At spas—and, probably, all over Europe—hotel landlords and managers are guided in their allotment of rooms to visitors, not so much by the wishes and requirements of those visitors, as by their personal estimate of the same. It may also be said that these landlords and managers seldom make a mistake. To the Grandmother, however, our landlord, for some reason or another, allotted such a sumptuous suite that he fairly overreached himself; for he assigned her a suite consisting of four magnificently appointed rooms, with bathroom, servants’ quarters, a separate room for her maid, and so on. In fact, during the previous week the suite had been occupied by no less a personage than a Grand Duchess: which circumstance was duly explained to the new occupant, as an excuse for raising the price of these apartments. The Grandmother had herself carried—or, rather, wheeled—through each room in turn, in order that she might subject the whole to a close and attentive scrutiny; while the landlord—an elderly, bald-headed man—walked respectfully by her side.
На водах — да, кажется, и во всей Европе — управляющие отелями и обер-кельнеры при отведении квартир посетителям руководствуются не столько требованиями и желаниями их, сколько собственным личным своим на них взглядом; и, надо заметить, редко ошибаются. Но бабушке, уж неизвестно почему, отвели такое богатое помещение, что даже пересолили: четыре великолепно убранные комнаты, с ванной, помещениями для прислуги, особой комнатой для камеристки и прочее, и прочее. Действительно, в этих комнатах неделю тому назад останавливалась какая-то grande duchesse, о чем, конечно, тотчас же и объявлялось новым посетителям, для придания еще большей цены квартире. Бабушку пронесли, или лучше сказать, прокатили по всем комнатам, и она внимательно и строго оглядывала их. Обер-кельнер, уже пожилой человек, с плешивой головой, почтительно сопровождал ее при этом первом осмотре.
What every one took the Grandmother to be I do not know, but it appeared, at least, that she was accounted a person not only of great importance, but also, and still more, of great wealth; and without delay they entered her in the hotel register as “Madame la générale, Princesse de Tarassevitcheva,” although she had never been a princess in her life. Her retinue, her reserved compartment in the train, her pile of unnecessary trunks, portmanteaux, and strong-boxes, all helped to increase her prestige; while her wheeled chair, her sharp tone and voice, her eccentric questions (put with an air of the most overbearing and unbridled imperiousness), her whole figure—upright, rugged, and commanding as it was—completed the general awe in which she was held. As she inspected her new abode she ordered her chair to be stopped at intervals in order that, with finger extended towards some article of furniture, she might ply the respectfully smiling, yet secretly apprehensive, landlord with unexpected questions. She addressed them to him in French, although her pronunciation of the language was so bad that sometimes I had to translate them. For the most part, the landlord’s answers were unsatisfactory, and failed to please her; nor were the questions themselves of a practical nature, but related, generally, to God knows what. For instance, on one occasion she halted before a picture which, a poor copy of a well-known original, had a mythological subject.
Не знаю, за кого они все приняли бабушку, но, кажется, за чрезвычайно важную и, главное, богатейшую особу. В книгу внесли тотчас: «Madame la générale princesse de Tarassevitcheva», хотя бабушка никогда не была княгиней. Своя прислуга, особое помещение в вагоне, бездна ненужных баулов, чемоданов и даже сундуков, прибывших с бабушкой, вероятно, послужили началом престижа; а кресла, резкий тон и голос бабушки, ее эксцентрические вопросы, делаемые с самым не стесняющимся и не терпящим никаких возражений видом, одним словом, вся фигура бабушки — прямая, резкая, повелительная, — довершали всеобщее к ней благоговение. При осмотре бабушка вдруг иногда приказывала останавливать кресла, указывала на какую-нибудь вещь в меблировке и обращалась с неожиданными вопросами к почтительно улыбавшемуся, но уже начинавшему трусить обер-кельнеру. Бабушка предлагала вопросы на французском языке, на котором говорила, впрочем, довольно плохо, так что я обыкновенно переводил. Ответы обер-кельнера большею частию ей не нравились и казались неудовлетворительными. Да и она-то спрашивала всё как будто не об деле, а бог знает о чем. Вдруг, например, остановилась пред картиною — довольно слабой копией с какого-то известного оригинала с мифологическим сюжетом.
“Of whom is this a portrait?” she inquired.
— Чей портрет?
The landlord explained that it was probably that of a countess.
Обер-кельнер объявил, что, вероятно, какой-нибудь графини.
“But how know you that?” the old lady retorted. “You live here, yet you cannot say for certain! And why is the picture there at all? And why do its eyes look so crooked?”
— Как же ты не знаешь? Здесь живешь, а не знаешь. Почему он здесь? Зачем глаза косые?
To all these questions the landlord could return no satisfactory reply, despite his floundering endeavours.
На все эти вопросы обер-кельнер удовлетворительно отвечать не мог и даже потерялся.
“The blockhead!” exclaimed the Grandmother in Russian. Then she proceeded on her way—only to repeat the same story in front of a Saxon statuette which she had sighted from afar, and had commanded, for some reason or another, to be brought to her. Finally, she inquired of the landlord what was the value of the carpet in her bedroom, as well as where the said carpet had been manufactured; but, the landlord could do no more than promise to make inquiries. “What donkeys these people are!” she commented. Next, she turned her attention to the bed.
— Вот болван-то! — отозвалась бабушка по-русски. Ее понесли далее. Та же история повторилась с одной саксонской статуэткой, которую бабушка долго рассматривала и потом велела вынесть, неизвестно за что. Наконец пристала к обер-кельнеру: что стоили ковры в спальне и где их ткут? Обер-кельнер обещал справиться. — Вот ослы-то! — ворчала бабушка и обратила всё свое внимание на кровать.
“What a huge counterpane!” she exclaimed. “Turn it back, please.” The lacqueys did so. “Further yet, further yet,” the old lady cried. “Turn it right back. Also, take off those pillows and bolsters, and lift up the feather bed.” The bed was opened for her inspection.
— Эдакий пышный балдахин! Разверните его. s Постель развернули. — Еще, еще, всё разверните. Снимите подушки, наволочки, подымите перину. Всё перевернули. Бабушка осмотрела внимательно.
“Mercifully it contains no bugs,” she remarked. “Pull off the whole thing, and then put on my own pillows and sheets. The place is too luxurious for an old woman like myself. It is too large for any one person. Alexis Ivanovitch, come and see me whenever you are not teaching your pupils.”
— Хорошо, что у них клопов нет. Всё белье долой! Постлать мое белье и мои подушки. Однако всё это слишком пышно, куда мне, старухе, такую квартиру: одной скучно. Алексей Иванович, ты бывай ко мне чаще, когда детей перестанешь учить.
“After tomorrow I shall no longer be in the General’s service,” I replied, “but merely living in the hotel on my own account.”
— Я со вчерашнего дня не служу более у генерала, — ответил я, — и живу в отеле совершенно сам по себе.
“Why so?”
— Это почему так?
“Because, the other day, there arrived from Berlin a German and his wife—persons of some importance; and, it chanced that, when taking a walk, I spoke to them in German without having properly compassed the Berlin accent.”
— На днях приехал сюда один знатный немецкий барон с баронессой, супругой, из Берлина. Я вчера, на гулянье, заговорил с ним по-немецки, не придерживаясь берлинского произношения.
“Indeed?”
— Ну, так что же?
“Yes: and this action on my part the Baron held to be an insult, and complained about it to the General, who yesterday dismissed me from his employ.”
— Он счел это дерзостью и пожаловался генералу, а генерал вчера же уволил меня в отставку.
“But I suppose you must have threatened that precious Baron, or something of the kind? However, even if you did so, it was a matter of no moment.”
— Да что ж ты обругал, что ли, его, барона-то? (Хоть бы и обругал, так ничего!)
“No, I did not. The Baron was the aggressor by raising his stick at me.”
— О нет. Напротив, барон на меня палку поднял.
Upon that the Grandmother turned sharply to the General. “What? You permitted yourself to treat your tutor thus, you nincompoop, and to dismiss him from his post? You are a blockhead—an utter blockhead! I can see that clearly.”
— И ты, слюняй, позволил так обращаться с своим учителем, — обратилась она вдруг к генералу, — да еще его с места прогнал! Колпаки вы, — все колпаки, как я вижу.
“Do not alarm yourself, my dear mother,” the General replied with a lofty air—an air in which there was also a tinge of familiarity. “I am quite capable of managing my own affairs. Moreover, Alexis Ivanovitch has not given you a true account of the matter.”
— Не беспокойтесь, тетушка, — отвечал генерал с некоторым высокомерно-фамильярным оттенком, — я сам умею вести мои дела. К тому же Алексей Иванович не совсем вам верно передал.
“What did you do next?” The old lady inquired of me.
— А ты так и снес? — обратилась она ко мне.
“I wanted to challenge the Baron to a duel,” I replied as modestly as possible; “but the General protested against my doing so.”
— Я хотел было на дуэль вызвать барона, — отвечал я как можно скромнее и спокойнее, — да генерал воспротивился.
“And why did you so protest?” she inquired of the General. Then she turned to the landlord, and questioned him as to whether he would not have fought a duel, if challenged. “For,” she added, “I can see no difference between you and the Baron; nor can I bear that German visage of yours.” Upon this the landlord bowed and departed, though he could not have understood the Grandmother’s compliment.
— Это зачем ты воспротивился? — опять обратилась бабушка к генералу. (А ты, батюшка, ступай, придешь, когда позовут, — обратилась она тоже и к обер-кельнеру, — нечего разиня-то рот стоять. Терпеть не могу эту харю нюрнбергскую!) — Тот откланялся и вышел, конечно, не поняв комплимента бабушки.
“Pardon me, Madame,” the General continued with a sneer, “but are duels really feasible?”
— Помилуйте, тетушка, разве дуэли возможны? — отвечал с усмешкой генерал.
“Why not? All men are crowing cocks, and that is why they quarrel. You, though, I perceive, are a blockhead—a man who does not even know how to carry his breeding. Lift me up. Potapitch, see to it that you always have two bearers ready. Go and arrange for their hire. But we shall not require more than two, for I shall need only to be carried upstairs. On the level or in the street I can be wheeled along. Go and tell them that, and pay them in advance, so that they may show me some respect. You too, Potapitch, are always to come with me, and you, Alexis Ivanovitch, are to point out to me this Baron as we go along, in order that I may get a squint at the precious ‘Von.’ And where is that roulette played?”
— А почему невозможны? Мужчины все петухи; вот бы и дрались. Колпаки вы все, как я вижу, не умеете отечества своего поддержать. Ну, подымите! Потапыч, распорядись, чтоб всегда были готовы два носильщика, найми и уговорись. Больше двух не надо. Носить приходится только по лестницам, а по гладкому, по улице — катить, так и расскажи; да заплати еще им вперед, почтительнее будут. Ты же сам будь всегда при мне, а ты, Алексей Иванович, мне этого барона покажи на гулянье: какой такой фон-барон, хоть бы поглядеть на него. Ну, где же эта рулетка?
I explained to her that the game was carried on in the salons of the Casino; whereupon there ensued a string of questions as to whether there were many such salons, whether many people played in them, whether those people played a whole day at a time, and whether the game was managed according to fixed rules. At length, I thought it best to say that the most advisable course would be for her to go and see it for herself, since a mere description of it would be a difficult matter.
Я объяснил, что рулетки расположены в воксале, в залах. Затем последовали вопросы: много ли их? много ль играют? целый ли день играют? как устроены? Я отвечал, наконец, что всего лучше осмотреть это собственными глазами, а что так описывать довольно трудно.
“Then take me straight there,” she said, “and do you walk on in front of me, Alexis Ivanovitch.”
— Ну, так и нести прямо туда! Иди вперед, Алексей Иванович!
“What, mother? Before you have so much as rested from your journey?” the General inquired with some solicitude. Also, for some reason which I could not divine, he seemed to be growing nervous; and, indeed, the whole party was evincing signs of confusion, and exchanging glances with one another. Probably they were thinking that it would be a ticklish—even an embarrassing—business to accompany the Grandmother to the Casino, where, very likely, she would perpetrate further eccentricities, and in public too! Yet on their own initiative they had offered to escort her!
— Как, неужели, тетушка, вы даже и не отдохнете с дороги? — заботливо спросил генерал. Он немного как бы засуетился, да и все они как-то замешались и стали переглядываться. Вероятно, им было несколько щекотливо, даже стыдно сопровождать бабушку прямо в воксал, где она, разумеется, могла наделать каких-нибудь эксцентричностей, но уже публично; между тем все они сами вызвались сопровождать ее.
“Why should I rest?” she retorted. “I am not tired, for I have been sitting still these past five days. Let us see what your medicinal springs and waters are like, and where they are situated. What, too, about that, that—what did you call it, Prascovia?—oh, about that mountain top?”
— А чего мне отдыхать? Не устала; и без того пять дней сидела. А потом осмотрим, какие тут ключи и воды целебные и где они. А потом... как этот, — ты сказала, Прасковья, — пуант, что ли?
“Yes, we are going to see it, Grandmamma.”
— Пуант, бабушка.
“Very well. Is there anything else for me to see here?” “Yes! Quite a number of things,” Polina forced herself to say. “Martha, you must come with me as well,” went on the old lady to her maid.
— Ну пуант, так пуант. А еще что здесь есть? — Тут много предметов, бабушка, — затруднилась было Полина. — Ну, сама не знаешь! Марфа, ты тоже со мной пойдешь, — сказала она своей камеристке.
“No, no, mother!” ejaculated the General. “Really she cannot come. They would not admit even Potapitch to the Casino.”
— Но зачем же ей-то, тетушка? — захлопотал вдруг генерал, — и, наконец, это нельзя; и Потапыча вряд ли в самый воксал пустят.
“Rubbish! Because she is my servant, is that a reason for turning her out? Why, she is only a human being like the rest of us; and as she has been travelling for a week she might like to look about her. With whom else could she go out but myself? She would never dare to show her nose in the street alone.”
— Ну, вздор! Что она слуга, так и бросить ее! Тоже ведь живой человек; вот уж неделю по дорогам рыщем, тоже и ей посмотреть хочется. С кем же ей, кроме меня? Одна-то и нос на улицу показать не посмеет.
“But, mother—”
— Но, бабушка...
“Are you ashamed to be seen with me? Stop at home, then, and you will be asked no questions. A pretty General you are, to be sure! I am a general’s widow myself. But, after all, why should I drag the whole party with me? I will go and see the sights with only Alexis Ivanovitch as my escort.”
— Да тебе стыдно, что ли, со мной? Так оставайся дома, не спрашивают. Ишь, какой генерал; я и сама генеральша. Да и чего вас такой хвост за мной, в самом деле, потащится? Я и с Алексеем Ивановичем всё осмотрю...
De Griers strongly insisted that every one ought to accompany her. Indeed, he launched out into a perfect shower of charming phrases concerning the pleasure of acting as her cicerone, and so forth. Every one was touched with his words.
Но Де-Грие решительно настоял, чтобы всем сопутствовать, и пустился в самые любезные фразы насчет удовольствия ее сопровождать и прочее. Все тронулись.
“Mais elle est tombée en enfance,” he added aside to the General. “Seule, elle fera des bêtises.” More than this I could not overhear, but he seemed to have got some plan in his mind, or even to be feeling a slight return of his hopes.
— Elle est tombée en enfance, — повторял Де-Грие генералу, — seule elle fera des bêtises... Далее я не расслышал, но у него, очевидно, были какие-то намерения, а может быть, даже возвратились и надежды.
The distance to the Casino was about half a verst, and our route led us through the Chestnut Avenue until we reached the square directly fronting the building. The General, I could see, was a trifle reassured by the fact that, though our progress was distinctly eccentric in its nature, it was, at least, correct and orderly. As a matter of fact, the spectacle of a person who is unable to walk is not anything to excite surprise at a spa. Yet it was clear that the General had a great fear of the Casino itself: for why should a person who had lost the use of her limbs—more especially an old woman—be going to rooms which were set apart only for roulette? On either side of the wheeled chair walked Polina and Mlle. Blanche—the latter smiling, modestly jesting, and, in short, making herself so agreeable to the Grandmother that in the end the old lady relented towards her. On the other side of the chair Polina had to answer an endless flow of petty questions—such as “Who was it passed just now?” “Who is that coming along?” “Is the town a large one?” “Are the public gardens extensive?” “What sort of trees are those?” “What is the name of those hills?” “Do I see eagles flying yonder?” “What is that absurd-looking building?” and so forth. Meanwhile Astley whispered to me, as he walked by my side, that he looked for much to happen that morning. Behind the old lady’s chair marched Potapitch and Martha—Potapitch in his frockcoat and white waistcoat, with a cloak over all, and the forty-year-old and rosy, but slightly grey-headed, Martha in a mobcap, cotton dress, and squeaking shoes. Frequently the old lady would twist herself round to converse with these servants. As for De Griers, he spoke as though he had made up his mind to do something (though it is also possible that he spoke in this manner merely in order to hearten the General, with whom he appeared to have held a conference). But, alas, the Grandmother had uttered the fatal words, “I am not going to give you any of my money;” and though De Griers might regard these words lightly, the General knew his mother better. Also, I noticed that De Griers and Mlle. Blanche were still exchanging looks; while of the Prince and the German savant I lost sight at the end of the Avenue, where they had turned back and left us.
До воксала было с полверсты. Путь наш шел по каштановой аллее, до сквера, обойдя который вступали прямо в воксал. Генерал несколько успокоился, потому что шествие наше хотя и было довольно эксцентрично, но тем не менее было чинно и прилично. Да и ничего удивительного не было в том факте, что на водах явился больной и расслабленный человек, без ног. Но, очевидно, генерал боялся воксала: зачем больной человек, без ног, да еще старушка, пойдет на рулетку? Полина и mademoiselle Blanche шли обе по сторонам, рядом с катившимся креслом. Mademoiselle Blanche смеялась, была скромно весела и даже весьма любезно заигрывала иногда с бабушкой, так что та ее наконец похвалила. Полина, с другой стороны, обязана была отвечать на поминутные и бесчисленные вопросы бабушки, вроде того: кто это прошел? какая это проехала? велик ли город? велик ли сад? это какие деревья? это какие горы? летают ли тут орлы? какая это смешная крыша? Мистер Астлей шел рядом со мной и шепнул мне, что многого ожидает в это утро. Потапыч и Марфа шли сзади, сейчас за креслами, — Потапыч в своем фраке, в белом галстухе, но в картузе, а Марфа — сорокалетняя, румяная, но начинавшая уже седеть девушка — в чепчике, в ситцевом платье и в скрипучих козловых башмаках. Бабушка весьма часто к ним оборачивалась и с ними заговаривала. Де-Грие и генерал немного отстали и говорили о чем-то с величайшим жаром. Генерал был очень уныл; Де-Грие говорил с видом решительным. Может быть, он генерала ободрял; очевидно, что-то советовал. Но бабушка уже произнесла давеча роковую фразу: «Денег я тебе не дам». Может быть, для Де-Грие это известие казалось невероятным, но генерал знал свою тетушку. Я заметил, что Де-Грие и mademoiselle Blanche продолжали перемигиваться. Князя и немца-путешественника я разглядел в самом конце аллеи: они отстали и куда-то ушли от нас.
Into the Casino we marched in triumph. At once, both in the person of the commissionaire and in the persons of the footmen, there sprang to life the same reverence as had arisen in the lacqueys of the hotel. Yet it was not without some curiosity that they eyed us. Without loss of time, the Grandmother gave orders that she should be wheeled through every room in the establishment; of which apartments she praised a few, while to others she remained indifferent. Concerning everything, however, she asked questions. Finally we reached the gaming-salons, where a lacquey who was, acting as guard over the doors, flung them open as though he were a man possessed.
В воксал мы прибыли с триумфом. В швейцаре и в лакеях обнаружилась та же почтительность, как и в прислуге отеля. Смотрели они, однако, с любопытством. Бабушка сначала велела обнести себя по всем залам; иное похвалила, к другому осталась совершенно равнодушна; обо всем расспрашивала. Наконец дошли и до игорных зал. Лакей, стоявший у запертых дверей часовым, как бы пораженный, вдруг отворил двери настежь.
The Grandmother’s entry into the roulette-salon produced a profound impression upon the public. Around the tables, and at the further end of the room where the trente-et-quarante table was set out, there may have been gathered from 150 to 200 gamblers, ranged in several rows. Those who had succeeded in pushing their way to the tables were standing with their feet firmly planted, in order to avoid having to give up their places until they should have finished their game (since merely to stand looking on—thus occupying a gambler’s place for nothing—was not permitted). True, chairs were provided around the tables, but few players made use of them—more especially if there was a large attendance of the general public; since to stand allowed of a closer approach; and, therefore, of greater facilities for calculation and staking. Behind the foremost row were herded a second and a third row of people awaiting their turn; but sometimes their impatience led these people to stretch a hand through the first row, in order to deposit their stakes. Even third-row individuals would dart forward to stake; whence seldom did more than five or ten minutes pass without a scene over disputed money arising at one or another end of the table. On the other hand, the police of the Casino were an able body of men; and though to escape the crush was an impossibility, however much one might wish it, the eight croupiers apportioned to each table kept an eye upon the stakes, performed the necessary reckoning, and decided disputes as they arose. In the last resort they always called in the Casino police, and the disputes would immediately come to an end. Policemen were stationed about the Casino in ordinary costume, and mingled with the spectators so as to make it impossible to recognise them. In particular they kept a lookout for pickpockets and swindlers, who simply swanned in the roulette salons, and reaped a rich harvest. Indeed, in every direction money was being filched from pockets or purses—though, of course, if the attempt miscarried, a great uproar ensued. One had only to approach a roulette table, begin to play, and then openly grab some one else’s winnings, for a din to be raised, and the thief to start vociferating that the stake was his; and, if the coup had been carried out with sufficient skill, and the witnesses wavered at all in their testimony, the thief would as likely as not succeed in getting away with the money, provided that the sum was not a large one—not large enough to have attracted the attention of the croupiers or some fellow-player. Moreover, if it were a stake of insignificant size, its true owner would sometimes decline to continue the dispute, rather than become involved in a scandal. Conversely, if the thief was detected, he was ignominiously expelled the building.
Появление бабушки у рулетки произвело глубокое впечатление на публику. За игорными рулеточными столами и на другом конце залы, где помещался стол с trente et quarante, толпилось, может быть, полтораста или двести игроков, в несколько рядов. Те, которые успевали протесниться к самому столу, по обыкновению, стояли крепко и не упускали своих мест до тех пор, пока не проигрывались; ибо так стоять простыми зрителями и даром занимать игорное место не позволено. Хотя кругом стола и уставлены стулья, но немногие из игроков садятся, особенно при большом стечении публики, потому что стоя можно установиться теснее и, следовательно, выгадать место, да и ловчее ставить. Второй и третий ряды теснились за первыми, ожидая и наблюдая свою очередь; но в нетерпении просовывали иногда чрез первый ряд руку, чтоб поставить свои куши. Даже из третьего ряда изловчались таким образом просовывать ставки; от этого не проходило десяти и даже пяти минут, чтоб на каком-нибудь конце стола не началась «история» за спорные ставки. Полиция воксала, впрочем, довольно хороша. Тесноты, конечно, избежать нельзя; напротив, наплыву публики рады, потому что это выгодно; но восемь круперов, сидящих кругом стола, смотрят во все глаза за ставками, они же и рассчитываются, а при возникающих спорах они же их и разрешают. В крайних же случаях зовут полицию, и дело кончается в минуту. Полицейские помещаются тут же в зале, в партикулярных платьях, между зрителями, так что их и узнать нельзя. Они особенно смотрят за воришками и промышленниками, которых на рулетках особенно много, по необыкновенному удобству промысла. В самом деле, везде в других местах воровать приходится из карманов и из-под замков, а это, в случае неудачи, очень хлопотливо оканчивается. Тут же, просто-запросто, стоит только к рулетке подойти, начать играть и вдруг, явно и гласно, взять чужой выигрыш и положить в свой карман; если же затеется спор, то мошенник вслух и громко настаивает, что ставка — его собственная. Если дело сделано ловко и свидетели колеблются, то вор очень часто успевает оттягать деньги себе, разумеется если сумма не очень значительная. В последнем случае она, наверное, бывает замечена круперами или кем-нибудь из других игроков еще прежде. Но если сумма не так значительна, то настоящий хозяин даже иногда просто отказывается продолжать спор, совестясь скандала, и отходит. Но если успевают вора изобличить, то тотчас же выводят со скандалом.
Upon all this the Grandmother gazed with open-eyed curiosity; and, on some thieves happening to be turned out of the place, she was delighted. Trente-et-quarante interested her but little; she preferred roulette, with its ever-revolving wheel. At length she expressed a wish to view the game closer; whereupon in some mysterious manner, the lacqueys and other officious agents (especially one or two ruined Poles of the kind who keep offering their services to successful gamblers and foreigners in general) at once found and cleared a space for the old lady among the crush, at the very centre of one of the tables, and next to the chief croupier; after which they wheeled her chair thither. Upon this a number of visitors who were not playing, but only looking on (particularly some Englishmen with their families), pressed closer forward towards the table, in order to watch the old lady from among the ranks of the gamblers. Many a lorgnette I saw turned in her direction, and the croupiers’ hopes rose high that such an eccentric player was about to provide them with something out of the common. An old lady of seventy-five years who, though unable to walk, desired to play was not an everyday phenomenon. I too pressed forward towards the table, and ranged myself by the Grandmother’s side; while Martha and Potapitch remained somewhere in the background among the crowd, and the General, Polina, and De Griers, with Mlle. Blanche, also remained hidden among the spectators.
На всё это бабушка смотрела издали, с диким любопытством. Ей очень понравилось, что воришек выводят. Trente et quarante мало возбудило ее любопытство; ей больше понравилась рулетка и что катается шарик. Она пожелала, наконец, разглядеть игру поближе. Не понимаю, как это случилось, но лакеи и некоторые другие суетящиеся агенты (преимущественно проигравшиеся полячки, навязывающие свои услуги счастливым игрокам и всем иностранцам) тотчас нашли и очистили бабушке место, несмотря на всю эту тесноту, у самой средины стола, подле главного крупера, и подкатили туда ее кресло. Множество посетителей, не играющих, но со стороны наблюдающих игру (преимущественно англичане с их семействами), тотчас же затеснились к столу, чтобы из-за игроков поглядеть на бабушку. Множество лорнетов обратилось в ее сторону. У круперов родились надежды: такой эксцентрический игрок действительно как будто обещал что-нибудь необыкновенное. Семидесятилетняя женщина без ног и желающая играть — конечно, был случай не обыденный. Я протеснился тоже к столу и устроился подле бабушки. Потапыч и Марфа остались где-то далеко в стороне, между народом. Генерал, Полина, Де-Грие и mademoiselle Blanche тоже поместились в стороне, между зрителями.
At first the old lady did no more than watch the gamblers, and ply me, in a half-whisper, with sharp-broken questions as to who was so-and-so. Especially did her favour light upon a very young man who was plunging heavily, and had won (so it was whispered) as much as 40,000 francs, which were lying before him on the table in a heap of gold and bank-notes. His eyes kept flashing, and his hands shaking; yet all the while he staked without any sort of calculation—just what came to his hand, as he kept winning and winning, and raking and raking in his gains. Around him lacqueys fussed—placing chairs just behind where he was standing—and clearing the spectators from his vicinity, so that he should have more room, and not be crowded—the whole done, of course, in expectation of a generous largesse. From time to time other gamblers would hand him part of their winnings—being glad to let him stake for them as much as his hand could grasp; while beside him stood a Pole in a state of violent, but respectful, agitation, who, also in expectation of a generous largesse, kept whispering to him at intervals (probably telling him what to stake, and advising and directing his play). Yet never once did the player throw him a glance as he staked and staked, and raked in his winnings. Evidently, the player in question was dead to all besides.
Бабушка сначала стала осматривать игроков. Она задавала мне резкие, отрывистые вопросы полушепотом: кто это такой? это кто такая? Ей особенно понравился в конце стола один очень молодой человек, игравший в очень большую игру, ставивший тысячами и наигравший, как шептали кругом, уже тысяч до сорока франков, лежавших перед ним в куче, золотом и в банковых билетах. Он был бледен; у него сверкали глаза и тряслись руки; он ставил уже без всякого расчета, сколько рука захватит, а между тем всё выигрывал да выигрывал, всё загребал да загребал. Лакеи суетились кругом него, подставляли ему сзади кресла, очищали вокруг него место, чтоб ему было просторнее, чтоб его не теснили, — всё это в ожидании богатой благодарности. Иные игроки с выигрыша дают им иногда не считая, а так, с радости, тоже сколько рука из кармана захватит. Подле молодого человека уже устроился один полячок, суетившийся изо всех сил, и почтительно, но беспрерывно что-то шептал ему, вероятно, указывая, как ставить, советуя и направляя игру, — разумеется, тоже ожидая впоследствии подачки. Но игрок почти и не смотрел на него, ставил зря и всё загребал. Он, видимо, терялся.
For a few minutes the Grandmother watched him.
Бабушка наблюдала его несколько минут.
“Go and tell him,” suddenly she exclaimed with a nudge at my elbow, “—go and tell him to stop, and to take his money with him, and go home. Presently he will be losing—yes, losing everything that he has now won.” She seemed almost breathless with excitement. “Where is Potapitch?” she continued. “Send Potapitch to speak to him. No, you must tell him, you must tell him,”—here she nudged me again—“for I have not the least notion where Potapitch is. Sortez, sortez,” she shouted to the young man, until I leant over in her direction and whispered in her ear that no shouting was allowed, nor even loud speaking, since to do so disturbed the calculations of the players, and might lead to our being ejected. “How provoking!” she retorted. “Then the young man is done for! I suppose he wishes to be ruined. Yet I could not bear to see him have to return it all. What a fool the fellow is!” and the old lady turned sharply away.
— Скажи ему, — вдруг засуетилась бабушка, толкая меня, — скажи ему, чтоб бросил, чтоб брал поскорее деньги и уходил. Проиграет, сейчас всё проиграет! — захлопотала она, чуть не задыхаясь от волнения. — Где Потапыч? Послать к нему Потапыча! Да скажи же, скажи же, — толкала она меня, — да где же, в самом деле, Потапыч! Sortez, sortez! _—_начала было она сама кричать молодому человеку. — Я нагнулся к ней и решительно прошептал, что здесь так кричать нельзя и даже разговаривать чуть-чуть громко не позволено, потому что это мешает счету, и что нас сейчас прогонят. — Экая досада! Пропал человек, значит сам хочет... смотреть на него не могу, всю ворочает. Экой олух! — и бабушка поскорей оборотилась в другую сторону.
On the left, among the players at the other half of the table, a young lady was playing, with, beside her, a dwarf. Who the dwarf may have been—whether a relative or a person whom she took with her to act as a foil—I do not know; but I had noticed her there on previous occasions, since, everyday, she entered the Casino at one o’clock precisely, and departed at two—thus playing for exactly one hour. Being well-known to the attendants, she always had a seat provided for her; and, taking some gold and a few thousand-franc notes out of her pocket—would begin quietly, coldly, and after much calculation, to stake, and mark down the figures in pencil on a paper, as though striving to work out a system according to which, at given moments, the odds might group themselves. Always she staked large coins, and either lost or won one, two, or three thousand francs a day, but not more; after which she would depart. The Grandmother took a long look at her.
Там, налево, на другой половине стола, между игроками, заметна была одна молодая дама и подле нее какой-то карлик. Кто был этот карлик — не знаю: родственник ли ее, или так она брала его для эффекта. Эту барыню я замечал и прежде; она являлась к игорному столу каждый день, в час пополудни, и уходила ровно в два; каждый день играла по одному часу. Ее уже знали и тотчас же подставляли ей кресла. Она вынимала из кармана несколько золота, несколько тысячефранковых билетов и начинала ставить тихо, хладнокровно, с расчетом, отмечая на бумажке карандашом цифры и стараясь отыскать систему, по которой в данный момент группировались шансы. Ставила она значительными кушами. Выигрывала каждый день одну, две, много три тысячи франков — не более и, выиграв, тотчас же уходила. Бабушка долго ее рассматривала.
“That woman is not losing,” she said. “To whom does she belong? Do you know her? Who is she?”
— Ну, эта не проиграет! эта вот не проиграет! Из каких? Не знаешь? Кто такая?
“She is, I believe, a Frenchwoman,” I replied.
— Француженка, должно быть, из эдаких, — шепнул я.
“Ah! A bird of passage, evidently. Besides, I can see that she has her shoes polished. Now, explain to me the meaning of each round in the game, and the way in which one ought to stake.”
— А, видна птица по полету. Видно, что ноготок востер. Растолкуй ты мне теперь, что каждый поворот значит и как надо ставить?
Upon this I set myself to explain the meaning of all the combinations—of “rouge et noir,” of “pair et impair,” of “manque et passe,” with, lastly, the different values in the system of numbers. The Grandmother listened attentively, took notes, put questions in various forms, and laid the whole thing to heart. Indeed, since an example of each system of stakes kept constantly occurring, a great deal of information could be assimilated with ease and celerity. The Grandmother was vastly pleased.
Я по возможности растолковал бабушке, что значат эти многочисленные комбинации ставок, rouge et noir, pair et impair, manque et passe и, наконец, разные оттенки в системе чисел. Бабушка слушала внимательно, запоминала, переспрашивала и заучивала. На каждую систему ставок можно было тотчас же привести и пример, так что многое заучивалось и запоминалось очень легко и скоро. Бабушка осталась весьма довольна.
“But what is zero?” she inquired. “Just now I heard the flaxen-haired croupier call out ‘zero!’ And why does he keep raking in all the money that is on the table? To think that he should grab the whole pile for himself! What does zero mean?”
— А что такое zéro? Вот этот крупер, курчавый, главный-то, крикнул сейчас zéro? И почему он всё загреб, что ни было на столе? Эдакую кучу, всё себя взял? Это что такое?
“Zero is what the bank takes for itself. If the wheel stops at that figure, everything lying on the table becomes the absolute property of the bank. Also, whenever the wheel has begun to turn, the bank ceases to pay out anything.”
— А zéro, бабушка, выгода банка. Если шарик упадет на zéro, то всё, что ни поставлено на столе, принадлежит банку без расчета. Правда, дается еще удар на розыгрыш, но зато банк ничего не платит.
“Then I should receive nothing if I were staking?”
— Вот-те на! а я ничего не получаю?
“No; unless by any chance you had purposely staked on zero; in which case you would receive thirty-five times the value of your stake.”
— Нет, бабушка, если вы пред этим ставили на zéro, то когда выйдет zéro, вам платят в тридцать пять раз больше.
“Why thirty-five times, when zero so often turns up? And if so, why do not more of these fools stake upon it?”
— Как, в тридцать пять раз, и часто выходит? Что ж они, дураки, не ставят?
“Because the number of chances against its occurrence is thirty-six.”
— Тридцать шесть шансов против, бабушка.
“Rubbish! Potapitch, Potapitch! Come here, and I will give you some money.” The old lady took out of her pocket a tightly-clasped purse, and extracted from its depths a ten-gülden piece. “Go at once, and stake that upon zero.”
— Вот вздор! Потапыч! Потапыч! Постой, и со мной есть деньги — вот! Она вынула из кармана туго набитый, кошелек и взяла из него фридрихсдор. — На, поставь сейчас на zéro.
“But, Madame, zero has only this moment turned up,” I remonstrated; “wherefore, it may not do so again for ever so long. Wait a little, and you may then have a better chance.”
— Бабушка, zéro только что вышел, — сказал я, — стало быть, теперь долго не выйдет. Вы много проставите; подождите хоть немного.
“Rubbish! Stake, please.”
— Ну, врешь, ставь!
“Pardon me, but zero might not turn up again until, say, tonight, even though you had staked thousands upon it. It often happens so.”
— Извольте, но он до вечера, может быть, не выйдет, вы до тысячи проставите, это случалось.
“Rubbish, rubbish! Who fears the wolf should never enter the forest. What? We have lost? Then stake again.”
— Ну, вздор, вздор! Волка бояться — в лес не ходить. Что? проиграл? Ставь еще!
A second ten-gülden piece did we lose, and then I put down a third. The Grandmother could scarcely remain seated in her chair, so intent was she upon the little ball as it leapt through the notches of the ever-revolving wheel. However, the third ten-gülden piece followed the first two. Upon this the Grandmother went perfectly crazy. She could no longer sit still, and actually struck the table with her fist when the croupier cried out, “Trente-six,” instead of the desiderated zero.
Проиграли и второй фридрихсдор; поставили третий. Бабушка едва сидела на месте, она так и впилась горящими глазами в прыгающий по зазубринам вертящегося колеса шарик. Проиграли и третий. Бабушка из себя выходила, на месте ей не сиделось, даже кулаком стукнула по столу, когда крупер провозгласил «trente six» вместо ожидаемого zéro.
“To listen to him!” fumed the old lady. “When will that accursed zero ever turn up? I cannot breathe until I see it. I believe that that infernal croupier is purposely keeping it from turning up. Alexis Ivanovitch, stake TWO golden pieces this time. The moment we cease to stake, that cursed zero will come turning up, and we shall get nothing.”
— Эк ведь его! — сердилась бабушка, — да скоро ли этот зеришка проклятый выйдет? Жива не хочу быть, а уж досижу до zéro! Это этот проклятый курчавый круперишка делает, у него никогда не выходит! Алексей Иванович, ставь два золотых за раз! Это столько проставишь, что и выйдет zéro, так ничего не возьмешь.
“My good Madame—”
— Бабушка!
“Stake, stake! It is not your money.”
— Ставь, ставь! Не твои.
Accordingly I staked two ten-gülden pieces. The ball went hopping round the wheel until it began to settle through the notches. Meanwhile the Grandmother sat as though petrified, with my hand convulsively clutched in hers.
Я поставил два фридрихсдора. Шарик долго летал по колесу, наконец стал прыгать по зазубринам. Бабушка замерла и стиснула мою руку, и вдруг — хлоп!
“Zero!” called the croupier.
— Zéro, — провозгласил крупер.
“There! You see, you see!” cried the old lady, as she turned and faced me, wreathed in smiles. “I told you so! It was the Lord God himself who suggested to me to stake those two coins. Now, how much ought I to receive? Why do they not pay it out to me? Potapitch! Martha! Where are they? What has become of our party? Potapitch, Potapitch!”
— Видишь, видишь! — быстро обернулась ко мне бабушка, вся сияющая и довольная. — Я ведь сказала, сказала тебе! И надоумил меня сам господь поставить два золотых. Ну, сколько же я теперь получу? Что ж не выдают? Потапыч, Марфа, где же они? Наши все куда же ушли? Потапыч, Потапыч!
“Presently, Madame,” I whispered. “Potapitch is outside, and they would decline to admit him to these rooms. See! You are being paid out your money. Pray take it.” The croupiers were making up a heavy packet of coins, sealed in blue paper, and containing fifty ten gülden pieces, together with an unsealed packet containing another twenty. I handed the whole to the old lady in a money-shovel.
— Бабушка, после, — шептал я, — Потапыч у дверей, его сюда не пустят. Смотрите, бабушка, вам деньги выдают, получайте! Бабушке выкинули запечатанный в синей бумажке тяжеловесный сверток с пятидесятью фридрихсдорами и отсчитали не запечатанных еще двадцать фридрихсдоров. Всё это я пригреб к бабушке лопаткой.
“Faites le jeu, messieurs! Faites le jeu, messieurs! Rien ne va plus,” proclaimed the croupier as once more he invited the company to stake, and prepared to turn the wheel.
— Faites le jeu, messieurs! Faites le jeu, messieurs! Rien ne va plus? — возглашал крупер, приглашая ставить и готовясь вертеть рулетку.
“We shall be too late! He is going to spin again! Stake, stake!” The Grandmother was in a perfect fever. “Do not hang back! Be quick!” She seemed almost beside herself, and nudged me as hard as she could.
— Господи! опоздали! сейчас завертят! Ставь, ставь! — захлопотала бабушка, — да не мешкай, скорее, — выходила она из себя, толкая меня изо всех сил.
“Upon what shall I stake, Madame?”
— Да куда ставить-то, бабушка?
“Upon zero, upon zero! Again upon zero! Stake as much as ever you can. How much have we got? Seventy ten-gülden pieces? We shall not miss them, so stake twenty pieces at a time.”
— На zéro, на zéro! опять на zéro! Ставь как можно больше! Сколько у нас всего? Семьдесят фридрихсдоров? Нечего их жалеть, ставь по двадцати фридрихсдоров разом.
“Think a moment, Madame. Sometimes zero does not turn up for two hundred rounds in succession. I assure you that you may lose all your capital.”
— Опомнитесь, бабушка! Он иногда по двести раз не выходит! Уверяю вас, вы весь капитал проставите.
“You are wrong—utterly wrong. Stake, I tell you! What a chattering tongue you have! I know perfectly well what I am doing.” The old lady was shaking with excitement.
— Ну, врешь, врешь! ставь! Вот язык-то звенит! Знаю, что делаю, — даже затряслась в исступлении бабушка.
“But the rules do not allow of more than 120 gülden being staked upon zero at a time.”
— По уставу разом более двенадцати фридрихсдоров на zéro ставить не позволено, бабушка, — ну вот я поставил.
“How ‘do not allow’? Surely you are wrong? Monsieur, monsieur—” here she nudged the croupier who was sitting on her left, and preparing to spin—“combien zero? Douze? Douze?”
— Как не позволено? Да ты не врешь ли! Мусье! мусье! — затолкала она крупера, сидевшего тут же подле нее слева и приготовившегося вертеть, — combien zéro? douze? douze?
I hastened to translate.
Я поскорее растолковал вопрос по-французски.
“Oui, Madame,” was the croupier’s polite reply. “No single stake must exceed four thousand florins. That is the regulation.”
— Oui, madame, — вежливо подтвердил крупер, — равно как всякая единичная ставка не должна превышать разом четырех тысяч флоринов, по уставу, — прибавил он в пояснение.
“Then there is nothing else for it. We must risk in gülden.” “Le jeu est fait!” the croupier called. The wheel revolved, and stopped at thirty. We had lost!
— Ну, нечего делать, ставь двенадцать. — Le jeu est fait! — крикнул крупер. Колесо завертелось, и вышло тринадцать. Проиграли!
“Again, again, again! Stake again!” shouted the old lady. Without attempting to oppose her further, but merely shrugging my shoulders, I placed twelve more ten-gülden pieces upon the table. The wheel whirled around and around, with the Grandmother simply quaking as she watched its revolutions. “Does she again think that zero is going to be the winning coup?” thought I, as I stared at her in astonishment. Yet an absolute assurance of winning was shining on her face; she looked perfectly convinced that zero was about to be called again. At length the ball dropped off into one of the notches.
— Еще! еще! еще! ставь еще! — кричала бабушка. Я уже не противоречил и, пожимая плечами, поставил еще двенадцать фридрихсдоров. Колесо вертелось долго. Бабушка просто дрожала, следя за колесом. «Да неужто она и в самом деле думает опять zéro выиграть?» — подумал я, смотря на нее с удивлением. Решительное убеждение в выигрыше сияло на лице ее, непременное ожидание, что вот-вот сейчас крикнут: zéro! Шарик вскочил в клетку.
“Zero!” cried the croupier.
— Zéro! — крикнул крупер.
“Ah!!!” screamed the old lady as she turned to me in a whirl of triumph.
— Что!!! — с неистовым торжеством обратилась ко мне бабушка.
I myself was at heart a gambler. At that moment I became acutely conscious both of that fact and of the fact that my hands and knees were shaking, and that the blood was beating in my brain. Of course this was a rare occasion—an occasion on which zero had turned up no less than three times within a dozen rounds; yet in such an event there was nothing so very surprising, seeing that, only three days ago, I myself had been a witness to zero turning up three times in succession, so that one of the players who was recording the coups on paper was moved to remark that for several days past zero had never turned up at all!
Я сам был игрок; я почувствовал это в ту самую минуту. У меня руки-ноги дрожали, в голову ударило. Конечно, это был редкий случай, что на каких-нибудь десяти ударах три раза выскочил zéro; но особенно удивительного тут не было ничего. Я сам был свидетелем, как третьего дня вышло три zéro сряду и при этом один из игроков, ревностно отмечавший на бумажке удары, громко заметил, что не далее, как вчера, этот же самый zéro упал в целые сутки один раз.
With the Grandmother, as with any one who has won a very large sum, the management settled up with great attention and respect, since she was fortunate to have to receive no less than 4200 gülden. Of these gülden the odd 200 were paid her in gold, and the remainder in bank notes.
С бабушкой, как с выигравшей самый значительный выигрыш, особенно внимательно и почтительно рассчитались. Ей приходилось получить ровно четыреста двадцать фридрихсдоров, то есть четыре тысячи флоринов и двадцать фридрихсдоров. Двадцать фридрихсдоров ей выдали золотом, а четыре тысячи — банковыми билетами.
This time the old lady did not call for Potapitch; for that she was too preoccupied. Though not outwardly shaken by the event (indeed, she seemed perfectly calm), she was trembling inwardly from head to foot. At length, completely absorbed in the game, she burst out:
Но этот раз бабушка не звала Потапыча; она была занята не тем. Она даже не толкалась и не дрожала снаружи. Она, если можно так выразиться, дрожала изнутри. Вся на чем-то сосредоточилась, так и прицелилась:
“Alexis Ivanovitch, did not the croupier just say that 4000 florins were the most that could be staked at any one time? Well, take these 4000, and stake them upon the red.”
— Алексей Иванович! он сказал, зараз можно только четыре тысячи флоринов поставить? На, бери, ставь эти все четыре на красную, — решила бабушка.
To oppose her was useless. Once more the wheel revolved.
Было бесполезно отговаривать. Колесо завертелось.
“Rouge!” proclaimed the croupier. Again 4000 florins—in all 8000!
— Rouge! — провозгласил крупер. Опять выигрыш в четыре тысячи флоринов, всего, стало быть, восемь.
“Give me them,” commanded the Grandmother, “and stake the other 4000 upon the red again.” I did so.
— Четыре сюда мне давай, а четыре ставь опять на красную, — командовала бабушка. Я поставил опять четыре тысячи.
“Rouge!” proclaimed the croupier.
— Rouge! — провозгласил снова крупер.
“Twelve thousand!” cried the old lady. “Hand me the whole lot. Put the gold into this purse here, and count the bank notes. Enough! Let us go home. Wheel my chair away.”
— Итого двенадцать! Давай их все сюда. Золото ссыпай сюда, в кошелек, а билеты спрячь. — Довольно! Домой! Откатите кресла!