September 5 · Сентября 5
MY BELOVED BARBARA,—Today I have undergone a variety of experiences. In the first place, my head has been aching, and towards evening I went out to get a breath of fresh air along the Fontanka Canal. The weather was dull and damp, and even by six o’clock, darkness had begun to set in. True, rain was not actually falling, but only a mist like rain, while the sky was streaked with masses of trailing cloud. Crowds of people were hurrying along Naberezhnaia Street, with faces that looked strange and dejected. There were drunken peasants; snub-nosed old harridans in slippers; bareheaded artisans; cab drivers; every species of beggar; boys; a locksmith’s apprentice in a striped smock, with lean, emaciated features which seemed to have been washed in rancid oil; an ex-soldier who was offering penknives and copper rings for sale; and so on, and so on. It was the hour when one would expect to meet no other folk than these. And what a quantity of boats there were on the canal. It made one wonder how they could all find room there. On every bridge were old women selling damp gingerbread or withered apples, and every woman looked as damp and dirty as her wares. In short, the Fontanka is a saddening spot for a walk, for there is wet granite under one’s feet, and tall, dingy buildings on either side of one, and wet mist below and wet mist above. Yes, all was dark and gloomy there this evening.
Голубчик мой, Варенька! Я сегодня, ангельчик мой, много испытал впечатлений. Во-первых, у меня голова целый день болела. Чтобы как-нибудь освежиться, вышел я походить по Фонтанке. Вечер был такой темный, сырой. В шестом часу уж смеркается, — вот как теперь! Дождя не было, зато был туман, не хуже доброго дождя. По небу ходили длинными, широкими полосами тучи. Народу ходила бездна по набережной, и народ-то как нарочно был с такими страшными, уныние наводящими лицами, пьяные мужики, курносые бабы-чухонки, в сапогах и простоволосые, артельщики, извозчики, наш брат, по какой-нибудь надобности; мальчишки, какой-нибудь слесарский ученик в полосатом халате, испитой, чахлый, с лицом, выкупанным в копченом масле, с замком в руке; солдат отставной, в сажень ростом, — вот какова была публика. Час-то, видно, был такой, что другой публики и быть не могло. Судоходный канал Фонтанка! Барок такая бездна, что не понимаешь, где всё это могло поместиться. На мостах сидят бабы с мокрыми пряниками да с гнилыми яблоками, и всё такие грязные, мокрые бабы. Скучно по Фонтанке гулять! Мокрый гранит под ногами, по бокам дома высокие, черные, закоптелые; под ногами туман, над головой тоже туман. Такой грустный, такой темный был вечер сегодня.
By the time I had returned to Gorokhovaia Street darkness had fallen and the lamps had been lit. However, I did not linger long in that particular spot, for Gorokhovaia Street is too noisy a place. But what sumptuous shops and stores it contains! Everything sparkles and glitters, and the windows are full of nothing but bright colours and materials and hats of different shapes. One might think that they were decked merely for display; but no,—people buy these things, and give them to their wives! Yes, it IS a sumptuous place. Hordes of German hucksters are there, as well as quite respectable traders. And the quantities of carriages which pass along the street! One marvels that the pavement can support so many splendid vehicles, with windows like crystal, linings made of silk and velvet, and lacqueys dressed in epaulets and wearing swords! Into some of them I glanced, and saw that they contained ladies of various ages. Perhaps they were princesses and countesses! Probably at that hour such folk would be hastening to balls and other gatherings. In fact, it was interesting to be able to look so closely at a princess or a great lady. They were all very fine. At all events, I had never before seen such persons as I beheld in those carriages.... Then I thought of you. Ah, my own, my darling, it is often that I think of you and feel my heart sink. How is it that YOU are so unfortunate, Barbara? How is it that YOU are so much worse off than other people? In my eyes you are kind-hearted, beautiful, and clever—why, then, has such an evil fate fallen to your lot? How comes it that you are left desolate—you, so good a human being! While to others happiness comes without an invitation at all? Yes, I know—I know it well—that I ought not to say it, for to do so savours of free-thought; but why should that raven, Fate, croak out upon the fortunes of one person while she is yet in her mother’s womb, while another person it permits to go forth in happiness from the home which has reared her? To even an idiot of an Ivanushka such happiness is sometimes granted. “You, you fool Ivanushka,” says Fate, “shall succeed to your grandfather’s money-bags, and eat, drink, and be merry; whereas YOU (such and such another one) shall do no more than lick the dish, since that is all that you are good for.” Yes, I know that it is wrong to hold such opinions, but involuntarily the sin of so doing grows upon one’s soul. Nevertheless, it is you, my darling, who ought to be riding in one of those carriages. Generals would have come seeking your favour, and, instead of being clad in a humble cotton dress, you would have been walking in silken and golden attire. Then you would not have been thin and wan as now, but fresh and plump and rosy-cheeked as a figure on a sugar-cake. Then should I too have been happy—happy if only I could look at your lighted windows from the street, and watch your shadow—happy if only I could think that you were well and happy, my sweet little bird! Yet how are things in reality? Not only have evil folk brought you to ruin, but there comes also an old rascal of a libertine to insult you! Just because he struts about in a frockcoat, and can ogle you through a gold-mounted lorgnette, the brute thinks that everything will fall into his hands—that you are bound to listen to his insulting condescension! Out upon him! But why is this? It is because you are an orphan, it is because you are unprotected, it is because you have no powerful friend to afford you the decent support which is your due. WHAT do such facts matter to a man or to men to whom the insulting of an orphan is an offence allowed? Such fellows are not men at all, but mere vermin, no matter what they think themselves to be. Of that I am certain. Why, an organ-grinder whom I met in Gorokhovaia Street would inspire more respect than they do, for at least he walks about all day, and suffers hunger—at least he looks for a stray, superfluous groat to earn him subsistence, and is, therefore, a true gentleman, in that he supports himself. To beg alms he would be ashamed; and, moreover, he works for the benefit of mankind just as does a factory machine. “So far as in me lies,” says he, “I will give you pleasure.” True, he is a pauper, and nothing but a pauper; but, at least he is an HONOURABLE pauper. Though tired and hungry, he still goes on working—working in his own peculiar fashion, yet still doing honest labour. Yes, many a decent fellow whose labour may be disproportionate to its utility pulls the forelock to no one, and begs his bread of no one. I myself resemble that organ-grinder. That is to say, though not exactly he, I resemble him in this respect, that I work according to my capabilities, and so far as in me lies. More could be asked of no one; nor ought I to be adjudged to do more.
Когда я поворотил в Гороховую, так уж смерклось совсем и газ зажигать стали. Я давненько-таки не был в Гороховой, — не удавалось. Шумная улица! Какие лавки, магазины богатые; всё так и блестит и горит, материя, цветы под стеклами, разные шляпки с лентами. Подумаешь, что это всё так, для красы разложено — так нет же: ведь есть люди, что всё это покупают и своим женам дарят. Богатая улица! Немецких булочников очень много живет в Гороховой; тоже, должно быть, народ весьма достаточный. Сколько карет поминутно ездит; как это всё мостовая выносит! Пышные экипажи такие, стекла, как зеркало, внутри бархат и шелк; лакеи дворянские, в эполетах, при шпаге. Я во все кареты заглядывал, всё дамы сидят, такие разодетые, может быть и княжны и графини. Верно, час был такой, что все на балы и в собрания спешили. Любопытно увидеть княгиню и вообще знатную даму вблизи; должно быть, очень хорошо; я никогда не видал; разве вот так, как теперь, в карету заглянешь. Про вас я тут вспомнил. Ах, голубчик мой, родная моя! как вспомню теперь про вас, так всё сердце изнывает! Отчего вы, Варенька, такая несчастная? Ангельчик мой! да чем же вы-то хуже их всех? Вы у меня добрая, прекрасная, ученая; отчего же вам такая злая судьба выпадает на долю? Отчего это так всё случается, что вот хороший-то человек в запустенье находится, а к другому кому счастие само напрашивается? Знаю, знаю, маточка, что нехорошо это думать, что это вольнодумство; но по искренности, по правде-истине, зачем одному еще во чреве матери прокаркнула счастье ворона-судьба, а другой из воспитательного дома па свет божий выходит? И ведь бывает же так, что счастье-то часто Иванушке-дурачку достается. Ты, дескать, Иванушка-дурачок, ройся в мешках дедовских, пей, ешь, веселись, а ты, такой-сякой, только облизывайся; ты, дескать, на то и годишься, ты, братец, вот какой! Грешно, маточка, оно грешно этак думать, да тут поневоле как-то грех в душу лезет. Ездили бы и вы в карете такой же, родная моя, ясочка. Взгляда благосклонного вашего генералы ловили бы, — не то что наш брат; ходили бы вы не в холстинковом ветхом платьице, а в шелку да в золоте. Были бы вы не худенькие, не чахленькие, как теперь, а как фигурка сахарная, свеженькая, румяная, полная. А уж я бы тогда и тем одним счастлив был, что хоть бы с улицы на вас в ярко освещенные окна взглянул, что хоть бы тень вашу увидал; от одной мысли, что вам там счастливо и весело, птичка вы моя хорошенькая, и я бы повеселел. А теперь что! Мало того, что злые люди вас погубили, какая-нибудь там дрянь, забулдыга вас обижает. Что фрак-то на нем сидит гоголем, что в лорнетку-то золотую он на вас смотрит, бесстыдник, так уж ему всё с рук сходит, так уж и речь его непристойную снисходительно слушать надо! Полно, так ли, голубчики! А отчего же это всё? А оттого, что вы сирота, оттого, что вы беззащитная, оттого, что нет у вас; друга сильного, который бы вам опору пристойную дал. А ведь что это за человек, что это за люди, которым сироту оскорбить нипочем? Это какая-то дрянь, а не люди, просто дрянь; так себе, только числятся, а на деле их нет, и в этом и уверен. Вот они каковы, эти люди! А по-моему, родная моя, вот тот шарманщик, которого я сегодня в Гороховой встретил, скорее к себе почтение внушит, чем они. Он хоть целый день ходит да мается, ждет залежалого, негодного гроша на пропитание, да зато он сам себе господин, сам себя кормит. Он милостыни просить не хочет; зато он для удовольствия людского трудится, как заведенная машина, -вот, дескать, чем могу, принесу удовольствие. Нищий, нищий он, правда, всё тот же нищий; но зато благородный нищий; он устал, он прозяб, но всё трудится, хоть по-своему, а все-таки трудится. И много есть честных людей, маточка, которые хоть немного зарабатывают по мере и полезности труда своего, но никому не кланяются, ни у кого хлеба не просят. Вот и я точно так же, как и этот шарманщик, то есть я не то, вовсе не так, как он, но в своем смысле, в благородном-то, в дворянском-то отношении точно так же, как и он, по мере сил тружусь, чем могу, дескать. Большего нет от меня; ну, да на нет и суда нет.
Apropos of the organ-grinder, I may tell you, dearest, that today I experienced a double misfortune. As I was looking at the grinder, certain thoughts entered my head and I stood wrapped in a reverie. Some cabmen also had halted at the spot, as well as a young girl, with a yet smaller girl who was dressed in rags and tatters. These people had halted there to listen to the organ-grinder, who was playing in front of some one’s windows. Next, I caught sight of a little urchin of about ten—a boy who would have been good-looking but for the fact that his face was pinched and sickly. Almost barefooted, and clad only in a shirt, he was standing agape to listen to the music—a pitiful childish figure. Nearer to the grinder a few more urchins were dancing, but in the case of this lad his hands and feet looked numbed, and he kept biting the end of his sleeve and shivering. Also, I noticed that in his hands he had a paper of some sort. Presently a gentleman came by, and tossed the grinder a small coin, which fell straight into a box adorned with a representation of a Frenchman and some ladies. The instant he heard the rattle of the coin, the boy started, looked timidly round, and evidently made up his mind that I had thrown the money; whereupon, he ran to me with his little hands all shaking, and said in a tremulous voice as he proffered me his paper: “Pl-please sign this.” I turned over the paper, and saw that there was written on it what is usual under such circumstances. “Kind friends I am a sick mother with three hungry children. Pray help me. Though soon I shall be dead, yet, if you will not forget my little ones in this world, neither will I forget you in the world that is to come.” The thing seemed clear enough; it was a matter of life and death. Yet what was I to give the lad? Well, I gave him nothing. But my heart ached for him. I am certain that, shivering with cold though he was, and perhaps hungry, the poor lad was not lying. No, no, he was not lying. The shameful point is that so many mothers take no care of their children, but send them out, half-clad, into the cold. Perhaps this lad’s mother also was a feckless old woman, and devoid of character? Or perhaps she had no one to work for her, but was forced to sit with her legs crossed—a veritable invalid? Or perhaps she was just an old rogue who was in the habit of sending out pinched and hungry boys to deceive the public? What would such a boy learn from begging letters? His heart would soon be rendered callous, for, as he ran about begging, people would pass him by and give him nothing. Yes, their hearts would be as stone, and their replies rough and harsh. “Away with you!” they would say. “You are seeking but to trick us.” He would hear that from every one, and his heart would grow hard, and he would shiver in vain with the cold, like some poor little fledgling that has fallen out of the nest. His hands and feet would be freezing, and his breath coming with difficulty; until, look you, he would begin to cough, and disease, like an unclean parasite, would worm its way into his breast until death itself had overtaken him—overtaken him in some foetid corner whence there was no chance of escape. Yes, that is what his life would become. There are many such cases. Ah, Barbara, it is hard to hear “For Christ’s sake!” and yet pass the suppliant by and give nothing, or say merely: “May the Lord give unto you!” Of course, SOME supplications mean nothing (for supplications differ greatly in character). Occasionally supplications are long, drawn-out and drawling, stereotyped and mechanical—they are purely begging supplications. Requests of this kind it is less hard to refuse, for they are purely professional and of long standing. “The beggar is overdoing it,” one thinks to oneself. “He knows the trick too well.” But there are other supplications which voice a strange, hoarse, unaccustomed note, like that today when I took the poor boy’s paper. He had been standing by the kerbstone without speaking to anybody—save that at last to myself he said, “For the love of Christ give me a groat!” in a voice so hoarse and broken that I started, and felt a queer sensation in my heart, although I did not give him a groat. Indeed, I had not a groat on me. Rich folk dislike hearing poor people complain of their poverty. “They disturb us,” they say, “and are impertinent as well. Why should poverty be so impertinent? Why should its hungry moans prevent us from sleeping?”
Я к тому про шарманщика этого заговорил, маточка, что случилось мне бедность свою вдвойне испытать сегодня. Остановился я посмотреть на шарманщика. Мысли такие лезли в голову, — так я, чтобы рассеяться, остановился. Стою я, стоят извозчики, девка какая-то, да еще маленькая девочка, вся такая запачканная. Шарманщик расположился перед чьими-то окнами. Замечаю малютку, мальчика, так себе лет десяти; был бы хорошенький, да на вид больной такой, чахленький, в одной рубашонке да еще в чем-то, чуть ли не босой стоит, разиня рот музыку слушает — детский возраст! загляделся, как у немца куклы танцуют, а у самого и руки и ноги окоченели, дрожит да кончик рукава грызет. Примечаю, что в руках у него бумажечка какая-то. Прошел один господин и бросил шарманщику какую-то маленькую монетку; монетка прямо упала в тот ящик с огородочкой, в котором представлен француз, танцующий с дамами. Только что звякнула монетка, встрепенулся мой мальчик, робко осмотрелся кругом да, видно, на меня подумал, что я деньги дал. Подбежал он ко мне, ручонки дрожат у него, голосенок дрожит, протянул он ко мне бумажку и говорит: записка! Развернул я записку — ну что, всё известное: дескать, благодетели мои, мать у детей умирает, трое детей голодают, так вы нам теперь помогите, а вот, как я умру, так за то, что птенцов моих теперь не забыли, на том свете вас, благодетели мои, не забуду. Ну, что тут; дело ясное, дело житейское, а что мне им дать? Ну, и не дал ему ничего. А как было жаль! Мальчик бедненький, посинелый от холода, может быть и голодный, и не врет, ей-ей, не врет; я это дело знаю. Но только то дурно, что зачем эти гадкие матери детей не берегут и полуголых с записками на такой холод посылают. Она, может быть, глупая баба, характера не имеет; да за нее и постараться, может быть, некому, так она и сидит, поджав ноги, может быть, и вправду больная. Ну, да всё обратиться бы, куда следует; а впрочем, может быть, и просто мошенница, нарочно голодного и чахлого ребенка обманывать народ посылает, на болезнь наводит. И чему научится бедный мальчик с этими записками? Только сердце его ожесточается; ходит он, бегает, просит. Ходят люди, да некогда им. Сердца у них каменные; слова их жестокие. «Прочь! убирайся! шалишь!» Вот что слышит он от всех, и ожесточается сердце ребенка, и дрожит напрасно на холоде бедненький, запуганный мальчик, словно птенчик, из разбитого гнездышка выпавший. Зябнут у него руки и ноги; дух занимается. Посмотришь, вот он уж и кашляет; тут недалеко ждать, и болезнь, как гад нечистый, заползет ему в грудь, а там, глядишь, и смерть уж стоит над ним, где-нибудь в смрадном углу, без ухода, без помощи — вот и вся его жизнь! Вот какова она, жизнь-то бывает! Ох, Варенька, мучительно слышать Христа ради, и мимо пройти, и не дать ничего, сказать ему: «Бог подаст». Иное Христа ради еще ничего. (И Христа ради-то разные бывают, маточка.) Иное долгое, протяжное, привычное, заученное, прямо нищенское; этому еще не так мучительно не подать, это долгий нищий, давнишний, по ремеслу нищий, этот привык, думаешь, он переможет и знает, как перемочь. А иное Христа ради непривычное, грубое, страшное, — вот как сегодня, когда я было от мальчика записку взял, тут же у забора какой-то стоял, не у всех и просил, говорит мне: «Дай, барин, грош ради Христа!» — да таким отрывистым, грубым голосом, что я вздрогнул от какого-то страшного чувства, а не дал гроша: не было. А еще люди богатые не любят, чтобы бедняки на худой жребий вслух жаловались, — дескать, они беспокоят, они-де назойливы! Да и всегда бедность назойлива, — спать, что ли, мешают их стоны голодные!
To tell you the truth, my darling, I have written the foregoing not merely to relieve my feelings, but, also, still more, to give you an example of the excellent style in which I can write. You yourself will recognise that my style was formed long ago, but of late such fits of despondency have seized upon me that my style has begun to correspond to my feelings; and though I know that such correspondence gains one little, it at least renders one a certain justice. For not unfrequently it happens that, for some reason or another, one feels abased, and inclined to value oneself at nothing, and to account oneself lower than a dishclout; but this merely arises from the fact that at the time one is feeling harassed and depressed, like the poor boy who today asked of me alms. Let me tell you an allegory, dearest, and do you hearken to it. Often, as I hasten to the office in the morning, I look around me at the city—I watch it awaking, getting out of bed, lighting its fires, cooking its breakfast, and becoming vocal; and at the sight, I begin to feel smaller, as though some one had dealt me a rap on my inquisitive nose. Yes, at such times I slink along with a sense of utter humiliation in my heart. For one would have but to see what is passing within those great, black, grimy houses of the capital, and to penetrate within their walls, for one at once to realise what good reason there is for self- depredation and heart-searching. Of course, you will note that I am speaking figuratively rather than literally. Let us look at what is passing within those houses. In some dingy corner, perhaps, in some damp kennel which is supposed to be a room, an artisan has just awakened from sleep. All night he has dreamt—IF such an insignificant fellow is capable of dreaming?—about the shoes which last night he mechanically cut out. He is a master-shoemaker, you see, and therefore able to think of nothing but his one subject of interest. Nearby are some squalling children and a hungry wife. Nor is he the only man that has to greet the day in this fashion. Indeed, the incident would be nothing—it would not be worth writing about, save for another circumstance. In that same house ANOTHER person—a person of great wealth—may also have been dreaming of shoes; but, of shoes of a very different pattern and fashion (in a manner of speaking, if you understand my metaphor, we are all of us shoemakers). This, again, would be nothing, were it not that the rich person has no one to whisper in his ear: “Why dost thou think of such things? Why dost thou think of thyself alone, and live only for thyself- -thou who art not a shoemaker? THY children are not ailing. THY wife is not hungry. Look around thee. Can’st thou not find a subject more fitting for thy thoughts than thy shoes?” That is what I want to say to you in allegorical language, Barbara. Maybe it savours a little of free- thought, dearest; but, such ideas WILL keep arising in my mind and finding utterance in impetuous speech. Why, therefore, should one not value oneself at a groat as one listens in fear and trembling to the roar and turmoil of the city? Maybe you think that I am exaggerating things—that this is a mere whim of mine, or that I am quoting from a book? No, no, Barbara. You may rest assured that it is not so. Exaggeration I abhor, with whims I have nothing to do, and of quotation I am guiltless.
Признательно вам сказать, родная моя, начал я вам описывать это всё частию, чтоб сердце отвести, а более для того, чтоб вам образец хорошего слогу моих сочинений показать. Потому что вы, верно, сами сознаетесь, маточка, что у меня с недавнего времени слог формируется Но теперь на меня такая тоска нашла, что я сам моим мыслям до глубины души стал сочувствовать, и хотя я сам знаю, маточка, что этим сочувствием не возьмешь, но все-таки некоторым образом справедливость воздашь себе. И подлинно, родная моя, часто самого себя безо всякой причины уничтожаешь, в грош не ставишь и ниже щепки какой-нибудь сортируешь. А если сравнением выразиться, так это, может быть, оттого происходит, что я сам запуган и загнан, как хоть бы и этот бедненький мальчик, что милостыни у меня просил. Теперь я вам, примерно, иносказательно буду говорить, маточка; вот послушайте-ка меня: случается мне, моя родная, рано утром, на службу спеша, заглядеться на город, как он там пробуждается, встает, дымится, кипит, гремит, — тут иногда так перед таким зрелищем умалишься, что как будто бы щелчок какой получил от кого-нибудь по любопытному носу, да и поплетешься тише воды, ниже травы своею дорогою и рукой махнешь! Теперь же разглядите-ка, что в этих черных, закоптелых, больших, капитальных домах делается, вникните в это, и тогда сами рассудите, справедливо ли было без толку сортировать себя и в недостойное смущение входить. Заметьте, Варенька, что я иносказательно говорю, не в прямом смысле. Ну, посмотрим, что там такое в этих домах? Там в каком-нибудь дымном углу, в конуре сырой какой-нибудь, которая, по нужде, за квартиру считается, мастеровой какой-нибудь от сна пробудился; а во сне-то ему, примерно говоря, всю ночь сапоги снились, что вчера он подрезал нечаянно, как будто именно такая дрянь и должна человеку сниться! Ну да ведь он мастеровой, он сапожник: ему простительно всё об одном предмете своем думать. У него там дети пищат и жена голодная; и не одни сапожники встают иногда так, родная моя. Это бы и ничего, и писать бы об этом не стоило, но вот какое выходит тут обстоятельство, маточка: тут же, в этом же доме, этажом выше или ниже, в позлащенных палатах, и богатейшему лицу всё те же сапоги, может быть, ночью снились, то есть на другой манер сапоги, фасона другого, но все-таки сапоги; ибо в смысле-то, здесь мною подразумеваемом, маточка, все мы, родная моя, выходим немного сапожники. И это бы всё ничего, но только то дурно, что нет никого подле этого богатейшего лица, нет человека, который бы шепнул ему на ухо, что «полно, дескать, о таком думать, о себе одном думать, для себя одного жить, ты, дескать, не сапожник, у тебя дети здоровы и жена есть не просит; оглянись кругом, не увидишь ли для забот своих предмета более благородного, чем свои сапоги!» Вот что хотел я сказать вам иносказательно, Варенька. Это, может быть, слишком вольная мысль, родная моя, но эта мысль иногда бывает, иногда приходит и тогда поневоле из сердца горячим словом выбивается. И потому не от чего было в грош себя оценять, испугавшись одного шума и грома! Заключу же тем, маточка, что вы, может быть, подумаете, что я вам клевету говорю, или что это так, хандра на меня нашла, или что я это из книжки какой выписал? Нет, маточка, вы разуверьтесь, — не то: клеветою гнушаюсь, хандра не находила и ни из какой книжки ничего не выписывал, — вот что!
I arrived home today in a melancholy mood. Sitting down to the table, I had warmed myself some tea, and was about to drink a second glass of it, when there entered Gorshkov, the poor lodger. Already, this morning, I had noticed that he was hovering around the other lodgers, and also seeming to want to speak to myself. In passing I may say that his circumstances are infinitely worse than my own; for, only think of it, he has a wife and children! Indeed, if I were he, I do not know what I should do. Well, he entered my room, and bowed to me with the pus standing, as usual, in drops on his eyelashes, his feet shuffling about, and his tongue unable, at first, to articulate a word. I motioned him to a chair (it was a dilapidated enough one, but I had no other), and asked him to have a glass of tea. To this he demurred—for quite a long time he demurred, but at length he accepted the offer. Next, he was for drinking the tea without sugar, and renewed his excuses, but upon the sugar I insisted. After long resistance and many refusals, he DID consent to take some, but only the smallest possible lump; after which, he assured me that his tea was perfectly sweet. To what depths of humility can poverty reduce a man! “Well, what is it, my good sir?” I inquired of him; whereupon he replied: “It is this, Makar Alexievitch. You have once before been my benefactor. Pray again show me the charity of God, and assist my unfortunate family. My wife and children have nothing to eat. To think that a father should have to say this!” I was about to speak again when he interrupted me. “You see,” he continued, “I am afraid of the other lodgers here. That is to say, I am not so much afraid of, as ashamed to address them, for they are a proud, conceited lot of men. Nor would I have troubled even you, my friend and former benefactor, were it not that I know that you yourself have experienced misfortune and are in debt; wherefore, I have ventured to come and make this request of you, in that I know you not only to be kind-hearted, but also to be in need, and for that reason the more likely to sympathise with me in my distress.” To this he added an apology for his awkwardness and presumption. I replied that, glad though I should have been to serve him, I had nothing, absolutely nothing, at my disposal. “Ah, Makar Alexievitch,” he went on, “surely it is not much that I am asking of you? My-my wife and children are starving. C-could you not afford me just a grivennik?” At that my heart contracted, “How these people put me to shame!” thought I. But I had only twenty kopecks left, and upon them I had been counting for meeting my most pressing requirements. “No, good sir, I cannot,” said I. “Well, what you will,” he persisted. “Perhaps ten kopecks?” Well I got out my cash-box, and gave him the twenty. It was a good deed. To think that such poverty should exist! Then I had some further talk with him. “How is it,” I asked him, “that, though you are in such straits, you have hired a room at five roubles?” He replied that though, when he engaged the room six months ago, he paid three months’ rent in advance, his affairs had subsequently turned out badly, and never righted themselves since. You see, Barbara, he was sued at law by a merchant who had defrauded the Treasury in the matter of a contract. When the fraud was discovered the merchant was prosecuted, but the transactions in which he had engaged involved Gorshkov, although the latter had been guilty only of negligence, want of prudence, and culpable indifference to the Treasury’s interests. True, the affair had taken place some years ago, but various obstacles had since combined to thwart Gorshkov. “Of the disgrace put upon me,” said he to me, “I am innocent. True, I to a certain extent disobeyed orders, but never did I commit theft or embezzlement.” Nevertheless the affair lost him his character. He was dismissed the service, and though not adjudged capitally guilty, has been unable since to recover from the merchant a large sum of money which is his by right, as spared to him (Gorshkov) by the legal tribunal. True, the tribunal in question did not altogether believe in Gorshkov, but I do so. The matter is of a nature so complex and crooked that probably a hundred years would be insufficient to unravel it; and, though it has now to a certain extent been cleared up, the merchant still holds the key to the situation. Personally I side with Gorshkov, and am very sorry for him. Though lacking a post of any kind, he still refuses to despair, though his resources are completely exhausted. Yes, it is a tangled affair, and meanwhile he must live, for, unfortunately, another child which has been born to him has entailed upon the family fresh expenses. Also, another of his children recently fell ill and died—which meant yet further expense. Lastly, not only is his wife in bad health, but he himself is suffering from a complaint of long standing. In short, he has had a very great deal to undergo. Yet he declares that daily he expects a favourable issue to his affair—that he has no doubt of it whatever. I am terribly sorry for him, and said what I could to give him comfort, for he is a man who has been much bullied and misled. He had come to me for protection from his troubles, so I did my best to soothe him. Now, goodbye, my darling. May Christ watch over you and preserve your health. Dearest one, even to think of you is like medicine to my ailing soul. Though I suffer for you, I at least suffer gladly.—Your true friend,
Пришел я в грустном расположении духа домой, присел к столу, нагрел себе чайник, да и приготовился стаканчик-другой чайку хлебнуть. Вдруг, смотрю, входит ко мне Горшков, наш бедный постоялец. Я еще утром заметил, что он всё что-то около жильцов шныряет и ко мне хотел подойти. А мимоходом скажу, маточка, что их житье-бытье не в пример моего хуже. Куда! жена, дети! Так что если бы я был Горшков, так уж я не знаю, что бы я на его месте сделал! Ну, так вот, вошел мой Горшков, кланяется, слезинка у него, как и всегда, на ресницах гноится, шаркает ногами, а сам слова не может сказать. Я его посадил на стул, правда на изломанный, да другого не было. Чайку предложил. Он извинялся, долго извинялся, наконец, однако же, взял стакан. Хотел было без сахару пить, начал опять извиняться, когда я стал уверять его, что нужно взять сахару, долго спорил, отказываясь, наконец положил в свой стакан самый маленький кусочек и стал уверять, что чай необыкновенно сладок. Эк, до уничижения какого доводит людей нищета! «Ну, как же, что, батюшка?» — сказал я ему. «Да вот так и так, дескать, благодетель вы мой, Макар Алексеевич, явите милость господню, окажите помощь семейству несчастному; дети и жена, есть нечего; отцу-то, мне-то, говорит, каково!» Я было хотел говорить, да он меня прервал: «Я, дескать, всех боюсь здесь, Макар Алексеевич, то есть не то что боюсь, а так, знаете, совестно; люди-то они всё гордые и кичливые. Я бы, говорит, вас, батюшка и благодетель мой, и утруждать бы не стал: знаю, что у вас самих неприятности были, знаю, что вы многого и не можете дать, но хоть что-нибудь взаймы одолжите; и потому, говорит, просить вас осмелился, что знаю ваше доброе сердце, знаю, что вы сами нуждались, что сами и теперь бедствия испытываете — и что сердце-то ваше потому и чувствует сострадание». Заключил же он, тем, что, дескать, простите мою дерзость и мое неприличие, Макар Алексеевич. Я отвечаю ему, что рад бы душой, да что нет у меня ничего, ровно нет ничего. «Батюшка, Макар Алексеевич, — говорит он мне, — я многого и не прошу, а вот так и так (тут он весь покраснел), жена, говорит, дети, — голодно — хоть гривенничек какой-нибудь». Ну, тут уж мне самому сердце защемило. Куда, думаю, меня перещеголяли! А всего-то у меня и оставалось двадцать копеек, да я на них рассчитывал: хотел завтра на свои крайние нужды истратить. «Нет, голубчик мой, не могу; вот так и так», — говорю. «Батюшка, Макар Алексеевич, хоть что хотите, говорит, хоть десять копеечек». Ну, я ему и вынул из ящика и отдал свои двадцать копеек, маточка, всё доброе дело! Эк, нищета-то! Разговорился я с ним: да как же вы, батюшка, спрашиваю, так зануждались, да еще при таких нуждах комнату в пять рублей серебром нанимаете? Объяснил он мне, что полгода назад нанял и деньги внес вперед за три месяца; да потом обстоятельства такие сошлись, что ни туда ни сюда ему, бедному. Ждал он, что дело его к этому времени кончится. А дело у него неприятное. Он, видите ли, Варенька, за что-то перед судом в ответе находится. Тягается он с купцом каким-то, который сплутовал подрядом с казною; обман открыли, купца под суд, а он в дело-то свое разбойничье и Горшкова запутал, который тут как-то также случился. А по правде-то Горшков виновен только в нерадении, в неосмотрительности и в непростительном упущении из вида казенного интереса. Уж несколько лет дело идет: всё препятствия разные встречаются против Горшкова. «В бесчестии же, на меня взводимом, — говорит мне Горшков, — неповинен, нисколько неповинен, в плутовстве и грабеже неповинен». Дело это его замарало немного; его исключили из службы, и хотя не нашли, что он капитально виновен, но, до совершенного своего оправдания, он до сих пор не может выправить с купца какой-то знатной суммы денег, ему следуемой и перед судом у него оспариваемой. Я ему верю, да суд-то ему на слово не верит; дело-то оно такое, что всё в крючках да в узлах таких, что во сто лет не распутаешь. Чуть немного распутают, а купец еще крючок да еще крючок. Я принимаю сердечное участие в Горшкове, родная моя, соболезную ему. Человек без должности; за ненадежность никуда не принимается; что было запасу, проели; дело запутано, а между тем жить было нужно; а между тем ни с того ни с сего, совершенно некстати, ребенок родился, — ну, вот издержки; сын заболел — издержки, умер — издержки; жена больна; он нездоров застарелой болезнью какой-то: одним словом, пострадал, вполне пострадал. Впрочем, говорит, что ждет на днях благоприятного решения своего дела и что уж в этом теперь и сомнения нет никакого. Жаль, жаль, очень жаль его, маточка! Я его обласкал. Человек-то он затерянный, запутанный; покровительства ищет, так вот я его и обласкал. Ну, прощайте же, маточка, Христос с вами, будьте здоровы. Голубчик вы мой! Как вспомню об вас, так точно лекарство приложу к больной душе моей, и хоть страдаю за вас, но и страдать за вас мне легко. Ваш истинный друг Макар Девушкин.
September 9 · Сентября 9
MAKAR DIEVUSHKIN. MY DEAREST BARBARA ALEXIEVNA,—I am beside myself as I take up my pen, for a most terrible thing has happened. My head is whirling round. Ah, beloved, how am I to tell you about it all? I had never foreseen what has happened. But no—I cannot say that I had NEVER foreseen it, for my mind DID get an inkling of what was coming, through my seeing something very similar to it in a dream.
Матушка, Варвара Алексеевна! Пишу вам вне себя. Я весь взволнован страшным происшествием. Голова моя вертится кругом. Я чувствую, что всё кругом меня вертится. Ах, родная моя, что я расскажу вам теперь! Вот мы и не предчувствовали этого. Нет, я не верю, чтобы я не предчувствовал; я всё это предчувствовал. Всё это заранее слышалось моему сердцу! Я даже намедни во сне что-то видел подобное.
I will tell you the whole story—simply, and as God may put it into my heart. Today I went to the office as usual, and, upon arrival, sat down to write. You must know that I had been engaged on the same sort of work yesterday, and that, while executing it, I had been approached by Timothei Ivanovitch with an urgent request for a particular document. “Makar Alexievitch,” he had said, “pray copy this out for me. Copy it as quickly and as carefully as you can, for it will require to be signed today.” Also let me tell you, dearest, that yesterday I had not been feeling myself, nor able to look at anything. I had been troubled with grave depression—my breast had felt chilled, and my head clouded. All the while I had been thinking of you, my darling. Well, I set to work upon the copying, and executed it cleanly and well, except for the fact that, whether the devil confused my mind, or a mysterious fate so ordained, or the occurrence was simply bound to happen, I left out a whole line of the document, and thus made nonsense of it! The work had been given me too late for signature last night, so it went before his Excellency this morning. I reached the office at my usual hour, and sat down beside Emelia Ivanovitch. Here I may remark that for a long time past I have been feeling twice as shy and diffident as I used to do; I have been finding it impossible to look people in the face. Let only a chair creak, and I become more dead than alive. Today, therefore, I crept humbly to my seat and sat down in such a crouching posture that Efim Akimovitch (the most touchy man in the world) said to me sotto voce: “What on earth makes you sit like that, Makar Alexievitch?” Then he pulled such a grimace that everyone near us rocked with laughter at my expense. I stopped my ears, frowned, and sat without moving, for I found this the best method of putting a stop to such merriment. All at once I heard a bustle and a commotion and the sound of someone running towards us. Did my ears deceive me? It was I who was being summoned in peremptory tones! My heart started to tremble within me, though I could not say why. I only know that never in my life before had it trembled as it did then. Still I clung to my chair—and at that moment was hardly myself at all. The voices were coming nearer and nearer, until they were shouting in my ear: “Dievushkin! Dievushkin! Where is Dievushkin?” Then at length I raised my eyes, and saw before me Evstafi Ivanovitch. He said to me: “Makar Alexievitch, go at once to his Excellency. You have made a mistake in a document.” That was all, but it was enough, was it not? I felt dead and cold as ice—I felt absolutely deprived of the power of sensation; but, I rose from my seat and went whither I had been bidden. Through one room, through two rooms, through three rooms I passed, until I was conducted into his Excellency’s cabinet itself. Of my thoughts at that moment I can give no exact account. I merely saw his Excellency standing before me, with a knot of people around him. I have an idea that I did not salute him—that I forgot to do so. Indeed, so panic-stricken was I, that my teeth were chattering and my knees knocking together. In the first place, I was greatly ashamed of my appearance (a glance into a mirror on the right had frightened me with the reflection of myself that it presented), and, in the second place, I had always been accustomed to comport myself as though no such person as I existed. Probably his Excellency had never before known that I was even alive. Of course, he might have heard, in passing, that there was a man named Dievushkin in his department; but never for a moment had he had any intercourse with me.
Вот что случилось! Расскажу вам без слога, а так, как мне на душу господь положит. Пошел я сегодня в должность. Пришел, сижу, пишу. А нужно вам знать, маточка, что я и вчера писал тоже. Ну, так вот, вчера подходит ко мне Тимофей Иванович и лично изволит наказывать, что — вот, дескать, бумага нужная, спешная. Перепишите, говорит, Макар Алексеевич, почище, поспешно и тщательно: сегодня к подписанию идет. Заметить вам нужно, ангельчик, что вчерашнего дня я был сам не свой, ни на что и глядеть не хотелось; грусть, тоска такая напала! На сердце холодно, на душе темно; в памяти всё вы были, моя бедная ясочка. Ну, вот я принялся переписывать; переписал чисто, хорошо, только уж не знаю, как вам точнее сказать, сам ли нечистый меня попутал, или тайными судьбами какими определено было, или просто так должно было сделаться, — только пропустил я целую строчку; смысл-то вышел господь его знает какой, просто никакого не вышло. С бумагой-то вчера опоздали и подали ее на подписание его превосходительству только сегодня. Я как ни в чем не бывало являюсь сегодня в обычный час и располагаюсь рядком с Емельяном Ивановичем. Нужно вам заметить, родная, что я с недавнего времени стал вдвое более прежнего совеститься и в стыд приходить. Я в последнее время и не глядел ни на кого. Чуть стул заскрипит у кого-нибудь, так уж я и ни жив ни мертв. Вот точно так сегодня, приник, присмирел, ежом сижу, так что Ефим Акимович (такой задирала, какого и на свете до него не было) сказал во всеуслышание: что, дескать, вы, Макар Алексеевич, сидите таким у-у-у? да тут такую гримасу скорчил, что все, кто около него и меня ни были, так и покатились со смеху, и, уж разумеется, на мой счет. И пошли, и пошли! Я и уши прижал и глаза зажмурил, сижу себе, не пошевелюсь. Таков уж обычай мой; они этак скорей отстают. Вдруг слышу шум, беготня, суетня; слышу — не обманываются ли уши мои? зовут меня, требуют меня, зовут Девушкина. Задрожало у меня сердце в груди, и уж сам не знаю, чего я испугался; только знаю то, что я так испугался, как никогда еще в жизни со мной не было. Я прирос к стулу, — и как ни в чем не бывало, точно и не я. Но вот опять начали, ближе и ближе. Вот уж над самым ухом моим: дескать, Девушкина! Девушкина! где Девушкин? Подымаю глаза: передо мною Евстафий Иванович; говорит: «Макар Алексеевич, к его превосходительству, скорее! Беды вы с бумагой наделали!» Только это одно и сказал, да довольно, не правда ли, маточка, довольно сказано было? Я помертвел, оледенел, чувств лишился, иду — ну, да уж просто ни жив ни мертв отправился. Ведут меня через одну комнату, через другую комнату, через третью комнату, в кабинет — предстал! Положительного отчета, об чем я тогда думал, я вам дать не могу. Вижу, стоят его превосходительство, вокруг него все они. Я, кажется, не поклонился; позабыл. Оторопел так, что и губы трясутся и ноги трясутся. Да и было отчего, маточка. Во-первых, совестно; я взглянул направо в зеркало, так просто было отчего с ума сойти от того, что я там увидел. А во-вторых, я всегда делал так, как будто бы меня и на свете не было. Так что едва ли его превосходительство были известны о существовании моем. Может быть, слышали, так, мельком, что есть у них в ведомстве Девушкин, но в кратчайшие сего сношения никогда не входили.
He began angrily: “What is this you have done, sir? Why are you not more careful? The document was wanted in a hurry, and you have gone and spoiled it. What do you think of it?”—the last being addressed to Evstafi Ivanovitch. More I did not hear, except for some flying exclamations of “What negligence and carelessness! How awkward this is!” and so on. I opened my mouth to say something or other; I tried to beg pardon, but could not. To attempt to leave the room, I had not the hardihood. Then there happened something the recollection of which causes the pen to tremble in my hand with shame. A button of mine—the devil take it!—a button of mine that was hanging by a single thread suddenly broke off, and hopped and skipped and rattled and rolled until it had reached the feet of his Excellency himself—this amid a profound general silence! THAT was what came of my intended self-justification and plea for mercy! THAT was the only answer that I had to return to my chief! The sequel I shudder to relate. At once his Excellency’s attention became drawn to my figure and costume. I remembered what I had seen in the mirror, and hastened to pursue the button. Obstinacy of a sort seized upon me, and I did my best to arrest the thing, but it slipped away, and kept turning over and over, so that I could not grasp it, and made a sad spectacle of myself with my awkwardness. Then there came over me a feeling that my last remaining strength was about to leave me, and that all, all was lost—reputation, manhood, everything! In both ears I seemed to hear the voices of Theresa and Phaldoni. At length, however, I grasped the button, and, raising and straightening myself, stood humbly with clasped hands—looking a veritable fool! But no. First of all I tried to attach the button to the ragged threads, and smiled each time that it broke away from them, and smiled again. In the beginning his Excellency had turned away, but now he threw me another glance, and I heard him say to Evstafi Ivanovitch: “What on earth is the matter with the fellow? Look at the figure he cuts! Who to God is he?” Ah, beloved, only to hear that, “Who to God is he?” Truly I had made myself a marked man! In reply to his Excellency Evstafi murmured: “He is no one of any note, though his character is good. Besides, his salary is sufficient as the scale goes.” “Very well, then; but help him out of his difficulties somehow,” said his Excellency. “Give him a trifle of salary in advance.” “It is all forestalled,” was the reply. “He drew it some time ago. But his record is good. There is nothing against him.” At this I felt as though I were in Hell fire. I could actually have died! “Well, well,” said his Excellency, “let him copy out the document a second time. Dievushkin, come here. You are to make another copy of this paper, and to make it as quickly as possible.” With that he turned to some other officials present, issued to them a few orders, and the company dispersed. No sooner had they done so than his Excellency hurriedly pulled out a pocket-book, took thence a note for a hundred roubles, and, with the words, “Take this. It is as much as I can afford. Treat it as you like,” placed the money in my hand! At this, dearest, I started and trembled, for I was moved to my very soul. What next I did I hardly know, except that I know that I seized his Excellency by the hand. But he only grew very red, and then—no, I am not departing by a hair’s- breadth from the truth—it is true—that he took this unworthy hand in his, and shook it! Yes, he took this hand of mine in his, and shook it, as though I had been his equal, as though I had been a general like himself! “Go now,” he said. “This is all that I can do for you. Make no further mistakes, and I will overlook your fault.”
Начали гневно: «Как же это вы, сударь! Чего вы смотрите? нужная бумага, нужно к спеху, а вы ее портите. И как же вы это», — тут его превосходительство обратились к Евстафию Ивановичу. Я только слышу, как до меня звуки слов долетают: «Нераденье! неосмотрительность! Вводите в неприятности!» Я раскрыл было рот для чего-то. Хотел было прощения просить, да не мог, убежать — покуситься не смел, и тут... тут, маточка, такое случилось, что я и теперь едва перо держу от стыда. Моя пуговка — ну ее к бесу — пуговка, что висела у меня на ниточке, — вдруг сорвалась, отскочила, запрыгала (я, видно, задел ее нечаянно), зазвенела, покатилась и прямо, так-таки прямо, проклятая, к стопам его превосходительства, и это посреди всеобщего молчания! Вот и всё было мое оправдание, всё извинение, весь ответ, всё, что я собирался сказать его превосходительству! Последствия были ужасны! Его превосходительство тотчас обратили внимание на фигуру мою и на мой костюм. Я вспомнил, что я видел в зеркале: я бросился ловить пуговку! Нашла на меня дурь! Нагнулся, хочу взять пуговку, — катается, вертится, не могу поймать, словом, и в отношении ловкости отличился. Тут уж я чувствую, что и последние силы меня оставляют, что уж всё, всё потеряно! Вся репутация потеряна, весь человек пропал! А тут в обоих ушах ни с того ни с сего и Тереза, и Фальдони, и пошло перезванивать. Наконец поймал пуговку, приподнялся, вытянулся, да уж, коли дурак, так стоял бы себе смирно, руки по швам! Так нет же: начал пуговку к оторванным ниткам прилаживать, точно оттого она и пристанет; да еще улыбаюсь, да еще улыбаюсь. Его превосходительство отвернулись сначала, потом опять на меня взглянули — слышу, говорят Евстафию Ивановичу: «Как же?.. посмотрите, в каком он виде!.. как он!.. что он!..» Ах, родная моя, что уж тут — как он? Да что он? отличился! Слышу, Евстафий Иванович говорит: «Не замечен, ни в чем не замечен, поведения примерного, жалованья достаточно, по окладу...» — «Ну, облегчить его как-нибудь, — говорит его превосходительство. — Выдать ему вперед...» — «Да забрал, говорят, забрал, вот за столько-то времени вперед забрал. Обстоятельства, верно, такие, а поведения хорошего и не замечен, никогда не замечен». Я, ангельчик мой, горел, я в адском огне горел! Я умирал! «Ну, — говорят его превосходительство громко, — переписать же вновь поскорее; Девушкин, подойдите сюда, перепишите опять вновь без ошибки; да послушайте...» Тут его превосходительство обернулись к прочим, роздали приказания разные, и все разошлись. Только что разошлись они, его превосходительство поспешно вынимают книжник и из него сторублевую. «Вот, — говорят они, — чем могу, считайте, как хотите...» — да и всунул мне в руку. Я, ангел мой, вздрогнул, вся душа моя потряслась; не знаю, что было со мною; я было схватить их ручку хотел. А он-то весь покраснел, мой голубчик, да — вот уж тут ни на волосок от правды не отступаю, родная моя: взял мою руку недостойную, да и потряс ее, так-таки взял да потряс, словно ровне своей, словно такому же, как сам, генералу. «Ступайте, говорит, чем могу... Ошибок не делайте, а теперь грех пополам».
What I think about it is this: I beg of you and of Thedora, and had I any children I should beg of them also, to pray ever to God for his Excellency. I should say to my children: “For your father you need not pray; but for his Excellency, I bid you pray until your lives shall end.” Yes, dear one—I tell you this in all solemnity, so hearken well unto my words—that though, during these cruel days of our adversity, I have nearly died of distress of soul at the sight of you and your poverty, as well as at the sight of myself and my abasement and helplessness, I yet care less for the hundred roubles which his Excellency has given me than for the fact that he was good enough to take the hand of a wretched drunkard in his own and press it. By that act he restored me to myself. By that act he revived my courage, he made life forever sweet to me.... Yes, sure am I that, sinner though I be before the Almighty, my prayers for the happiness and prosperity of his Excellency will yet ascend to the Heavenly Throne!... But, my darling, for the moment I am terribly agitated and distraught. My heart is beating as though it would burst my breast, and all my body seems weak.... I send you forty-five roubles in notes. Another twenty I shall give to my landlady, and the remaining thirty-five I shall keep—twenty for new clothes and fifteen for actual living expenses. But these experiences of the morning have shaken me to the core, and I must rest awhile. It is quiet, very quiet, here. My breath is coming in jerks—deep down in my breast I can hear it sobbing and trembling.... I will come and see you soon, but at the moment my head is aching with these various sensations. God sees all things, my darling, my priceless treasure!—Your steadfast friend,
Теперь, маточка, вот как я решил: вас и Федору прошу, и если бы дети у меня были, то и им бы повелел, чтобы богу молились, то есть вот как: за родного отца не молились бы, а за его превосходительство каждодневно и вечно бы молились! Еще скажу, маточка, и это торжественно говорю — слушайте меня, маточка, хорошенько — клянусь, что как ни погибал я от скорби душевной в лютые дни нашего злополучия, глядя на вас, на ваши бедствия, и на себя, на унижение мое и мою неспособность, несмотря на всё это, клянусь вам, что не так мне сто рублей дороги, как то, что его превосходительство сами мне, соломе, пьянице, руку мою недостойную пожать изволили! Этим они меня самому себе возвратили. Этим поступком они мой дух воскресили, жизнь мне слаще навеки сделали, и я твердо уверен, что я как ни грешен перед всевышним, но молитва о счастии и благополучии его превосходительства дойдет до престола его!.. Маточка! Я теперь в душевном расстройстве ужасном, в волнении ужасном! Мое сердце бьется, хочет из груди выпрыгнуть. И я сам как-то весь как будто ослаб. Посылаю вам сорок пять рублей ассигнациями, двадцать рублей хозяйке даю, у себя тридцать пять оставляю: на двадцать платье поправлю, а пятнадцать оставлю на житье-бытье. Л только теперь все эти впечатления-то утренние потрясли всё существование мое. Я прилягу. Мне, впрочем, покойно, очень покойно. Только душу ломит, и слышно там, в глубине, душа моя дрожит, трепещет, шевелится. Я приду к вам; а теперь я просто хмелен от всех ощущений этих... Бог видит всё, маточка вы моя, голубушка вы моя бесценная!
MAKAR DIEVUSHKIN.
Ваш достойный друг Макар Девушкин.
September 10 · Сентября 10
MY BELOVED MAKAR ALEXIEVITCH,—I am unspeakably rejoiced at your good fortune, and fully appreciate the kindness of your superior. Now, take a rest from your cares. Only do not AGAIN spend money to no advantage. Live as quietly and as frugally as possible, and from today begin always to set aside something, lest misfortune again overtake you. Do not, for God’s sake, worry yourself—Thedora and I will get on somehow. Why have you sent me so much money? I really do not need it—what I had already would have been quite sufficient. True, I shall soon be needing further funds if I am to leave these lodgings, but Thedora is hoping before long to receive repayment of an old debt. Of course, at least TWENTY roubles will have to be set aside for indispensable requirements, but the remainder shall be returned to you. Pray take care of it, Makar Alexievitch. Now, goodbye. May your life continue peacefully, and may you preserve your health and spirits. I would have written to you at greater length had I not felt so terribly weary. Yesterday I never left my bed. I am glad that you have promised to come and see me. Yes, you MUST pay me a visit.
Любезный мой Макар Алексеевич! Я несказанно рада вашему счастию и умею ценить добродетели вашего начальника, друг мой. Итак, теперь вы отдохнете от горя! Но только, ради бога, не тратьте опять денег попусту. Живите тихонько, как можно скромнее, и с этого же дня начинайте всегда хоть что-нибудь откладывать, чтоб несчастия не застали вас опять внезапно. Об нас, ради бога, не беспокойтесь. Мы с Федорой кое-как проживем. К чему вы нам денег столько прислали, Макар Алексеевич? Нам вовсе не нужно. Мы довольны и тем, что у нас есть. Правда, нам скоро понадобятся деньги на переезд с этой квартиры, но Федора надеется получить с кого-то давнишний, старый долг. Оставляю, впрочем, себе двадцать рублей на крайние надобности. Остальные посылаю вам назад. Берегите, пожалуйста, деньги, Макар Алексеевич. Прощайте. Живите теперь покойно, будьте здоровы и веселы. Я писала бы вам более, но чувствую ужасную усталость, вчера я целый день не вставала с постели. Хорошо сделали, что обещались зайти. Навестите меня, пожалуйста, Макар Алексеевич.