DEAREST MAKAR ALEXIEVITCH,—I am in terrible distress. I feel sure that something is about to happen. The matter, my beloved friend, is that Monsieur Bwikov is again in St. Petersburg, for Thedora has met him. He was driving along in a drozhki, but, on meeting Thedora, he ordered the coachman to stop, sprang out, and inquired of her where she was living; but this she would not tell him. Next, he said with a smile that he knew quite well who was living with her (evidently Anna Thedorovna had told him); whereupon Thedora could hold out no longer, but then and there, in the street, railed at and abused him—telling him that he was an immoral man, and the cause of all my misfortunes. To this he replied that a person who did not possess a groat must surely be rather badly off; to which Thedora retorted that I could always either live by the labour of my hands or marry—that it was not so much a question of my losing posts as of my losing my happiness, the ruin of which had led almost to my death. In reply he observed that, though I was still quite young, I seemed to have lost my wits, and that my “virtue appeared to be under a cloud” (I quote his exact words). Both I and Thedora had thought that he does not know where I live; but, last night, just as I had left the house to make a few purchases in the Gostinni Dvor, he appeared at our rooms (evidently he had not wanted to find me at home), and put many questions to Thedora concerning our way of living. Then, after inspecting my work, he wound up with: “Who is this tchinovnik friend of yours?” At the moment you happened to be passing through the courtyard, so Thedora pointed you out, and the man peered at you, and laughed. Thedora next asked him to depart—telling him that I was still ill from grief, and that it would give me great pain to see him there; to which, after a pause, he replied that he had come because he had had nothing better to do. Also, he was for giving Thedora twenty-five roubles, but, of course, she declined them. What does it all mean? Why has he paid this visit? I cannot understand his getting to know about me. I am lost in conjecture. Thedora, however, says that Aksinia, her sister-in-law (who sometimes comes to see her), is acquainted with a laundress named Nastasia, and that this woman has a cousin in the position of watchman to a department of which a certain friend of Anna Thedorovna’s nephew forms one of the staff. Can it be, therefore, that an intrigue has been hatched through THIS channel? But Thedora may be entirely mistaken. We hardly know what to think. What if he should come again? The very thought terrifies me. When Thedora told me of this last night such terror seized upon me that I almost swooned away. What can the man be wanting? At all events, I refuse to know such people. What have they to do with my wretched self? Ah, how I am haunted with anxiety, for every moment I keep thinking that Bwikov is at hand! WHAT will become of me? WHAT MORE has fate in store for me? For Christ’s sake come and see me, Makar Alexievitch! For Christ’s sake come and see me soon!

Милостивый государь, Макар Алексеевич! Я вся в ужасном волнении. Послушайте-ка, что у нас было. Я что-то роковое предчувствую. Вот посудите сами, мой бесценный друг: господин Быков в Петербурге. Федора его встретила. Он ехал, приказал остановить дрожки, подошел сам к Федоре и стал наведываться, где она живет. Та сначала не сказывала. Потом он сказал, усмехаясь, что он знает, кто у ней живет. (Видно, Анна Федоровна всё ему рассказала.) Тогда Федора не вытерпела и тут же на улице стала его упрекать, укорять, сказала ему, что он человек безнравственный, что он причина всех несчастий моих. Он отвечал, что когда гроша нет, так, разумеется, человек несчастлив. Федора сказала ему, что я бы сумела прожить работою, могла бы выйти замуж, а не то так сыскать место какое-нибудь, а что теперь счастие мое навсегда потеряно, что я к тому же больна и скоро умру. На это он заметил, что я еще слишком молода, что у меня еще в голове бродит и что и наши добродетели потускнели (его слова). Мы с Федорой думали, что он не знает нашей квартиры, как вдруг вчера, только что я вышла для закупок в Гостиный двор, он входит к нам в комнату; ему, кажется, не хотелось застать меня дома. Он долго расспрашивал Федору о нашем житье-бытье; всё рассматривал у нас; мою работу смотрел, наконец спросил: «Какой же это чиновник, который с вами знаком?» На ту пору вы чрез двор проходили; Федора ему указала на вас; он взглянул и усмехнулся; Федора упрашивала его уйти, сказала ему, что я и так уже нездорова от огорчений и что видеть его у нас мне будет весьма неприятно. Он промолчал; сказал, что он так приходил, от нечего делать, и хотел дать Федоре двадцать пять рублей; та, разумеется, не взяла. Что бы это значило? Зачем это он приходил к нам? Я понять не могу, откуда он всё про нас знает! Я теряюсь в догадках. Федора говорит, что Аксинья, ее золовка, которая ходит к нам, знакома с прачкой Настасьей, а Настасьин двоюродный брат сторожем в том департаменте, где служит знакомый племянника Анны Федоровны, так вот не переползла ли как-нибудь сплетня? Впрочем, очень может быть, что Федора и ошибается; мы не знаем, что придумать. Неужели он к нам опять придет! Одна мысль эта ужасает меня! Когда Федора рассказала всё это вчера, так я так испугалась, что чуть было в обморок не упала от страха. Чего еще им надобно? Я теперь их знать не хочу! Что им за дело до меня, бедной! Ах! в каком я страхе теперь; так вот и думаю, что войдет сию минуту Быков. Что со мною будет! Что еще мне готовит судьба? Ради Христа, зайдите ко мне теперь же, Макар Алексеевич. Зайдите, ради бога, зайдите. В. Д.

MY BELOVED BARBARA ALEXIEVNA,—Today there took place in this house a most lamentable, a most mysterious, a most unlooked-for occurrence. First of all, let me tell you that poor Gorshkov has been entirely absolved of guilt. The decision has been long in coming, but this morning he went to hear the final resolution read. It was entirely in his favour. Any culpability which had been imputed to him for negligence and irregularity was removed by the resolution. Likewise, he was authorised to recover of the merchant a large sum of money. Thus, he stands entirely justified, and has had his character cleansed from all stain. In short, he could not have wished for a more complete vindication. When he arrived home at three o’clock he was looking as white as a sheet, and his lips were quivering. Yet there was a smile on his face as he embraced his wife and children. In a body the rest of us ran to congratulate him, and he was greatly moved by the act. Bowing to us, he pressed our hands in turn. As he did so I thought, somehow, that he seemed to have grown taller and straighter, and that the pus-drops seemed to have disappeared from his eyelashes. Yet how agitated he was, poor fellow! He could not rest quietly for two minutes together, but kept picking up and then dropping whatsoever came to his hand, and bowing and smiling without intermission, and sitting down and getting up, and again sitting down, and chattering God only knows what about his honour and his good name and his little ones. How he did talk—yes, and weep too! Indeed, few of ourselves could refrain from tears; although Rataziaev remarked (probably to encourage Gorshkov) that honour mattered nothing when one had nothing to eat, and that money was the chief thing in the world, and that for it alone ought God to be thanked. Then he slapped Gorshkov on the shoulder, but I thought that Gorshkov somehow seemed hurt at this. He did not express any open displeasure, but threw Rataziaev a curious look, and removed his hand from his shoulder. ONCE upon a time he would not have acted thus; but characters differ. For example, I myself should have hesitated, at such a season of rejoicing, to seem proud, even though excessive deference and civility at such a moment might have been construed as a lapse both of moral courage and of mental vigour. However, this is none of my business. All that Gorshkov said was: “Yes, money IS a good thing, glory be to God!” In fact, the whole time that we remained in his room he kept repeating to himself: “Glory be to God, glory be to God!” His wife ordered a richer and more delicate meal than usual, and the landlady herself cooked it, for at heart she is not a bad woman. But until the meal was served Gorshkov could not remain still. He kept entering everyone’s room in turn (whether invited thither or not), and, seating himself smilingly upon a chair, would sometimes say something, and sometimes not utter a word, but get up and go out again. In the naval officer’s room he even took a pack of playing-cards into his hand, and was thereupon invited to make a fourth in a game; but after losing a few times, as well as making several blunders in his play, he abandoned the pursuit. “No,” said he, “that is the sort of man that I am—that is all that I am good for,” and departed. Next, encountering myself in the corridor, he took my hands in his, and gazed into my face with a rather curious air. Then he pressed my hands again, and moved away still smiling, smiling, but in an odd, weary sort of manner, much as a corpse might smile. Meanwhile his wife was weeping for joy, and everything in their room was decked in holiday guise. Presently dinner was served, and after they had dined Gorshkov said to his wife: “See now, dearest, I am going to rest a little while;” and with that went to bed. Presently he called his little daughter to his side, and, laying his hand upon the child’s head, lay a long while looking at her. Then he turned to his wife again, and asked her: “What of Petinka? Where is our Petinka?” whereupon his wife crossed herself, and replied: “Why, our Petinka is dead!” “Yes, yes, I know—of course,” said her husband. “Petinka is now in the Kingdom of Heaven.” This showed his wife that her husband was not quite in his right senses—that the recent occurrence had upset him; so she said: “My dearest, you must sleep awhile.” “I will do so,” he replied, “—at once—I am rather—” And he turned over, and lay silent for a time. Then again he turned round and tried to say something, but his wife could not hear what it was. “What do you say?” she inquired, but he made no reply. Then again she waited a few moments until she thought to herself, “He has gone to sleep,” and departed to spend an hour with the landlady. At the end of that hour she returned—only to find that her husband had not yet awoken, but was still lying motionless. “He is sleeping very soundly,” she reflected as she sat down and began to work at something or other. Since then she has told us that when half an hour or so had elapsed she fell into a reverie. What she was thinking of she cannot remember, save that she had forgotten altogether about her husband. Then she awoke with a curious sort of sensation at her heart. The first thing that struck her was the deathlike stillness of the room. Glancing at the bed, she perceived her husband to be lying in the same position as before. Thereupon she approached him, turned the coverlet back, and saw that he was stiff and cold—that he had died suddenly, as though smitten with a stroke. But of what precisely he died God only knows. The affair has so terribly impressed me that even now I cannot fully collect my thoughts. It would scarcely be believed that a human being could die so simply—and he such a poor, needy wretch, this Gorshkov! What a fate, what a fate, to be sure! His wife is plunged in tears and panic-stricken, while his little daughter has run away somewhere to hide herself. In their room, however, all is bustle and confusion, for the doctors are about to make an autopsy on the corpse. But I cannot tell you things for certain; I only know that I am most grieved, most grieved. How sad to think that one never knows what even a day, what even an hour, may bring forth! One seems to die to so little purpose!...—Your own

Маточка, Варвара Алексеевна! Сего числа случилось у нас в квартире донельзя горестное, ничем не объяснимое и неожиданное событие. Наш бедный Горшков (заметить вам нужно, маточка) совершенно оправдался. Решение-то уж давно как вышло, а сегодня он ходил слушать окончательную резолюцию. Дело для него весьма счастливо кончилось. Какая там была вина на нем за нерадение и неосмотрительность — на всё вышло полное отпущение. Присудили выправить в его пользу с купца знатную сумму денег, так что он и обстоятельствами-то сильно поправился, да и честь-то его от пятна избавилась, и всё стало лучше, — одним словом, вышло самое полное исполнение желания. Пришел он сегодня в три часа домой. На нем лица не было, бледный как полотно, губы у него трясутся, а сам улыбается — обнял жену, детей. Мы все гурьбою ходили к нему поздравлять его. Он был весьма растроган нашим поступком, кланялся на все стороны, жал у каждого из нас руку по нескольку раз. Мне даже показалось, что он и вырос-то, и выпрямился-то, и что у него и слезинки-то нет уже в глазах. В волнении был таком, бедный. Двух минут на месте не мог простоять; брал в руки всё, что ему ни попадалось, потом опять бросал, беспрестанно улыбался и кланялся, садился, вставал, опять садился, говорил бог знает что такое — говорит: «Честь моя, честь, доброе имя, дети мои», — и как говорил-то! даже заплакал. Мы тоже большею частию прослезились. Ратазяев, видно, хотел его ободрить и сказал: «Что, батюшка, честь, когда нечего есть; деньги, батюшка, деньги главное; вот за что бога благодарите!» — и тут же его по плечу потрепал. Мне показалось, что Горшков обиделся, то есть не то чтобы прямо неудовольствие высказал, а только посмотрел как-то странно на Ратазяева да руку его с плеча своего снял. А прежде бы этого не было, маточка! Впрочем, различные бывают характеры. Вот я, например, на таких радостях гордецом бы не выказался; ведь чего, родная моя, иногда и поклон лишний и унижение изъявляешь не от чего иного, как от припадка доброты душевной и от излишней мягкости сердца... но, впрочем, не во мне тут и дело! «Да, говорит, и деньги хорошо; слава богу, слава богу!» — и потом всё время, как мы у него были, твердил: «Слава богу, слава богу!..» Жена его заказала обед поделикатнее и пообильнее. Хозяйка наша сама для них стряпала. Хозяйка наша отчасти добрая женщина. А до обеда Горшков на месте не мог усидеть. Заходил ко всем в комнаты, звали ль, не звали его. Так себе войдет, улыбнется, присядет на стул, скажет что-нибудь, а иногда и ничего не скажет — и уйдет. У мичмана даже карты в руки взял; его и усадили играть за четвертого. Он поиграл, поиграл, напутал в игре какого-то вздора, сделал три-четыре хода и бросил играть. «Нет, говорит, ведь я так, я, говорит, это только так», — и ушел от них. Меня встретил в коридоре, взял меня за обе руки, посмотрел мне прямо в глаза, только так чудно; пожал мне руку и отошел, и всё улыбаясь, но как-то тяжело, странно улыбаясь, словно мертвый. Жена его плакала от радости; весело так всё у них было, по-праздничному. Пообедали они скоро. Вот после обеда он и говорит жене: «Послушайте, душенька, вот я немного прилягу», — да и пошел на постель. Подозвал к себе дочку, положил ей на головку руку и долго, долго гладил но головке ребенка. Потом опять оборотился к жене: «А что ж Петенька? Петя наш, говорит, Петенька?..» Жена перекрестилась, да и отвечает, что ведь он же умер. «Да, да, знаю, всё знаю, Петенька теперь в царстве небесном». Жена видит, что он сам не свой, что происшествие-то его потрясло совершенно, и говорит ему: «Вы бы, душенька, заснули». — «Да, хорошо, я сейчас... я немножко», — тут он отвернулся, полежал немного, потом оборотился, хотел сказать что-то. Жена не расслышала, спросила его: «Что, мой друг?» А он не отвечает. Она подождала немножко — ну, думает, уснул, и вышла на часок к хозяйке. Через час времени воротилась — видит, муж еще не проснулся и лежит себе, не шелохнется. Она думала, что спит, села и стала работать что-то. Она рассказывает, что она работала с полчаса и так погрузилась в размышление, что даже не помнит, о чем она думала, говорит только, что она позабыла об муже. Только вдруг она очнулась от какого-то тревожного ощущения, и гробовая тишина в комнате поразила ее прежде всего. Она посмотрела на кровать и видит, что муж лежит всё в одном положении. Она подошла к нему, сдернула одеяло, смотрит — а уж он холодехонек — умер, маточка, умер Горшков, внезапно умер, словно его громом убило! А отчего умер — бог его знает. Меня это так сразило, Варенька, что я до сих пор опомниться не могу. Не верится что-то, чтобы так просто мог умереть человек. Этакой бедняга, горемыка этот Горшков! Ах, судьба-то, судьба какая! Жена в слезах, такая испуганная. Девочка куда-то в угол забилась. У них там суматоха такая идет; следствие медицинское будут делать... уж не могу вам наверно сказать. Только жалко, ох как жалко! Грустно подумать, что этак в самом деле ни дня, ни часа не ведаешь... Погибаешь этак ни за что...

MAKAR DIEVUSHKIN.

Ваш Макар Девушкин.

MY BELOVED BARBARA ALEXIEVNA,—I hasten to let you know that Rataziaev has found me some work to do for a certain writer—the latter having submitted to him a large manuscript. Glory be to God, for this means a large amount of work to do. Yet, though the copy is wanted in haste, the original is so carelessly written that I hardly know how to set about my task. Indeed, certain parts of the manuscript are almost undecipherable. I have agreed to do the work for forty kopecks a sheet. You see therefore (and this is my true reason for writing to you), that we shall soon be receiving money from an extraneous source. Goodbye now, as I must begin upon my labours.—Your sincere friend,

Милостивая государыня, Варвара Алексеевна! Спешу вас уведомить, друг мой, что Ратазяев нашел мне работу у одного сочинителя. Приезжал какой-то к нему, привез к нему такую толстую рукопись — слава богу, много работы. Только уж так неразборчиво писано, что не знаю, как и за дело приняться; требуют поскорее. Что-то всё об таком писано, что как будто и не понимаешь... По сорок копеек с листа уговорились. Я к тому всё это пишу вам, родная моя, что будут теперь посторонние деньги. Ну, а теперь прощайте, маточка. Я уж прямо и за работу. Ваш верный друг Макар Девушкин.

MAKAR DIEVUSHKIN. MY DEAREST MAKAR ALEXIEVITCH,—I have not written to you these three days past for the reason that I have been so worried and alarmed.

Дорогой друг мой, Макар Алексеевич! Я вам уже третий день, мой друг, ничего не писала, а у меня было много, много забот, много тревоги.

Three days ago Bwikov came again to see me. At the time I was alone, for Thedora had gone out somewhere. As soon as I opened the door the sight of him so terrified me that I stood rooted to the spot, and could feel myself turning pale. Entering with his usual loud laugh, he took a chair, and sat down. For a long while I could not collect my thoughts; I just sat where I was, and went on with my work. Soon his smile faded, for my appearance seemed somehow to have struck him. You see, of late I have grown thin, and my eyes and cheeks have fallen in, and my face has become as white as a sheet; so that anyone who knew me a year ago would scarcely recognise me now. After a prolonged inspection, Bwikov seemed to recover his spirits, for he said something to which I duly replied. Then again he laughed. Thus he sat for a whole hour—talking to me the while, and asking me questions about one thing and another. At length, just before he rose to depart, he took me by the hand, and said (to quote his exact words): “Between ourselves, Barbara Alexievna, that kinswoman of yours and my good friend and acquaintance—I refer to Anna Thedorovna—is a very bad woman,” (he also added a grosser term of opprobrium). “First of all she led your cousin astray, and then she ruined yourself. I also have behaved like a villain, but such is the way of the world.” Again he laughed. Next, having remarked that, though not a master of eloquence, he had always considered that obligations of gentility obliged him to have with me a clear and outspoken explanation, he went on to say that he sought my hand in marriage; that he looked upon it as a duty to restore to me my honour; that he could offer me riches; that, after marriage, he would take me to his country seat in the Steppes, where we would hunt hares; that he intended never to visit St. Petersburg again, since everything there was horrible, and he had to entertain a worthless nephew whom he had sworn to disinherit in favour of a legal heir; and, finally, that it was to obtain such a legal heir that he was seeking my hand in marriage. Lastly, he remarked that I seemed to be living in very poor circumstances (which was not surprising, said he, in view of the kennel that I inhabited); that I should die if I remained a month longer in that den; that all lodgings in St. Petersburg were detestable; and that he would be glad to know if I was in want of anything.

Третьего дня был у меня Быков. Я была одна, Федора куда-то ходила. Я отворила ему и так испугалась, когда его увидела, что не могла тронуться с места. Я чувствовала, что я побледнела. Он вошел по своему обыкновению с громким смехом, взял стул и сел. Я долго не могла опомниться, наконец села в угол за работу. Он скоро перестал смеяться. Кажется, мой вид поразил его. Я так похудела в последнее время; щеки и глаза мои ввалились, я была бледна, как платок... действительно, меня трудно узнать тому, кто знал меня год тому назад. Он долго и пристально смотрел на меня, наконец опять развеселился. Сказал что-то такое; я не помню, что отвечала ему, и он опять засмеялся. Он сидел у меня целый час; долго говорил со мной; кой о чем расспрашивал. Наконец, перед прощанием, он взял меня за руку и сказал (я вам пишу от слова и до слова): «Варвара Алексеевна! Между нами сказать, Анна Федоровна, ваша родственница, а моя короткая знакомая и приятельница, преподлая женщина». (Тут он еще назвал ее одним неприличным словом.) «Совратила она и двоюродную вашу сестрицу с пути, и вас погубила. С моей стороны и я в этом случае подлецом оказался, да ведь что, дело житейское». Тут он захохотал что есть мочи. Потом заметил, что он красно говорить не мастер, и что главное, что объяснить было нужно и об чем обязанности благородства повелевали ему не умалчивать, уж он объявил, и что в коротких словах приступает к остальному. Тут он объявил мне, что ищет руки моей, что долгом своим почитает возвратить мне честь, что он богат, что он увезет меня после свадьбы в свою степную деревню, что он хочет там зайцев травить; что он более в Петербург никогда не приедет, потому что в Петербурге гадко, что у него есть здесь в Петербурге, как он сам выразился, негодный племянник, которого он присягнул лишить наследства, и собственно для этого случая, то есть желая иметь законных наследников, ищет руки моей, что это главная причина его сватовства. Потом он заметил, что я весьма бедно живу, что не диво, если я больна, проживая в такой лачуге, предрек мне неминуемую смерть, если я хоть месяц еще так останусь, сказал, что в Петербурге квартиры гадкие и, наконец, что не надо ли мне чего?

So thunderstruck was I with the proposal that I could only burst into tears. These tears he interpreted as a sign of gratitude, for he told me that he had always felt assured of my good sense, cleverness, and sensibility, but that hitherto he had hesitated to take this step until he should have learned precisely how I was getting on. Next he asked me some questions about YOU; saying that he had heard of you as a man of good principle, and that since he was unwilling to remain your debtor, would a sum of five hundred roubles repay you for all you had done for me? To this I replied that your services to myself had been such as could never be requited with money; whereupon, he exclaimed that I was talking rubbish and nonsense; that evidently I was still young enough to read poetry; that romances of this kind were the undoing of young girls, that books only corrupted morality, and that, for his part, he could not abide them. “You ought to live as long as I have done,” he added, “and THEN you will see what men can be.” With that he requested me to give his proposal my favourable consideration—saying that he would not like me to take such an important step unguardedly, since want of thought and impetuosity often spelt ruin to youthful inexperience, but that he hoped to receive an answer in the affirmative. “Otherwise,” said he, “I shall have no choice but to marry a certain merchant’s daughter in Moscow, in order that I may keep my vow to deprive my nephew of the inheritance.”— Then he pressed five hundred roubles into my hand—to buy myself some bonbons, as he phrased it—and wound up by saying that in the country I should grow as fat as a doughnut or a cheese rolled in butter; that at the present moment he was extremely busy; and that, deeply engaged in business though he had been all day, he had snatched the present opportunity of paying me a visit. At length he departed. For a long time I sat plunged in reflection. Great though my distress of mind was, I soon arrived at a decision.... My friend, I am going to marry this man; I have no choice but to accept his proposal. If anyone could save me from this squalor, and restore to me my good name, and avert from me future poverty and want and misfortune, he is the man to do it. What else have I to look for from the future? What more am I to ask of fate? Thedora declares that one need NEVER lose one’s happiness; but what, I ask HER, can be called happiness under such circumstances as mine? At all events I see no other road open, dear friend. I see nothing else to be done. I have worked until I have ruined my health. I cannot go on working forever. Shall I go out into the world? Nay; I am worn to a shadow with grief, and become good for nothing. Sickly by nature, I should merely be a burden upon other folks. Of course this marriage will not bring me paradise, but what else does there remain, my friend—what else does there remain? What other choice is left?

Я так была поражена его предложением, что, сама не знаю отчего, заплакала. Он принял мои слезы за благодарность и сказал мне, что он всегда был уверен, что я добрая, чувствительная и ученая девица, но что он не прежде, впрочем, решился на сию меру, как разузнав со всею подробностию о моем теперешнем поведении. Тут он расспрашивал о вас, сказал, что про всё слышал, что вы благородных правил человек, что он с своей стороны не хочет быть у вас в долгу и что довольно ли вам будет пятьсот рублей за всё, что вы для меня сделали? Когда же я ему объяснила, что вы для меня то сделали, чего никакими деньгами не заплатишь, то он сказал мне, что всё вздор, что всё это романы, что я еще молода и стихи читаю, что романы губят молодых девушек, что книги только нравственность портят и что он терпеть не может никаких книг; советовал прожить его годы и тогда об людях говорить; «тогда, — прибавил он, — и людей узнаете». Потом он сказал, чтобы я поразмыслила хорошенько об его предложениях, что ему весьма будет неприятно, если я такой важный шаг сделаю необдуманно, прибавил, что необдуманность и увлечение губят юность неопытную, но что он чрезвычайно желает с моей стороны благоприятного ответа, что, наконец, в противном случае, он принужден будет жениться в Москве на купчихе, потому что, говорит он, я присягнул негодяя племянника лишить наследства. Он оставил насильно у меня на пяльцах пятьсот рублей, как он сказал, на конфеты; сказал, что в деревне я растолстею, как лепешка, что буду у него как сыр в масле кататься, что у него теперь ужасно много хлопот, что он целый день по делам протаскался и что теперь между делом забежал ко мне. Тут он ушел. Я долго думала, я много передумала, я мучилась, думая, друг мой, наконец я решилась. Друг мой, я выйду за него, я должна согласиться на его предложение. Если кто может избавить меня от моего позора, возвратить мне честное имя, отвратить от меня бедность, лишения и несчастия в будущем, так это единственно он. Чего же мне ожидать от грядущего, чего еще спрашивать у судьбы? Федора говорит, что своего счастия терять не нужно; говорит — что же в таком случае и называется счастием? Я по крайней мере не нахожу другого пути для себя, бесценный друг мой. Что мне делать? Работою я и так всё здоровье испортила; работать постоянно я не могу. В люди идти? — я с тоски исчахну, к тому же я никому не угожу. Я хворая от природы и потому всегда буду бременем на чужих руках. Конечно, я и теперь не в рай иду, но что же мне делать, друг мой, что же мне делать? Из чего выбирать мне?

I had not asked your advice earlier for the reason that I wanted to think the matter over alone. However, the decision which you have just read is unalterable, and I am about to announce it to Bwikov himself, who in any case has pressed me for a speedy reply, owing to the fact (so he says) that his business will not wait nor allow him to remain here longer, and that therefore, no trifle must be allowed to stand in its way. God alone knows whether I shall be happy, but my fate is in His holy, His inscrutable hand, and I have so decided. Bwikov is said to be kind-hearted. He will at least respect me, and perhaps I shall be able to return that respect. What more could be looked for from such a marriage?

Я не просила у вас советов. Я хотела обдумать одна. Решение, которые вы прочли сейчас, неизменно, и я немедленно объявляю его Быкову, который и без того торопит меня окончательным решением. Он сказал, что у него дела не ждут, что ему нужно ехать и что не откладывать же их из-за пустяков. Знает бог, буду ли я счастлива, в его святой, неисповедимой власти судьбы мои, но я решилась. Говорят, что Быков человек добрый; он будет уважать меня; может быть, и я также буду уважать его. Чего же ждать более от нашего брака?

I have now told you all, Makar Alexievitch, and feel sure that you will understand my despondency. Do not, however, try to divert me from my intention, for all your efforts will be in vain. Think for a moment; weigh in your heart for a moment all that has led me to take this step. At first my anguish was extreme, but now I am quieter. What awaits me I know not. What must be must be, and as God may send....

Уведомляю вас обо всем, Макар Алексеевич. Я уверена, вы поймете всю тоску мою. Не отвлекайте меня от моего намерения. Усилия ваши будут тщетны. Взвесьте в своем собственном сердце всё, что принудило меня так поступить. Я очень тревожилась сначала, но теперь я спокойнее. Что впереди, я не знаю. Что будет, то будет; как бог пошлет!..

Bwikov has just arrived, so I am leaving this letter unfinished. Otherwise I had much else to say to you. Bwikov is even now at the door!...

Пришел Быков; я бросаю письмо неоконченным. Много еще хотела сказать вам. Быков уж здесь! В. Д.

MY BELOVED BARBARA ALEXIEVNA,—I hasten to reply to you—I hasten to express to you my extreme astonishment.... In passing, I may mention that yesterday we buried poor Gorshkov.... Yes, Bwikov has acted nobly, and you have no choice but to accept him. All things are in God’s hands. This is so, and must always be so; and the purposes of the Divine Creator are at once good and inscrutable, as also is Fate, which is one with Him.... Thedora will share your happiness—for, of course, you will be happy, and free from want, darling, dearest, sweetest of angels! But why should the matter be so hurried? Oh, of course—Monsieur Bwikov’s business affairs. Only a man who has no affairs to see to can afford to disregard such things. I got a glimpse of Monsieur Bwikov as he was leaving your door. He is a fine-looking man—a very fine-looking man; though that is not the point that I should most have noticed had I been quite myself at the time.... In the future shall we be able to write letters to one another? I keep wondering and wondering what has led you to say all that you have said. To think that just when twenty pages of my copying are completed THIS has happened!... I suppose you will be able to make many purchases now—to buy shoes and dresses and all sorts of things? Do you remember the shops in Gorokhovaia Street of which I used to speak?... But no. You ought not to go out at present—you simply ought not to, and shall not. Presently, you will he able to buy many, many things, and to, keep a carriage. Also, at present the weather is bad. Rain is descending in pailfuls, and it is such a soaking kind of rain that—that you might catch cold from it, my darling, and the chill might go to your heart. Why should your fear of this man lead you to take such risks when all the time I am here to do your bidding? So Thedora declares great happiness to be awaiting you, does she? She is a gossiping old woman, and evidently desires to ruin you. Shall you be at the all-night Mass this evening, dearest? I should like to come and see you there. Yes, Bwikov spoke but the truth when he said that you are a woman of virtue, wit, and good feeling. Yet I think he would do far better to marry the merchant’s daughter. What think YOU about it? Yes, ‘twould be far better for him. As soon as it grows dark tonight I mean to come and sit with you for an hour. Tonight twilight will close in early, so I shall soon be with you. Yes, come what may, I mean to see you for an hour. At present, I suppose, you are expecting Bwikov, but I will come as soon as he has gone. So stay at home until I have arrived, dearest.

Маточка, Варвара Алексеевна! Я, маточка, спешу вам отвечать; я, маточка, спешу вам объявить, что я изумлен. Всё это как-то не того... Вчера мы похоронили Горшкова. Да, это так, Варенька, это так; Быков поступил благородно; только вот, видите ли, родная моя, так вы и соглашаетесь. Конечно, во всем воля божия; это так, это непременно должно быть так, то есть тут воля-то божия непременно должна быть; и промысл творца небесного, конечно, и благ и неисповедим, и судьбы тоже, и они то же самое. Федора тоже в вас участие принимает. Конечно, вы счастливы теперь будете, маточка, в довольстве будете, моя голубочка, ясочка моя, ненаглядная вы моя, ангельчик мой, — только вот, видите ли, Варенька, как же это так скоро?.. Да, дела... у господина Быкова есть дела — конечно, у кого нет дел, и у него тоже они могут случиться... видел я его, как он от вас выходил. Видный, видный мужчина; даже уж и очень видный мужчина. Только всё это как-то не так, дело-то не в том именно, что он видный мужчина, да и я-то теперь как-то сам не свой. Только вот как же мы будем теперь письма-то друг к другу писать? Я-то, я-то как же один останусь? Я, ангельчик мой, всё взвешиваю, всё взвешиваю, как вы писали-то мне там, в сердце-то моем всё это взвешиваю, причины-то эти. Я уже двадцатый лист оканчивал переписывать, а между тем эти происшествия-то нашли! Маточка, ведь вот вы едете, так и закупки-то вам различные сделать нужно, башмачки разные, платьице, а вот у меня, кстати, и магазин есть знакомый в Гороховой; помните, как я вам еще его всё описывал. Да нет же! Как же вы, маточка, что вы! ведь вам нельзя теперь ехать, совершенно невозможно, никак невозможно. Ведь вам нужно покупки большие делать, да и экипаж заводить. К тому же и погода теперь дурная; вы посмотрите-ка, дождь как из ведра льет, и такой мокрый дождь, да еще... еще то, что вам холодно будет, мой ангельчик; сердечку-то вашему будет холодно! Ведь вот вы боитесь чужого человека, а едете. А я-то на кого здесь один останусь? Да вот Федора говорит, что вас счастие ожидает большое... да ведь она баба буйная и меня погубить желает. Пойдете ли вы ко всенощной сегодня, маточка? Я бы вас пошел посмотреть. Оно, правда, маточка, совершенная правда, что вы девица ученая, добродетельная и чувствительная, только пусть уж он лучше женится на купчихе! Как вы думаете, маточка? пусть уж лучше на купчихе-то женится! Я к вам, Варенька вы моя, как смеркнется, так и забегу на часок. Нынче ведь рано смеркается, так я и забегу. Я, маточка, к вам непременно на часочек приду сегодня. Вот вы теперь ждете Быкова, а как он уйдет, так тогда... Вот подождите, маточка, я забегу...

MAKAR DIEVUSHKIN.

Макар Девушкин.

DEAR MAKAR ALEXIEVITCH,—Bwikov has just informed me that I must have at least three dozen linen blouses; so I must go at once and look for sempstresses to make two out of the three dozen, since time presses. Indeed, Monsieur Bwikov is quite angry about the fuss which these fripperies are entailing, seeing that there remain but five days before the wedding, and we are to depart on the following day. He keeps rushing about and declaring that no time ought to be wasted on trifles. I am terribly worried, and scarcely able to stand on my feet. There is so much to do, and, perhaps, so much that were better left undone! Moreover, I have no blond or other lace; so THERE is another item to be purchased, since Bwikov declares that he cannot have his bride look like a cook, but, on the contrary, she must “put the noses of the great ladies out of joint.” That is his expression. I wish, therefore, that you would go to Madame Chiffon’s, in Gorokhovaia Street, and ask her, in the first place, to send me some sempstresses, and, in the second place, to give herself the trouble of coming in person, as I am too ill to go out. Our new flat is very cold, and still in great disorder. Also, Bwikov has an aunt who is at her last gasp through old age, and may die before our departure. He himself, however, declares this to be nothing, and says that she will soon recover. He is not yet living with me, and I have to go running hither and thither to find him. Only Thedora is acting as my servant, together with Bwikov’s valet, who oversees everything, but has been absent for the past three days. Each morning Bwikov goes to business, and loses his temper. Yesterday he even had some trouble with the police because of his thrashing the steward of these buildings... I have no one to send with this letter so I am going to post it... Ah! I had almost forgotten the most important point—which is that I should like you to go and tell Madame Chiffon that I wish the blond lace to be changed in conformity with yesterday’s patterns, if she will be good enough to bring with her a new assortment. Also say that I have altered my mind about the satin, which I wish to be tamboured with crochet-work; also, that tambour is to be used with monograms on the various garments. Do you hear? Tambour, not smooth work. Do not forget that it is to be tambour. Another thing I had almost forgotten, which is that the lappets of the fur cloak must be raised, and the collar bound with lace. Please tell her these things, Makar Alexievitch.—Your friend,

Друг мой, Макар Алексеевич! Господин Быков сказал, что у меня непременно должно быть на три дюжины рубашек голландского полотна. Так нужно как можно скорее приискать белошвеек для двух дюжин, а времени у нас очень мало. Господин Быков сердится, говорит, что с этими тряпками ужасно много возни. Свадьба наша через пять дней, а на другой день после свадьбы мы едем. Господин Быков торопится, говорит, что на вздор много времени не нужно терять. Я измучилась от хлопот и чуть на ногах стою. Дела страшная куча, а, право, лучше, если б этого ничего не было. Да еще: у нас недостает блонд и кружева, так вот нужно бы прикупить, потому что господин Быков говорит, что он не хочет, чтобы жена его как кухарка ходила, и что я непременно должна «утереть нос всем помещицам». Так он сам говорит. Так вот, Макар Алексеевич, адресуйтесь, пожалуйста, к мадам Шифон в Гороховую и попросите, во-первых, прислать к нам белошвеек, а во-вторых, чтоб и сама потрудилась заехать. Я сегодня больна. На новой квартире у нас так холодно и беспорядки ужасные. Тетушка господина Быкова чуть-чуть дышит от старости. Я боюсь, чтобы не умерла до нашего отъезда, но господин Быков говорит, что ничего, очнется. В доме у нас беспорядки ужасные. Господин Быков с нами не живет, так люди все разбегаются, бог знает куда. Случается, что одна Федора нам прислуживает: а камердинер господина Быкова, который смотрит за всем, уже третий день неизвестно где пропадает. Господин Быков заезжает каждое утро, всё сердится и вчера побил приказчика дома, за что имел неприятности с полицией... Не с кем было к вам и письма-то послать. Пишу по городской почте. Да! Чуть было не забыла самого важного. Скажите мадам Шифон, чтобы блонды она непременно переменила, сообразуясь со вчерашним образчиком, и чтобы сама заехала ко мне показать новый выбор. Да скажите еще, что я раздумала насчет канзу; что его нужно вышивать крошью. Да еще: буквы для вензелей на платках вышивать тамбуром; слышите ли? тамбуром, а не гладью. Смотрите же не забудьте, что тамбуром! Вот еще чуть было не забыла! Передайте ей, ради бога, чтобы листики на пелерине шить возвышенно, усики и шины кордонне, а потом обшить воротник кружевом или широкой фальбалой. Пожалуйста, передайте, Макар Алексеевич.

B. D.

Ваша В. Д.

P.S.—I am so ashamed to trouble you with my commissions! This is the third morning that you will have spent in running about for my sake. But what else am I to do? The whole place is in disorder, and I myself am ill. Do not be vexed with me, Makar Alexievitch. I am feeling so depressed! What is going to become of me, dear friend, dear, kind, old Makar Alexievitch? I dread to look forward into the future. Somehow I feel apprehensive; I am living, as it were, in a mist. Yet, for God’s sake, forget none of my commissions. I am so afraid lest you should make a mistake! Remember that everything is to be tambour work, not smooth.

P. S. Мне так совестно, что я всё вас мучаю моими комиссиями. Вот и третьего дня целое утро бегали. Но что делать! У нас в доме нет никакого порядка, а я сама нездорова. Так не досадуйте на меня, Макар Алексеевич. Такая тоска! Ах, что это будет, друг мой, милый мой, добрый мой Макар Алексеевич! Я и заглянуть боюсь в мое будущее. Я всё что-то предчувствую и точно в чаду в каком-то живу. P. S. Ради бога, мой друг, не позабудьте чего-нибудь из того, что я вам теперь говорила. Я всё боюсь, чтобы вы как-нибудь не ошиблись. Помните же, тамбуром, а не гладью. В. Д.

MY BELOVED BARBARA ALEXIEVNA,—I have carefully fulfilled your commissions. Madame Chiffon informs me that she herself had thought of using tambour work as being more suitable (though I did not quite take in all she said). Also, she has informed me that, since you have given certain directions in writing, she has followed them (though again I do not clearly remember all that she said—I only remember that she said a very great deal, for she is a most tiresome old woman). These observations she will soon be repeating to you in person. For myself, I feel absolutely exhausted, and have not been to the office today... Do not despair about the future, dearest. To save you trouble I would visit every shop in St. Petersburg. You write that you dare not look forward into the future. But by tonight, at seven o’clock, you will have learned all, for Madame Chiffon will have arrived in person to see you. Hope on, and everything will order itself for the best. Of course, I am referring only to these accursed gewgaws, to these frills and fripperies! Ah me, ah me, how glad I shall be to see you, my angel! Yes, how glad I shall be! Twice already today I have passed the gates of your abode. Unfortunately, this Bwikov is a man of such choler that—Well, things are as they are.

Милостивая государыня, Варвара Алексеевна! Комиссии ваши все исполнил рачительно. Мадам Шифон говорит, что она уже сама думала обшивать тамбуром; что это приличнее, что ли, уж не знаю, в толк не взял хорошенько. Да еще, вы там фальбалу написали, так она и про фальбалу говорила. Только я, маточка, и позабыл, что она мне про фальбалу говорила. Только помню, очень много говорила; такая скверная баба! Что бишь такое? Да вот она вам сама всё расскажет. Я, маточка моя, совсем замотался. Сегодня я и в должность не ходил. Только вы-то, родная моя, напрасно отчаиваетесь. Для вашего спокойствия я готов все магазины обегать. Вы пишете, что в будущее заглянуть боитесь. Да ведь сегодня в седьмом часу всё узнаете. Мадам Шифон сама к вам приедет. Так вы и не отчаивайтесь; надейтесь, маточка; авось и все-то устроится к лучшему — вот. Так того-то, я всё фаль-балу-то проклятую, — эх, мне эта фальбала, фальбала! Я бы к вам забежал, ангельчик, забежал бы, непременно бы забежал; я уж и так к воротам вашего дома раза два подходил. Да всё Быков, то есть, я хочу сказать, что господин Быков всё сердитый такой, так вот оно и не того... Ну, да уж что!

MAKAR DIEVUSHKIN.

Макар Девушкин.

MY DEAREST MAKAR ALEXIEVITCH,—For God’s sake go to the jeweller’s, and tell him that, after all, he need not make the pearl and emerald earrings. Monsieur Bwikov says that they will cost him too much, that they will burn a veritable hole in his pocket. In fact, he has lost his temper again, and declares that he is being robbed. Yesterday he added that, had he but known, but foreseen, these expenses, he would never have married. Also, he says that, as things are, he intends only to have a plain wedding, and then to depart. “You must not look for any dancing or festivity or entertainment of guests, for our gala times are still in the air.” Such were his words. God knows I do not want such things, but none the less Bwikov has forbidden them. I made him no answer on the subject, for he is a man all too easily irritated. What, what is going to become of me?

Милостивый государь, Макар Алексеевич! Ради бога, бегите сейчас к брильянтщику. Скажите ему, что серьги с жемчугом и изумрудами делать не нужно. Господин Быков говорит, что слишком богато, что это кусается. Он сердится; говорит, что ему и так в карман стало и что мы его грабим, а вчера сказал, что если бы вперед знал да ведал про такие расходы, так и не связывался бы. Говорит, что только нас повенчают, так сейчас и уедем, что гостей не будет и чтобы я вертеться и плясать не надеялась, что еще далеко до праздников. Вот он как говорит! А бог видит, нужно ли мне всё это! Сам же господин Быков всё заказывал. Я и отвечать ему ничего не смею: он горячий такой. Что со мной будет!

B. D.

В. Д.

MY BELOVED BARBARA ALEXIEVNA,—All is well as regards the jeweller. Unfortunately, I have also to say that I myself have fallen ill, and cannot rise from bed. Just when so many things need to be done, I have gone and caught a chill, the devil take it! Also I have to tell you that, to complete my misfortunes, his Excellency has been pleased to become stricter. Today he railed at and scolded Emelia Ivanovitch until the poor fellow was quite put about. That is the sum of my news. No—there is something else concerning which I should like to write to you, but am afraid to obtrude upon your notice. I am a simple, dull fellow who writes down whatsoever first comes into his head—Your friend,

Голубчик мой, Варвара Алексеевна! Я — то есть брильянтщик говорит — хорошо; а я про себя хотел сначала сказать, что я заболел и встать не могу с постели. Вот теперь, как время пришло хлопотливое, нужное, так и простуды напали, враг их возьми! Тоже уведомляю вас, что к довершению несчастий моих и его превосходительство изволили быть строгими, и на Емельяна Ивановича много сердились и кричали, и под конец совсем измучились, бедненькие. Вот я вас и уведомляю обо всем. Да еще хотел вам написать что-нибудь, только вас утруждать боюсь. Ведь я, маточка, человек глупый, простой, пишу себе что ни попало, так может быть, вы там чего-нибудь и такого — ну, да уж что! Ваш Макар Девушкин.

MAKAR DIEVUSHKIN. MY OWN BARBARA ALEXIEVNA,—Today, dearest, I saw Thedora, who informed me that you are to be married tomorrow, and on the following day to go away—for which purpose Bwikov has ordered a post-chaise.... Well, of the incident of his Excellency, I have already told you. Also I have verified the bill from the shop in Gorokhovaia Street. It is correct, but very long. Why is Monsieur Bwikov so out of humour with you? Nay, but you must be of good cheer, my darling. I am so, and shall always be so, so long as you are happy. I should have come to the church tomorrow, but, alas, shall be prevented from doing so by the pain in my loins. Also, I would have written an account of the ceremony, but that there will be no one to report to me the details.... Yes, you have been a very good friend to Thedora, dearest. You have acted kindly, very kindly, towards her. For every such deed God will bless you. Good deeds never go unrewarded, nor does virtue ever fail to win the crown of divine justice, be it early or be it late. Much else should I have liked to write to you. Every hour, every minute I could occupy in writing. Indeed I could write to you forever! Only your book, “The Stories of Bielkin”, is left to me. Do not deprive me of it, I pray you, but suffer me to keep it. It is not so much because I wish to read the book for its own sake, as because winter is coming on, when the evenings will be long and dreary, and one will want to read at least SOMETHING. Do you know, I am going to move from my present quarters into your old ones, which I intend to rent from Thedora; for I could never part with that good old woman. Moreover, she is such a splendid worker. Yesterday I inspected your empty room in detail, and inspected your embroidery-frame, with the work still hanging on it. It had been left untouched in its corner. Next, I inspected the work itself, of which there still remained a few remnants, and saw that you had used one of my letters for a spool upon which to wind your thread. Also, on the table I found a scrap of paper which had written on it, “My dearest Makar Alexievitch I hasten to—” that was all. Evidently, someone had interrupted you at an interesting point. Lastly, behind a screen there was your little bed.... Oh darling of darlings!!!... Well, goodbye now, goodbye now, but for God’s sake send me something in answer to this letter!

Варвара Алексеевна, родная моя! Я сегодня Федору видел, голубчик мой. Она говорит, что вас уже завтра венчают, а послезавтра вы едете и что господин Быков уже лошадей нанимает. Насчет его превосходительства я уже уведомлял вас, маточка. Да еще: счеты из магазина я в Гороховой проверил; всё верно, да только очень дорого. Только за что же господин-то Быков на вас сердится? Ну, будьте счастливы, маточка! Я рад; да, я буду рад, если вы будете счастливы. Я бы пришел в церковь, маточка, да не могу, болит поясница. Так вот я всё насчет писем: ведь вот кто же теперь их передавать-то нам будет, маточка? Да! Вы Федору-то облагодетельствовали, родная моя! Это доброе дело вы сделали, друг мой; это вы очень хорошо сделали. Доброе дело! А за каждое доброе дело вас господь благословлять будет. Добрые дела не остаются без награды, и добродетель всегда будет увенчана венцом справедливости божией, рано ли, поздно ли. Маточка! Я бы вам много хотел написать, так, каждый час, каждую минуту всё бы писал, всё бы писал! У меня еще ваша книжка осталась одна, «Белкина повести», так вы ее, знаете, маточка, не берите ее у меня, подарите ее мне, мой голубчик. Это не потому, что уж мне так ее читать хочется. Но сами вы знаете, маточка, подходит зима; вечера будут длинные; грустно будет, так вот бы и почитать. Я, маточка, перееду с моей квартиры на вашу старую и буду нанимать у Федоры. Я с этой честной женщиной теперь ни за что не расстанусь; к тому же она такая работящая. Я вашу квартиру опустевшую вчера подробно осматривал. Там, как были ваши пялечки, а на них шитье, так они и остались нетронутые: в углу стоят. Я ваше шитье рассматривал. Остались еще тут лоскуточки разные. На одно письмецо мое вы ниточки начали было наматывать. В столике нашел бумажки листочек, а на бумажке написано: «Милостивый государь, Макар Алексеевич, спешу» — и только. Видно, вас кто-нибудь прервал на самом интересном месте. В углу за ширмочками ваша кроватка стоит... Голубчик вы мой!!! Ну, прощайте, прощайте; ради бога, отвечайте мне что-нибудь на это письмецо поскорее.

MAKAR DIEVUSHKIN.

Макар Девушкин.

MY BELOVED MAKAR ALEXIEVITCH,—All is over! The die is cast! What my lot may have in store I know not, but I am submissive to the will of God. Tomorrow, then, we depart. For the last time, I take my leave of you, my friend beyond price, my benefactor, my dear one! Do not grieve for me, but try to live happily. Think of me sometimes, and may the blessing of Almighty God light upon you! For myself, I shall often have you in remembrance, and recall you in my prayers. Thus our time together has come to an end. Little comfort in my new life shall I derive from memories of the past. The more, therefore, shall I cherish the recollection of you, and the dearer will you ever be to my heart. Here, you have been my only friend; here, you alone have loved me. Yes, I have seen all, I have known all—I have throughout known how well you love me. A single smile of mine, a single stroke from my pen, has been able to make you happy.... But now you must forget me.... How lonely you will be! Why should you stay here at all, kind, inestimable, but solitary, friend of mine? To your care I entrust the book, the embroidery frame, and the letter upon which I had begun. When you look upon the few words which the letter contains you will be able mentally to read in thought all that you would have liked further to hear or receive from me—all that I would so gladly have written, but can never now write. Think sometimes of your poor little Barbara who loved you so well. All your letters I have left behind me in the top drawer of Thedora’s chest of drawers... You write that you are ill, but Monsieur Bwikov will not let me leave the house today; so that I can only write to you. Also, I will write again before long. That is a promise. Yet God only knows when I shall be able to do so.... Now we must bid one another forever farewell, my friend, my beloved, my own! Yes, it must be forever! Ah, how at this moment I could embrace you! Goodbye, dear friend—goodbye, goodbye! May you ever rest well and happy! To the end I shall keep you in my prayers. How my heart is aching under its load of sorrow!... Monsieur Bwikov is just calling for me....—Your ever loving

Бесценный друг мой, Макар Алексеевич! Всё совершилось! Выпал мой жребий; не знаю какой, но я воле господа покорна. Завтра мы едем. Прощаюсь с вами в последний раз, бесценный мой, друг мой, благодетель мой, родной мой! Не горюйте обо мне, живите счастливо, помните обо мне, и да снизойдет на вас благословение божие! Я буду вспоминать вас часто в мыслях моих, в молитвах моих. Вот и кончилось это время! Я мало отрадного унесу в новую жизнь из воспоминаний прошедшего; тем драгоценнее будет воспоминание об вас, тем драгоценнее будете вы моему сердцу. Вы единственный друг мой; вы только одни здесь любили меня. Ведь я всё видела, я ведь знала, как вы любили меня! Улыбкой одной моей вы счастливы были, одной строчкой письма моего. Вам нужно будет теперь отвыкать от меня! Как вы одни здесь останетесь! На кого вы здесь останетесь, добрый, бесценный, единственный друг мой! Оставляю вам книжку, пяльцы, начатое письмо; когда будете смотреть на эти начатые строчки, то мыслями читайте дальше всё, что бы хотелось вам услышать или прочесть от меня, всё, что я ни написала бы вам; а чего бы я ни написала теперь! Вспоминайте о бедной вашей Вареньке, которая вас так крепко любила. Все ваши письма остались в комоде у Федоры, в верхнем ящике. Вы пишете, что вы больны, а господин Быков меня сегодня никуда не пускает. Я буду вам писать, друг мой, я обещаюсь, но ведь один бог знает, что может случиться. Итак, простимся теперь навсегда, друг мой, голубчик мой, родной мой, навсегда!.. Ох, как бы я теперь обняла вас! Прощайте, мой друг, прощайте, прощайте. Живите счастливо; будьте здоровы. Моя молитва будет вечно об вас. О! Как мне грустно, как давит всю мою душу. Господин Быков зовет меня. Вас вечно любящая

B.

В.

P.S.—My heart is full! It is full to bursting of tears! Sorrow has me in its grip, and is tearing me to pieces. Goodbye. My God, what grief! Do not, do not forget your poor Barbara!

P. S. Моя душа так полна, так полна теперь слезами... Слезы теснят меня, рвут меня. Прощайте. Боже! как грустно! Помните, помните вашу бедную Вареньку!