The chair, with the old lady beaming in it, was wheeled away towards the doors at the further end of the salon, while our party hastened to crowd around her, and to offer her their congratulations. In fact, eccentric as was her conduct, it was also overshadowed by her triumph; with the result that the General no longer feared to be publicly compromised by being seen with such a strange woman, but, smiling in a condescending, cheerfully familiar way, as though he were soothing a child, he offered his greetings to the old lady. At the same time, both he and the rest of the spectators were visibly impressed. Everywhere people kept pointing to the Grandmother, and talking about her. Many people even walked beside her chair, in order to view her the better while, at a little distance, Astley was carrying on a conversation on the subject with two English acquaintances of his. De Griers was simply overflowing with smiles and compliments, and a number of fine ladies were staring at the Grandmother as though she had been something curious.
Кресла откатили к дверям, на другой конец залы. Бабушка сияла. Все наши стеснились тотчас же кругом нее с поздравлениями. Как ни эксцентрично было поведение бабушки, но ее триумф покрывал многое, и генерал уже не боялся скомпрометировать себя в публике родственными отношениями с такой странной женщиной. С снисходительною и фамильярно-веселою улыбкою, как бы теша ребенка, поздравил он бабушку. Впрочем, он был видимо поражен, равно как и все зрители. Кругом говорили и указывали на бабушку. Многие проходили мимо нее, чтобы ближе ее рассмотреть. Мистер Астлей толковал о ней в стороне с двумя своими знакомыми англичанами. Несколько величавых зрительниц, дам, с величавым недоумением рассматривали ее как какое-то чудо. Де-Грие так и рассыпался в поздравлениях и улыбках.
“Quelle victoire!” exclaimed De Griers.
— Quelle victoire! _—_говорил он.
“Mais, Madame, c’était du feu!” added Mlle. Blanche with an elusive smile.
— Mais, madame, c’était du feu! — прибавила с заигрывающей улыбкой mademoiselle Blanche.
“Yes, I have won twelve thousand florins,” replied the old lady. “And then there is all this gold. With it the total ought to come to nearly thirteen thousand. How much is that in Russian money? Six thousand roubles, I think?”
— Да-с, вот взяла да и выиграла двенадцать тысяч флоринов! Какое двенадцать, а золото-то? G золотом почти что тринадцать выйдет. Это сколько по-нашему? Тысяч шесть, что ли, будет?
However, I calculated that the sum would exceed seven thousand roubles—or, at the present rate of exchange, even eight thousand.
Я доложил, что и за семь перевалило, а по теперешнему курсу, пожалуй, и до восьми дойдет.
“Eight thousand roubles! What a splendid thing! And to think of you simpletons sitting there and doing nothing! Potapitch! Martha! See what I have won!”
— Шутка, восемь тысяч! А вы-то сидите здесь, колпаки, ничего не делаете! Потапыч, Марфа, видели?
“How did you do it, Madame?” Martha exclaimed ecstatically. “Eight thousand roubles!”
— Матушка, да как это вы? Восемь тысяч рублей, — восклицала, извиваясь, Марфа.
“And I am going to give you fifty gülden apiece. There they are.” Potapitch and Martha rushed towards her to kiss her hand.
— Нате, вот вам от меня по пяти золотых, вот! Потапыч и Марфа бросились целовать ручки.
“And to each bearer also I will give a ten-gülden piece. Let them have it out of the gold, Alexis Ivanovitch. But why is this footman bowing to me, and that other man as well? Are they congratulating me? Well, let them have ten gülden apiece.”
— И носильщикам дать по фридрихсдору. Дай им по золотому, Алексей Иванович. Что это лакей кланяется, и другой тоже? Поздравляют? Дай им тоже по фридрихсдору.
“Madame la princesse—Un pauvre expatrié—Malheur continuel—Les princes russes sont si généreux!” said a man who for some time past had been hanging around the old lady’s chair—a personage who, dressed in a shabby frockcoat and coloured waistcoat, kept taking off his cap, and smiling pathetically.
— Madame la princesse... un pauvre expatrié... malheur continuel... les princes russes sont si généreux, — увивалась около кресел одна личность в истасканном сюртуке, пестром жилете, в усах, держа картуз на отлете и с подобострастною улыбкой...
“Give him ten gülden,” said the Grandmother. “No, give him twenty. Now, enough of that, or I shall never get done with you all. Take a moment’s rest, and then carry me away. Prascovia, I mean to buy a new dress for you tomorrow. Yes, and for you too, Mlle. Blanche. Please translate, Prascovia.”
— Дай ему тоже фридрихсдор. Нет, дай два; ну, довольно, а то конца с ними не будет. Подымите, везите! Прасковья, — обратилась она к Полине Александровне, — я тебе завтра на платье куплю, и той куплю mademoiselle... как ее, mademoiselle Blanche, что ли, ей тоже на платье куплю. Переведи ей, Прасковья!
“Merci, Madame,” replied Mlle. Blanche gratefully as she twisted her face into the mocking smile which usually she kept only for the benefit of De Griers and the General. The latter looked confused, and seemed greatly relieved when we reached the Avenue.
— Merci, madame, — умильно присела mademoiselle Blanche, искривив рот в насмешливую улыбку, которою обменялась с Де-Грие и генералом. Генерал отчасти конфузился и ужасно был рад, когда мы добрались до аллеи.
“How surprised Theodosia too will be!” went on the Grandmother (thinking of the General’s nursemaid). “She, like yourselves, shall have the price of a new gown. Here, Alexis Ivanovitch! Give that beggar something” (a crooked-backed ragamuffin had approached to stare at us).
— Федосья, Федосья-то, думаю, как удивится теперь, — говорила бабушка, вспоминая о знакомой генеральской нянюшке. — И ей нужно на платье подарить. Эй, Алексей Иванович, Алексей Иванович, подай этому нищему! По дороге проходил какой-то оборванец, с скрюченною спиной, и глядел на нас.
“But perhaps he is not a beggar—only a rascal,” I replied. “Never mind, never mind. Give him a gülden.”
— Да это, может быть, и не нищий, а какой-нибудь прощелыга, бабушка. — Дай! дай! дай ему гульден!
I approached the beggar in question, and handed him the coin. Looking at me in great astonishment, he silently accepted the gülden, while from his person there proceeded a strong smell of liquor.
Я подошел и подал. Он посмотрел на меня с диким недоумением, однако молча взял гульден. От него пахло вином.
“Have you never tried your luck, Alexis Ivanovitch?”
— А ты, Алексей Иванович, не пробовал еще счастия?
“No, Madame.”
— Нет, бабушка.
“Yet just now I could see that you were burning to do so?”
— А у самого глаза горели, я видела.
“I do mean to try my luck presently.”
— Я еще попробую, бабушка, непременно, потом.
“Then stake everything upon zero. You have seen how it ought to be done? How much capital do you possess?”
— И прямо ставь на zéro! Вот увидишь! Сколько у тебя капиталу?
“Two hundred gülden, Madame.”
— Всего только двадцать фридрихсдоров, бабушка.
“Not very much. See here; I will lend you five hundred if you wish. Take this purse of mine.” With that she added sharply to the General: “But you need not expect to receive any.”
— Немного. Пятьдесят фридрихсдоров я тебе дам взаймы, если хочешь. Вот этот самый сверток и бери, а ты, батюшка, все-таки не жди, тебе не дам! — вдруг обратилась она к генералу.
This seemed to upset him, but he said nothing, and De Griers contented himself by scowling. “Que diable!” he whispered to the General. “C’est une terrible vieille.” “Look! Another beggar, another beggar!” exclaimed the grandmother. “Alexis Ivanovitch, go and give him a gülden.”
Того точно перевернуло, но он промолчал. Де-Грие нахмурился. — Que diable, c’est une terrible vieille! — прошептал он сквозь зубы генералу. — Нищий, нищий, опять нищий! — закричала бабушка. — Алексей Иванович, дай и этому гульден.
As she spoke I saw approaching us a grey-headed old man with a wooden leg—a man who was dressed in a blue frockcoat and carrying a staff. He looked like an old soldier. As soon as I tendered him the coin he fell back a step or two, and eyed me threateningly.
На этот раз повстречался седой старик, с деревянной ногой, в каком-то синем длиннополом сюртуке и с длинною тростью в руках. Он похож был на старого солдата. Но когда я протянул ему гульден, он сделал шаг назад и грозно осмотрел меня.
“Was ist der Teufel!” he cried, and appended thereto a round dozen of oaths.
— Was ist’s der Teufel! — крикнул он, прибавив к этому еще с десяток ругательств.
“The man is a perfect fool!” exclaimed the Grandmother, waving her hand. “Move on now, for I am simply famished. When we have lunched we will return to that place.”
— Ну дурак! — крикнула бабушка, махнув рукою. — Везите дальше! Проголодалась! Теперь сейчас обедать, потом немного поваляюсь и опять туда.
“What?” cried I. “You are going to play again?”
— Вы опять хотите играть, бабушка? — крикнул я.
“What else do you suppose?” she retorted. “Are you going only to sit here, and grow sour, and let me look at you?”
— Как бы ты думал? Что вы-то здесь сидите да киснете, так и мне на вас смотреть?
“Madame,” said De Griers confidentially, “les chances peuvent tourner. Une seule mauvaise chance, et vous perdrez tout—surtout avec votre jeu. C’était terrible!”
— Mais, madame, — приблизился Де-Грие, — les chances peuvent tourner, une seule mauvaise chance et vous perdrez tout... surtout avec votre jeu... c’était terrible!
“Oui; vous perdrez absolument,” put in Mlle. Blanche.
— Vous perdrez absolument, — защебетала mademoiselle Blanche.
“What has that got to do with you?” retorted the old lady. “It is not your money that I am going to lose; it is my own. And where is that Mr. Astley of yours?” she added to myself.
— Да вам-то всем какое дело? Не ваши проиграю — свои! А где этот мистер Астлей? — спросила она меня.
“He stayed behind in the Casino.”
— В воксале остался, бабушка.
“What a pity! He is such a nice sort of man!”
— Жаль; вот этот так хороший человек.
Arriving home, and meeting the landlord on the staircase, the Grandmother called him to her side, and boasted to him of her winnings—thereafter doing the same to Theodosia, and conferring upon her thirty gülden; after which she bid her serve luncheon. The meal over, Theodosia and Martha broke into a joint flood of ecstasy.
Прибыв домой, бабушка еще на лестнице, встретив обер-кельнера, подозвала его и похвасталась своим выигрышем; затем позвала Федосью, подарила ей три фридрихсдора и велела подавать обедать. Федосья и Марфа так и рассыпались пред нею за обедом.
“I was watching you all the time, Madame,” quavered Martha, “and I asked Potapitch what mistress was trying to do. And, my word! the heaps and heaps of money that were lying upon the table! Never in my life have I seen so much money. And there were gentlefolk around it, and other gentlefolk sitting down. So, I asked Potapitch where all these gentry had come from; for, thought I, maybe the Holy Mother of God will help our mistress among them. Yes, I prayed for you, Madame, and my heart died within me, so that I kept trembling and trembling. The Lord be with her, I thought to myself; and in answer to my prayer He has now sent you what He has done! Even yet I tremble—I tremble to think of it all.”
— Смотрю я на вас, матушка, — трещала Марфа, — и говорю Потапычу, что это наша матушка хочет делать. А на столе денег-то, денег-то, батюшки! всю-то жизнь столько денег не видывала, а всё кругом господа, всё одни господа сидят. И откуда, говорю, Потапыч, это всё такие здесь господа? Думаю, помоги ей сама мати-божия. Молюсь я за вас, матушка, а сердце вот так и замирает, так и замирает, дрожу, вся дрожу. Дай ей, господи, думаю, а тут вот вам господь и послал. До сих пор, матушка, так и дрожу, так вот вся и дрожу.
“Alexis Ivanovitch,” said the old lady, “after luncheon,—that is to say, about four o’clock—get ready to go out with me again. But in the meanwhile, good-bye. Do not forget to call a doctor, for I must take the waters. Now go and get rested a little.”
— Алексей Иванович, после обеда, часа в четыре, готовься, пойдем. А теперь покамест прощай, да докторишку мне какого-нибудь позвать не забудь, тоже и воды пить надо. А то и позабудешь, пожалуй!
I left the Grandmother’s presence in a state of bewilderment. Vainly I endeavoured to imagine what would become of our party, or what turn the affair would next take. I could perceive that none of the party had yet recovered their presence of mind—least of all the General. The factor of the Grandmother’s appearance in place of the hourly expected telegram to announce her death (with, of course, resultant legacies) had so upset the whole scheme of intentions and projects that it was with a decided feeling of apprehension and growing paralysis that the conspirators viewed any future performances of the old lady at roulette. Yet this second factor was not quite so important as the first, since, though the Grandmother had twice declared that she did not intend to give the General any money, that declaration was not a complete ground for the abandonment of hope. Certainly De Griers, who, with the General, was up to the neck in the affair, had not wholly lost courage; and I felt sure that Mlle. Blanche also—Mlle. Blanche who was not only as deeply involved as the other two, but also expectant of becoming Madame General and an important legatee—would not lightly surrender the position, but would use her every resource of coquetry upon the old lady, in order to afford a contrast to the impetuous Polina, who was difficult to understand, and lacked the art of pleasing. Yet now, when the Grandmother had just performed an astonishing feat at roulette; now, when the old lady’s personality had been so clearly and typically revealed as that of a rugged, arrogant woman who was “tombée en enfance”; now, when everything appeared to be lost,—why, now the Grandmother was as merry as a child which plays with thistle-down. “Good Lord!” I thought with, may God forgive me, a most malicious smile, “every ten-gülden piece which the Grandmother staked must have raised a blister on the General’s heart, and maddened De Griers, and driven Mlle. de Cominges almost to frenzy with the sight of this spoon dangling before her lips.” Another factor is the circumstance that even when, overjoyed at winning, the Grandmother was distributing alms right and left, and taking every one to be a beggar, she again snapped out to the General that he was not going to be allowed any of her money—which meant that the old lady had quite made up her mind on the point, and was sure of it. Yes, danger loomed ahead.
Я вышел от бабушки как одурманенный. Я старался себе представить, что теперь будет со всеми нашими и какой оборот примут дела? Я видел ясно, что они (генерал преимущественно) еще не успели прийти в себя, даже и от первого впечатления. Факт появления бабушки вместо ожидаемой с часу на час телеграммы об ее смерти (а стало быть, и о наследстве) до того раздробил всю систему их намерений и принятых решений, что они с решительным недоумением и с каким-то нашедшим на всех столбняком относились к дальнейшим подвигам бабушки на рулетке. Вы проиграете непременно (франц.). 658 А между тем этот второй факт был чуть ли не важнее первого, потому что хоть бабушка и повторила два раза, что денег генералу не даст, но ведь кто знает, — все-таки не должно было еще терять надежды. Не терял же ее Де-Грие, замешанный во все дела генерала. Я уверен, что и mademoiselle Blanche, тоже весьма замешанная (еще бы: генеральша и значительное наследство!), не потеряла бы надежды и употребила бы все обольщения кокетства над бабушкой — в контраст с неподатливою и неумеющею приласкаться гордячкой Полиной. Но теперь, теперь, когда бабушка совершила такие подвиги на рулетке, теперь, когда личность бабушки отпечаталась пред ними так ясно и типически (строптивая, властолюбивая старуха et tombée en enfance), теперь, пожалуй, и всё погибло: ведь она, как ребенок, рада, что дорвалась, и, как водится, проиграется в пух. «Боже! — подумал я (и прости меня, господи, с самым злорадным смехом), — боже, да ведь каждый фридрихсдор, поставленный бабушкою давеча, ложился болячкою на сердце генерала, бесил Де-Грие и доводил до исступления mademoiselle de Cominges, у которой мимо рта проносили ложку. Вот и еще факт: даже с выигрыша, с радости, когда бабушка раздавала всем деньги и каждого прохожего принимала за нищего, даже и тут у ней вырвалось к генералу: „А тебе-то все-таки не дам!“ Это значит: села на этой мысли, уперлась, слово такое себе дала; — опасно! опасно!»
All these thoughts passed through my mind during the few moments that, having left the old lady’s rooms, I was ascending to my own room on the top storey. What most struck me was the fact that, though I had divined the chief, the stoutest, threads which united the various actors in the drama, I had, until now, been ignorant of the methods and secrets of the game. For Polina had never been completely open with me. Although, on occasions, it had happened that involuntarily, as it were, she had revealed to me something of her heart, I had noticed that in most cases—in fact, nearly always—she had either laughed away these revelations, or grown confused, or purposely imparted to them a false guise. Yes, she must have concealed a great deal from me. But, I had a presentiment that now the end of this strained and mysterious situation was approaching. Another stroke, and all would be finished and exposed. Of my own fortunes, interested though I was in the affair, I took no account. I was in the strange position of possessing but two hundred gülden, of being at a loose end, of lacking both a post, the means of subsistence, a shred of hope, and any plans for the future, yet of caring nothing for these things. Had not my mind been so full of Polina, I should have given myself up to the comical piquancy of the impending denouement, and laughed my fill at it. But the thought of Polina was torture to me. That her fate was settled I already had an inkling; yet that was not the thought which was giving me so much uneasiness. What I really wished for was to penetrate her secrets. I wanted her to come to me and say, “I love you,” and, if she would not so come, or if to hope that she would ever do so was an unthinkable absurdity—why, then there was nothing else for me to want. Even now I do not know what I am wanting. I feel like a man who has lost his way. I yearn but to be in her presence, and within the circle of her light and splendour—to be there now, and forever, and for the whole of my life. More I do not know. How can I ever bring myself to leave her?
Все эти соображения ходили в моей голове в то время, как я поднимался от бабушки по парадной лестнице, в самый верхний этаж, в свою каморку. Всё это занимало меня сильно; хотя, конечно, я и прежде мог предугадывать главные толстейшие нити, связывавшие предо мною актеров, но все-таки окончательно не знал всех средств и тайн этой игры. Полина никогда не была со мною вполне доверчива. Хоть и случалось, правда, что она открывала мне подчас, как бы невольно, свое сердце, но я заметил, что часто, да почти и всегда, после этих открытий или в смех обратит всё сказанное, или запутает и с намерением придаст всему ложный вид. О! она многое скрывала! Во всяком случае, я предчувствовал, что подходит финал всего этого таинственного и напряженного состояния. Еще один удар — и всё будет кончено и обнаружено. О своей участи, тоже во всем этом заинтересованный, я почти не заботился. Странное у меня настроение: в кармане всего двадцать фридрихсдоров; я далеко на чужой стороне, без места и без средств к существованию, без надежды, без расчетов и — не забочусь об этом! Если бы не дума о Полине, то я просто весь отдался бы одному комическому интересу предстоящей развязки и хохотал бы во всё горло. Но Полина смущает меня; участь ее решается, это я предчувствовал, но, каюсь, совсем не участь ее меня беспокоит. Мне хочется проникнуть в ее тайны; мне хотелось бы, чтобы она пришла ко мне и сказала: «Ведь я люблю тебя», а если нет, если это безумство немыслимо, то тогда... ну, да чего пожелать? Разве я знаю, чего желаю? Я сам как потерянный; мне только бы быть при ней, в ее ореоле, в ее сиянии, навечно, всегда, всю жизнь. Дальше я ничего не знаю! И разве я могу уйти от нее?
On reaching the third storey of the hotel I experienced a shock. I was just passing the General’s suite when something caused me to look round. Out of a door about twenty paces away there was coming Polina! She hesitated for a moment on seeing me, and then beckoned me to her.
В третьем этаже, в их коридоре, меня что-то как толкнуло. Я обернулся и, в двадцати шагах или более, увидел выходящую из двери Полину. Она точно выжидала и высматривала меня и тотчас же к себе поманила.
“Polina Alexandrovna!”
— Полина Александровна...
“Hush! Not so loud.”
— Тише! — предупредила она.
“Something startled me just now,” I whispered, “and I looked round, and saw you. Some electrical influence seems to emanate from your form.”
— Представьте себе, — зашептал я, — меня сейчас точно что толкнуло в бок; оглядываюсь — вы! Точно электричество исходит из вас какое-то!
“Take this letter,” she went on with a frown (probably she had not even heard my words, she was so preoccupied), “and hand it personally to Mr. Astley. Go as quickly as ever you can, please. No answer will be required. He himself—” She did not finish her sentence.
Возьмите это письмо, — заботливо и нахмуренно произнесла Полина, наверное не расслышав того, что я сказал, — и передайте лично мистеру Астлею сейчас. Поскорее, прошу вас. Ответа не надо. Он сам... Она не договорила.
“To Mr. Astley?” I asked, in some astonishment. But she had vanished again. Aha! So the two were carrying on a correspondence! However, I set off to search for Astley—first at his hotel, and then at the Casino, where I went the round of the salons in vain. At length, vexed, and almost in despair, I was on my way home when I ran across him among a troop of English ladies and gentlemen who had been out for a ride. Beckoning to him to stop, I handed him the letter. We had barely time even to look at one another, but I suspected that it was of set purpose that he restarted his horse so quickly.
— Мистеру Астлею? — переспросил я в удивлении. Но Полина уже скрылась в дверь. — Ага, так у них переписка! — я, разумеется, побежал тотчас же отыскивать мистера Астлея, сперва в его отеле, где его не застал, потом в воксале, где обегал все залы, и наконец, в досаде, чуть не в отчаянии, возвращаясь домой, встретил его случайно, в кавалькаде каких-то англичан и англичанок, верхом. Я поманил его, остановил и передал ему письмо. Мы не успели и переглянуться. Но я подозреваю, что мистер Астлей нарочно поскорее пустил лошадь.
Was jealousy, then, gnawing at me? At all events, I felt exceedingly depressed, despite the fact that I had no desire to ascertain what the correspondence was about. To think that he should be her confidant! “My friend, mine own familiar friend!” passed through my mind. Yet was there any love in the matter? “Of course not,” reason whispered to me. But reason goes for little on such occasions. I felt that the matter must be cleared up, for it was becoming unpleasantly complex.
Мучила ли меня ревность? Но я был в самом разбитом состоянии духа. Я и удостовериться не хотел, о чем они переписываются. Итак, он ее поверенный! «Друг-то друг, — думал я, — и это ясно (и когда он успел сделаться), но есть ли тут любовь?» «Конечно, нет», — шептал мне рассудок. Но ведь одного рассудка в эдаких случаях мало. Во всяком случае предстояло и это разъяснить. Дело неприятно усложнялось.
I had scarcely set foot in the hotel when the commissionaire and the landlord (the latter issuing from his room for the purpose) alike informed me that I was being searched for high and low—that three separate messages to ascertain my whereabouts had come down from the General. When I entered his study I was feeling anything but kindly disposed. I found there the General himself, De Griers, and Mlle. Blanche, but not Mlle.’s mother, who was a person whom her reputed daughter used only for show purposes, since in all matters of business the daughter fended for herself, and it is unlikely that the mother knew anything about them.
Не успел я войти в отель, как швейцар и вышедший из своей комнаты обер-кельнер сообщили мне, что меня требуют, ищут, три раза посылали наведываться: где я? — просят как можно скорее в номер к генералу. Я был в самом скверном расположении духа. У генерала в кабинете я нашел, кроме самого генерала, Де-Грие и mademoiselle Blanche, одну, без матери. Мать была решительно подставная особа, употреблявшаяся только для парада; но когда доходило до настоящего дела, то mademoiselle Blanche орудовала одна. Да и вряд ли та что-нибудь знала про дела своей названной дочки.
Some very heated discussion was in progress, and meanwhile the door of the study was open—an unprecedented circumstance. As I approached the portals I could hear loud voices raised, for mingled with the pert, venomous accents of De Griers were Mlle. Blanche’s excited, impudently abusive tongue and the General’s plaintive wail as, apparently, he sought to justify himself in something. But on my appearance every one stopped speaking, and tried to put a better face upon matters. De Griers smoothed his hair, and twisted his angry face into a smile—into the mean, studiedly polite French smile which I so detested; while the downcast, perplexed General assumed an air of dignity—though only in a mechanical way. On the other hand, Mlle. Blanche did not trouble to conceal the wrath that was sparkling in her countenance, but bent her gaze upon me with an air of impatient expectancy. I may remark that hitherto she had treated me with absolute superciliousness, and, so far from answering my salutations, had always ignored them.
Они втроем о чем-то горячо совещались, и даже дверь кабинета была заперта, чего никогда не бывало. Подходя к дверям, я расслышал громкие голоса — дерзкий и язвительный разговор Де-Грие, нахально-ругательный и бешеный крик Blanche и жалкий голос генерала, очевидно в чем-то оправдывавшегося. При появлении моем все они как бы поприудержались и подправились. Де-Грие поправил волосы и из сердитого лица сделал улыбающееся, — тою скверною, официально-учтивою, французскою улыбкою, которую я так ненавижу. Убитый и потерявшийся генерал приосанился, но как-то машинально. Одна только mademoiselle Blanche почти не изменила своей сверкающей гневом физиономии и только замолкла, устремив на меня взор с нетерпеливым ожиданием. Замечу, что она до невероятности небрежно доселе со мною обходилась, даже не отвечала на мои поклоны, — просто не примечала меня.
“Alexis Ivanovitch,” began the General in a tone of affectionate upbraiding, “may I say to you that I find it strange, exceedingly strange, that—In short, your conduct towards myself and my family— In a word, your—er—extremely—”
— Алексей Иванович, — начал нежно распекающим тоном генерал, — позвольте вам объявить, что странно, в высочайшей степени странно... одним словом, ваши поступки относительно меня и моего семейства... одним словом, в высочайшей степени странно...
“Eh! Ce n’est pas ça,” interrupted De Griers in a tone of impatience and contempt (evidently he was the ruling spirit of the conclave). “Mon cher monsieur, notre général se trompe. What he means to say is that he warns you—he begs of you most earnestly—not to ruin him. I use the expression because—”
— Eh! ce n’est pas ça, — с досадой и презрением перебил Де-Грие. (Решительно, он всем заправлял!) — Mon cher monsieur, notre cher général se trompe, — впадая в такой тон (продолжаю его речь по-русски), но он хотел вам сказать... то есть вас предупредить или, лучше сказать, просить вас убедительнейше, чтобы вы не губили его, — ну да, не губили! Я употребляю именно это выражение...
“Why? Why?” I interjected.
— Но чем же, чем же? — прервал я.
“Because you have taken upon yourself to act as guide to this, to this—how shall I express it?—to this old lady, à cette pauvre terrible vieille. But she will only gamble away all that she has—gamble it away like thistledown. You yourself have seen her play. Once she has acquired the taste for gambling, she will never leave the roulette-table, but, of sheer perversity and temper, will stake her all, and lose it. In cases such as hers a gambler can never be torn away from the game; and then—and then—”
— Помилуйте, вы беретесь быть руководителем (или как это сказать?) этой старухи, cette pauvre terrible vieille, — сбивался сам Де-Грие, — но ведь она проиграется; она проиграется вся в пух! Вы сами видели, вы были свидетелем, как она играет! Если она начнет проигрывать, то она уж и не отойдет от стола, из упрямства, из злости, и всё будет играть, всё будет играть, а в таких случаях никогда не отыгрываются, и тогда... тогда...
“And then,” asseverated the General, “you will have ruined my whole family. I and my family are her heirs, for she has no nearer relatives than ourselves. I tell you frankly that my affairs are in great—very great disorder; how much they are so you yourself are partially aware. If she should lose a large sum, or, maybe, her whole fortune, what will become of us—of my children” (here the General exchanged a glance with De Griers) “or of me?” (here he looked at Mlle. Blanche, who turned her head contemptuously away). “Alexis Ivanovitch, I beg of you to save us.”
— И тогда, — подхватил генерал, — тогда вы погубите всё семейство! Я и мое семейство, мы — ее наследники, у ней нет более близкой родни. Я вам откровенно скажу: дела мои расстроены, крайне расстроены. Вы сами отчасти знаете... Если она проиграет значительную сумму или даже, пожалуй, всё состояние (о боже!), что тогда будет с ними, с моими детьми! (генерал оглянулся на Де-Грие) — со мною! (Он поглядел на mademoiselle Blanche, с презрением от него отвернувшуюся). Алексей Иванович, спасите, спасите нас!..
“Tell me, General, how am I to do so? On what footing do I stand here?”
— Да чем же, генерал, скажите, чем я могу... Что я-то тут значу?
“Refuse to take her about. Simply leave her alone.”
— Откажитесь, откажитесь, бросьте ее!..
“But she would soon find some one else to take my place?”
— Так другой найдется! — вскричал я.
“Ce n’est pas ça, ce n’est pas ça,” again interrupted De Griers. “Que diable! Do not leave her alone so much as advise her, persuade her, draw her away. In any case do not let her gamble; find her some counter-attraction.”
— Ce n’est pas ça, ce n’est pas ça, — перебил опять Де-Грие, — que diable! Нет, не покидайте, но по крайней мере усовестите, уговорите, отвлеките... Ну, наконец, не дайте ей проиграть слишком много, отвлеките ее как-нибудь.
“And how am I to do that? If only you would undertake the task, Monsieur de Griers!” I said this last as innocently as possible, but at once saw a rapid glance of excited interrogation pass from Mlle. Blanche to De Griers, while in the face of the latter also there gleamed something which he could not repress.
— Да как я это сделаю? Если бы вы сами взялись за это, monsieur Де-Грие, — прибавил я как можно наивнее. Тут я заметил быстрый, огненный, вопросительный взгляд mademoiselle Blanche на Де-Грие. В лице самого Де-Грие мелькнуло что-то особенное, что-то откровенное, от чего он не мог удержаться.
“Well, at the present moment she would refuse to accept my services,” said he with a gesture. “But if, later—”
— То-то и есть, что она меня не возьмет теперь! — вскричал, махнув рукой, Де-Грие. — Если б!.. потом...
Here he gave Mlle. Blanche another glance which was full of meaning; whereupon she advanced towards me with a bewitching smile, and seized and pressed my hands. Devil take it, but how that devilish visage of hers could change! At the present moment it was a visage full of supplication, and as gentle in its expression as that of a smiling, roguish infant. Stealthily, she drew me apart from the rest as though the more completely to separate me from them; and, though no harm came of her doing so—for it was merely a stupid manoeuvre, and no more—I found the situation very unpleasant.
Де-Грие быстро и значительно поглядел на mademoiselle Blanche. — О mon cher monsieur Alexis, soyez si bon, — шагнула ко мне с обворожительною улыбкою сама mademoiselle Blanche, схватила меня за обе руки и крепко сжала. Черт возьми! это дьявольское лицо умело в одну секунду меняться. В это мгновение у ней явилось такое просящее лицо, такое милое, детски улыбающееся и даже шаловливое; под конец фразы она плутовски мне подмигнула, тихонько от всех; срезать разом, что ли, меня хотела? И недурно вышло, — только уж грубо было это, однако, ужасно.
The General hastened to lend her his support.
Подскочил за ней и генерал, — именно подскочил.
“Alexis Ivanovitch,” he began, “pray pardon me for having said what I did just now—for having said more than I meant to do. I beg and beseech you, I kiss the hem of your garment, as our Russian saying has it, for you, and only you, can save us. I and Mlle. de Cominges, we all of us beg of you—But you understand, do you not? Surely you understand?” and with his eyes he indicated Mlle. Blanche. Truly he was cutting a pitiful figure!
— Алексей Иванович, простите, что я давеча так с вами начал, я не то совсем хотел сказать... Я вас прошу, умоляю, в пояс вам кланяюсь по-русски, — вы один, один можете нас спасти! Я и mademoiselle Cominges вас умоляем, — вы понимаете, ведь вы понимаете? — умолял он, показывая мне глазами на mademoiselle Blanche. Он был очень жалок.
At this moment three low, respectful knocks sounded at the door; which, on being opened, revealed a chambermaid, with Potapitch behind her—come from the Grandmother to request that I should attend her in her rooms. “She is in a bad humour,” added Potapitch.
В эту минуту раздались три тихие и почтительные удара в дверь; отворили — стучал коридорный слуга, а за ним, в нескольких шагах, стоял Потапыч. Послы были от бабушки. Требовалось сыскать и доставить меня немедленно, «сердятся», — сообщил Потапыч.
The time was half-past three.
— Но ведь еще только половина четвертого!
“My mistress was unable to sleep,” explained Potapitch; “so, after tossing about for a while, she suddenly rose, called for her chair, and sent me to look for you. She is now in the verandah.”
— Они и заснуть не могли, всё ворочались, потом вдруг встали, кресла потребовали и за вами. Уж они теперь на крыльце-с...
“Quelle mégère!” exclaimed De Griers.
— Quelle mégère! — крикнул Де-Грие.
True enough, I found Madame in the hotel verandah—much put about at my delay, for she had been unable to contain herself until four o’clock.
Действительно, я нашел бабушку уже на крыльце, выходящую из терпения, что меня нет. До четырех часов она не выдержала.
“Lift me up,” she cried to the bearers, and once more we set out for the roulette-salons.
— Ну, подымайте! — крикнула она, и мы отправились опять на рулетку.