The Grandmother was in an impatient, irritable frame of mind. Without doubt the roulette had turned her head, for she appeared to be indifferent to everything else, and, in general, seemed much distraught. For instance, she asked me no questions about objects en route, except that, when a sumptuous barouche passed us and raised a cloud of dust, she lifted her hand for a moment, and inquired, “What was that?” Yet even then she did not appear to hear my reply, although at times her abstraction was interrupted by sallies and fits of sharp, impatient fidgeting. Again, when I pointed out to her the Baron and Baroness Burmergelm walking to the Casino, she merely looked at them in an absent-minded sort of way, and said with complete indifference, “Ah!” Then, turning sharply to Potapitch and Martha, who were walking behind us, she rapped out:
Бабушка была в нетерпеливом и раздражительном состоянии духа; видно было, что рулетка у ней крепко засела в голове. Ко всему остальному она была невнимательна и вообще крайне рассеянна. Ни про что, например, по дороге не расспрашивала, как давеча. Увидя одну богатейшую коляску, промчавшуюся мимо нас вихрем, она было подняла руку и спросила: «Что такое? Чьи?» — но, кажется, и не расслышала моего ответа; задумчивость ее беспрерывно прерывалась резкими и нетерпеливыми телодвижениями и выходками. Когда я ей показал издали, уже подходя к воксалу, барона и баронессу Вурмергельм, она рассеянно посмотрела и совершенно равнодушно сказала: «А!» — и, быстро обернувшись к Потапычу и Марфе, шагавшим сзади, отрезала им:
“Why have you attached yourselves to the party? We are not going to take you with us every time. Go home at once.” Then, when the servants had pulled hasty bows and departed, she added to me: “You are all the escort I need.”
— Ну, вы зачем увязались? Не каждый раз брать вас! Ступайте домой! Мне и тебя довольно, — прибавила она мне, когда те торопливо поклонились и воротились домой.
At the Casino the Grandmother seemed to be expected, for no time was lost in procuring her former place beside the croupier. It is my opinion that though croupiers seem such ordinary, humdrum officials—men who care nothing whether the bank wins or loses—they are, in reality, anything but indifferent to the bank’s losing, and are given instructions to attract players, and to keep a watch over the bank’s interests; as also, that for such services, these officials are awarded prizes and premiums. At all events, the croupiers of Roulettenberg seemed to look upon the Grandmother as their lawful prey—whereafter there befell what our party had foretold.
В воксале бабушку уже ждали. Тотчас же отгородили ей то же самое место, возле крупера. Мне кажется, эти круперы, всегда такие чинные и представляющие из себя обыкновенных чиновников, которым почти решительно всё равно: выиграет ли банк или проиграет, — вовсе не равнодушны к проигрышу банка и, уж конечно, снабжены кой-какими инструкциями для привлечения игроков и для вящего наблюдения казенного интереса, за что непременно и сами получают призы и премии. По крайней мере на бабушку смотрели уж как на жертвочку. Затем, что у нас предполагали, то и случилось.
It happened thus:
Вот как было дело.
As soon as ever we arrived the Grandmother ordered me to stake twelve ten-gülden pieces in succession upon zero. Once, twice, and thrice I did so, yet zero never turned up. “Stake again,” said the old lady with an impatient nudge of my elbow, and I obeyed.
Бабушка прямо накинулась на zéro и тотчас же велела ставить по двенадцати фридрихсдоров. Поставили раз, второй, третий — zéro не выходил. «Ставь, ставь!» — толкала меня бабушка в нетерпении. Я слушался.
“How many times have we lost?” she inquired—actually grinding her teeth in her excitement.
— Сколько раз проставили? — спросила она наконец, скрежеща зубами от нетерпения.
“We have lost 144 ten-gülden pieces,” I replied. “I tell you, Madame, that zero may not turn up until nightfall.”
— Да уж двенадцатый раз ставил, бабушка. Сто сорок четыре фридрихсдора проставили. Я вам говорю, бабушка, до вечера, пожалуй...
“Never mind,” she interrupted. “Keep on staking upon zero, and also stake a thousand gülden upon rouge. Here is a banknote with which to do so.”
— Молчи! — перебила бабушка. — Поставь на zéro и поставь сейчас на красную тысячу гульденов. На, вот билет.
The red turned up, but zero missed again, and we only got our thousand gülden back.
Красная вышла, а zéro опять лопнул; воротили тысячу гульденов.
“But you see, you see,” whispered the old lady. “We have now recovered almost all that we staked. Try zero again. Let us do so another ten times, and then leave off.”
— Видишь, видишь! — шептала бабушка, — почти всё, что проставили, воротили. Ставь опять на zéro; еще раз десять поставим и бросим.
By the fifth round, however, the Grandmother was weary of the scheme.
Но на пятом разе бабушка совсем соскучилась.
“To the devil with that zero!” she exclaimed. “Stake four thousand gülden upon the red.”
— Брось этот пакостный зеришко к черту. На, ставь все четыре тысячи гульденов на красную, — приказала она.
“But, Madame, that will be so much to venture!” I remonstrated. “Suppose the red should not turn up?” The Grandmother almost struck me in her excitement. Her agitation was rapidly making her quarrelsome. Consequently, there was nothing for it but to stake the whole four thousand gülden as she had directed. The wheel revolved while the Grandmother sat as bolt upright, and with as proud and quiet a mien, as though she had not the least doubt of winning.
— Бабушка! много будет; ну как не выйдет красная, — умолял я; но бабушка чуть меня не прибила. (А впрочем, она так толкалась, что почти, можно сказать, и дралась). Нечего было делать, я поставил на красную все четыре тысячи гульденов, выигранные давеча. Колесо завертелось. Бабушка сидела спокойно и гордо выпрямившись, не сомневаясь в непременном выигрыше.
“Zero!” cried the croupier.
— Zéro, — возгласил крупер.
At first the old lady failed to understand the situation; but, as soon as she saw the croupier raking in her four thousand gülden, together with everything else that happened to be lying on the table, and recognised that the zero which had been so long turning up, and on which we had lost nearly two hundred ten-gülden pieces, had at length, as though of set purpose, made a sudden reappearance—why, the poor old lady fell to cursing it, and to throwing herself about, and wailing and gesticulating at the company at large. Indeed, some people in our vicinity actually burst out laughing.
Сначала бабушка не поняла, но когда увидела, что крупер загреб ее четыре тысячи гульденов, вместе со всем, что стояло на столе, и узнала, что zéro, который так долго не выходил и на котором мы проставили почти двести фридрихсдоров, выскочил, как нарочно, тогда, когда бабушка только что его обругала и бросила, то ахнула и на всю залу сплеснула руками. Кругом даже засмеялись.
“To think that that accursed zero should have turned up now!” she sobbed. “The accursed, accursed thing! And, it is all your fault,” she added, rounding upon me in a frenzy. “It was you who persuaded me to cease staking upon it.”
— Батюшки! Он тут-то проклятый и выскочил! — вопила бабушка, — ведь эдакой, эдакой окаянный! Это ты! Это всё ты! — свирепо накинулась на меня, толкаясь. — Это ты меня отговорил.
“But, Madame, I only explained the game to you. How am I to answer for every mischance which may occur in it?”
— Бабушка, я вам дело говорил, как могу отвечать я за все шансы?
“You and your mischances!” she whispered threateningly. “Go! Away at once!”
— Я-те дам шансы! — шептала она грозно, — пошел вон от меня.
“Farewell, then, Madame.” And I turned to depart.
— Прощайте, бабушка, — повернулся я уходить.
“No—stay,” she put in hastily. “Where are you going to? Why should you leave me? You fool! No, no... stay here. It is I who was the fool. Tell me what I ought to do.”
— Алексей Иванович, Алексей Иванович, останься! Куда ты? Ну, чего, чего? Ишь рассердился! Дурак! Ну побудь, побудь еще, ну, не сердись, я сама дура! Ну скажи, ну что теперь делать!
“I cannot take it upon myself to advise you, for you will only blame me if I do so. Play at your own discretion. Say exactly what you wish staked, and I will stake it.”
— Я, бабушка, не возьмусь вам подсказывать, потому что вы меня же будете обвинять. Играйте сами; приказывайте, я ставить буду.
“Very well. Stake another four thousand gülden upon the red. Take this banknote to do it with. I have still got twenty thousand roubles in actual cash.”
— Ну, ну! ну ставь еще четыре тысячи гульденов на красную! Вот бумажник, бери. — Она вынула из кармана и подала мне бумажник. — Ну, бери скорей, тут двадцать тысяч рублей чистыми деньгами.
“But,” I whispered, “such a quantity of money—”
— Бабушка, — прошептал я, — такие куши...
“Never mind. I cannot rest until I have won back my losses. Stake!” I staked, and we lost. “Stake again, stake again—eight thousand at a stroke!”
— Жива не хочу быть — отыграюсь. Ставь! — Поставили и проиграли. , — Ставь, ставь, все восемь ставь!
“I cannot, Madame. The largest stake allowed is four thousand gülden.”
— Нельзя, бабушка, самый большой куш четыре!..
“Well, then; stake four thousand.”
— Ну ставь четыре!
This time we won, and the Grandmother recovered herself a little.
На этот раз выиграли. Бабушка ободрилась.
“You see, you see!” she exclaimed as she nudged me. “Stake another four thousand.”
— Видишь, видишь! — затолкала она меня, — ставь опять четыре!
I did so, and lost. Again, and yet again, we lost. “Madame, your twelve thousand gülden are now gone,” at length I reported.
Поставили — проиграли; потом еще и еще проиграли. — Бабушка, все двенадцать тысяч ушли, — доложил я.
“I see they are,” she replied with, as it were, the calmness of despair. “I see they are,” she muttered again as she gazed straight in front of her, like a person lost in thought. “Ah well, I do not mean to rest until I have staked another four thousand.”
— Вижу, что все ушли, — проговорила она в каком-то спокойствии бешенства, если так можно выразиться, — вижу, батюшка, вижу, — бормотала она, смотря пред собою неподвижно и как будто раздумывая, — эх! жива не хочу быть, ставь еще четыре тысячи гульденов!
“But you have no money with which to do it, Madame. In this satchel I can see only a few five percent bonds and some transfers—no actual cash.”
— Да денег нет, бабушка; тут в бумажнике наши пятипроцентные и еще какие-то переводы есть, а денег нет.
“And in the purse?”
— А в кошельке?
“A mere trifle.”
— Мелочь осталась, бабушка.
“But there is a money-changer’s office here, is there not? They told me I should be able to get any sort of paper security changed!”
— Есть здесь меняльные лавки? Мне сказали, что все наши бумаги разменять можно, — решительно спросила бабушка.
“Quite so; to any amount you please. But you will lose on the transaction what would frighten even a Jew.”
— О, сколько угодно! Но что вы потеряете за промен, так... сам жид ужаснется!
“Rubbish! I am determined to retrieve my losses. Take me away, and call those fools of bearers.” I wheeled the chair out of the throng, and, the bearers making their appearance, we left the Casino.
— Вздор! Отыграюсь! Вези. Позвать этих болванов! Я откатил кресла, явились носильщики, и мы покатили из воксала.
“Hurry, hurry!” commanded the Grandmother. “Show me the nearest way to the money-changer’s. Is it far?”
— Скорей, скорей, скорей! — командовала бабушка. — Показывай дорогу, Алексей Иванович, да поближе возьми... а далеко?
“A couple of steps, Madame.”
— Два шага, бабушка.
At the turning from the square into the Avenue we came face to face with the whole of our party—the General, De Griers, Mlle. Blanche, and her mother. Only Polina and Mr. Astley were absent.
Но на повороте из сквера в аллею встретилась нам вся наша компания: генерал, Де-Грие и mademoiselle Blanche с маменькой. Полины Александровны с ними не было, мистера Астлея тоже.
“Well, well, well!” exclaimed the Grandmother. “But we have no time to stop. What do you want? I can’t talk to you here.” I dropped behind a little, and immediately was pounced upon by De Griers.
— Ну, ну, ну! не останавливаться! — кричала бабушка, — ну, чего вам такое? Некогда с вами тут! Я шел сзади; Де-Грие подскочил ко мне.
“She has lost this morning’s winnings,” I whispered, “and also twelve thousand gülden of her original money. At the present moment we are going to get some bonds changed.”
— Всё давешнее проиграла и двенадцать тысяч гульденов своих просадила. Едем пятипроцентные менять, — шепнул я ему наскоро.
De Griers stamped his foot with vexation, and hastened to communicate the tidings to the General. Meanwhile we continued to wheel the old lady along.
Де-Грие топнул ногою и бросился сообщить генералу. Мы продолжали катить бабушку.
“Stop her, stop her,” whispered the General in consternation.
— Остановите, остановите! — зашептал мне генерал в исступлении.
“You had better try and stop her yourself,” I returned—also in a whisper.
— А вот попробуйте-ка ее остановить, — шепнул я ему.
“My good mother,” he said as he approached her, “—my good mother, pray let, let—” (his voice was beginning to tremble and sink) “—let us hire a carriage, and go for a drive. Near here there is an enchanting view to be obtained. We-we-we were just coming to invite you to go and see it.”
— Тетушка! — приблизился генерал, — тетушка... мы сейчас... мы сейчас... — голос у него дрожал и падал, — нанимаем лошадей и едем за город... Восхитительнейший вид... пуант... мы шли вас приглашать.
“Begone with you and your views!” said the Grandmother angrily as she waved him away.
— И, ну тебя и с пуантом! — раздражительно отмахнулась от него бабушка.
“And there are trees there, and we could have tea under them,” continued the General—now in utter despair.
— Там деревня... там будем чай пить... — продолжал генерал уже с полным отчаянием.
“Nous boirons du lait, sur l’herbe fraiche,” added De Griers with the snarl almost of a wild beast.
— Nous boirons du lait, sur l’herbe fraîche, — прибавил Де-Грие с зверскою злобой.
“Du lait, de l’herbe fraiche”—the idyll, the ideal of the Parisian bourgeois—his whole outlook upon “la nature et la verité”!
Du lait, de l’herbe fraîche — это всё, что есть идеально идиллического у парижского буржуа; в этом, как известно, взгляд его на «nature et la vérité!»
“Have done with you and your milk!” cried the old lady. “Go and stuff yourself as much as you like, but my stomach simply recoils from the idea. What are you stopping for? I have nothing to say to you.”
— И, ну тебя с молоком! Хлещи сам, а у меня от него брюхо болит. Да и чего вы пристали?! — закричала бабушка, — говорю некогда!
“Here we are, Madame,” I announced. “Here is the moneychanger’s office.” I entered to get the securities changed, while the Grandmother remained outside in the porch, and the rest waited at a little distance, in doubt as to their best course of action. At length the old lady turned such an angry stare upon them that they departed along the road towards the Casino.
— Приехали, бабушка! — закричал я, — здесь! Мы подкатили к дому, где была контора банкира. Я пошел менять; бабушка осталась ждать у подъезда; Де-Грие, генерал и Blanche стояли в стороне, не зная, что им делать. Бабушка гневно на них посмотрела, и они ушли по дороге к воксалу.
The process of changing involved complicated calculations which soon necessitated my return to the Grandmother for instructions.
Мне предложили такой ужасный расчет, что я не решился и воротился к бабушке просить инструкций.
“The thieves!” she exclaimed as she clapped her hands together. “Never mind, though. Get the documents cashed—No; send the banker out to me,” she added as an afterthought.
— Ах, разбойники! — закричала она, всплеснув руками. — Ну! Ничего! — меняй! — крикнула она решительно, — стой, позови ко мне банкира!
“Would one of the clerks do, Madame?”
— Разве кого-нибудь из конторщиков, бабушка?
“Yes, one of the clerks. The thieves!”
— Ну конторщика, всё равно. Ах, разбойники!
The clerk consented to come out when he perceived that he was being asked for by an old lady who was too infirm to walk; after which the Grandmother began to upbraid him at length, and with great vehemence, for his alleged usuriousness, and to bargain with him in a mixture of Russian, French, and German—I acting as interpreter. Meanwhile, the grave-faced official eyed us both, and silently nodded his head. At the Grandmother, in particular, he gazed with a curiosity which almost bordered upon rudeness. At length, too, he smiled.
Конторщик согласился выйти, узнав, что его просит к себе старая, расслабленная графиня, которая не может ходить. Бабушка долго, гневно и громко упрекала его в мошенничестве и торговалась с ним смесью русского, французского и немецкого языков, причем я помогал переводу. Серьезный конторщик посматривал на нас обоих и молча мотал головой. Бабушку осматривал он даже с слишком пристальным любопытством, что уже было невежливо; наконец он стал улыбаться.
“Pray recollect yourself!” cried the old lady. “And may my money choke you! Alexis Ivanovitch, tell him that we can easily repair to someone else.”
— Ну, убирайся! — крикнула бабушка. — Подавись моими деньгами! Разменяй у него, Алексей Иванович, некогда, а то бы к другому поехать...
“The clerk says that others will give you even less than he.”
— Конторщик говорит, что у других еще меньше дадут.
Of what the ultimate calculations consisted I do not exactly remember, but at all events they were alarming. Receiving twelve thousand florins in gold, I took also the statement of accounts, and carried it out to the Grandmother. “Well, well,” she said, “I am no accountant. Let us hurry away, hurry away.” And she waved the paper aside.
Наверное не помню тогдашнего расчета, но он был ужасен. Я наменял до двенадцати тысяч флоринов золотом и билетами, взял расчет и вынес бабушке. — Ну! ну! ну! Нечего считать, — замахала она руками, скорей, скорей, скорей!
“Neither upon that accursed zero, however, nor upon that equally accursed red do I mean to stake a cent,” I muttered to myself as I entered the Casino.
— Никогда на этот проклятый zéro не буду ставить и на красную тоже, — промолвила она, подъезжая к воксалу.
This time I did all I could to persuade the old lady to stake as little as possible—saying that a turn would come in the chances when she would be at liberty to stake more. But she was so impatient that, though at first she agreed to do as I suggested, nothing could stop her when once she had begun. By way of prelude she won stakes of a hundred and two hundred gülden. “There you are!” she said as she nudged me. “See what we have won! Surely it would be worth our while to stake four thousand instead of a hundred, for we might win another four thousand, and then—! Oh, it was YOUR fault before—all your fault!”
На этот раз я всеми силами старался внушить ей ставить как можно меньше, убеждая ее, что при обороте; шансов всегда будет время поставить и большой куш. Но она была так нетерпелива, что хоть и соглашалась сначала, но возможности не было сдержать ее во время игры. Чуть только она начинала выигрывать ставки в десять, в двадцать фридрихсдоров, — «Ну, вот! Ну, вот! — начинала она толкать меня, — ну вот, выиграли же, — стояло бы четыре тысячи вместо десяти, мы бы четыре тысячи выиграли, а то что теперь? Это всё ты, всё ты!»
I felt greatly put out as I watched her play, but I decided to hold my tongue, and to give her no more advice.
И как ни брала меня досада, глядя на ее игру, а я наконец решился молчать и не советовать больше ничего.
Suddenly De Griers appeared on the scene. It seemed that all this while he and his companions had been standing beside us—though I noticed that Mlle. Blanche had withdrawn a little from the rest, and was engaged in flirting with the Prince. Clearly the General was greatly put out at this. Indeed, he was in a perfect agony of vexation. But Mlle. was careful never to look his way, though he did his best to attract her notice. Poor General! By turns his face blanched and reddened, and he was trembling to such an extent that he could scarcely follow the old lady’s play. At length Mlle. and the Prince took their departure, and the General followed them.
Вдруг подскочил Де-Грие. Они все трое были возле; я заметил, что mademoiselle Blanche стояла с маменькой в стороне и любезничала с князьком. Генерал был в явной немилости, почти в загоне. Blanche даже и смотреть на него не хотела, хоть он и юлил подле нее всеми силами. Бедный генерал! Он бледнел, краснел, трепетал и даже уж не следил за игрою бабушки. Blanche и князек наконец вышли; генерал побежал за ними.
“Madame, Madame,” sounded the honeyed accents of De Griers as he leant over to whisper in the Grandmother’s ear. “That stake will never win. No, no, it is impossible,” he added in Russian with a writhe. “No, no!” “But why not?” asked the Grandmother, turning round. “Show me what I ought to do.” Instantly De Griers burst into a babble of French as he advised, jumped about, declared that such and such chances ought to be waited for, and started to make calculations of figures. All this he addressed to me in my capacity as translator—tapping the table the while with his finger, and pointing hither and thither. At length he seized a pencil, and began to reckon sums on paper until he had exhausted the Grandmother’s patience.
— Madame, madame, — медовым голосом шептал бабушке Де-Грие, протеснившись к самому ее уху. — Madame, эдак ставка нейдет... нет, нет, не можно... — коверкал он по-русски, — нет! — А как же? Ну, научи! — обратилась к нему бабушка. Де-Грие вдруг быстро заболтал по-французски, начал советовать, суетился, говорил, что надо ждать шансу, стал рассчитывать какие-то цифры... бабушка ничего не понимала. Он беспрерывно обращался ко мне, чтоб я переводил; тыкал пальцем в стол, указывал; наконец схватил карандаш и начал было высчитывать на бумажке. Бабушка потеряла наконец терпение.
“Away with you!” she interrupted. “You talk sheer nonsense, for, though you keep on saying ‘Madame, Madame,’ you haven’t the least notion what ought to be done. Away with you, I say!”
— Ну, пошел, пошел! Всё вздор мелешь! «Madame, madame», а сам и дела-то не понимает; пошел!
“Mais, Madame,” cooed De Griers—and straightway started afresh with his fussy instructions. “Stake just once, as he advises,” the Grandmother said to me, “and then we shall see what we shall see. Of course, his stake might win.”
— Mais, madame, — защебетал Де-Грие и снова начал толкать и показывать. Очень уж его разбирало. — Ну, поставь раз, как он говорит, — приказала мне бабушка, — посмотрим: может, и в самом деле выйдет.
As a matter of fact, De Grier’s one object was to distract the old lady from staking large sums; wherefore, he now suggested to her that she should stake upon certain numbers, singly and in groups. Consequently, in accordance with his instructions, I staked a ten-gülden piece upon several odd numbers in the first twenty, and five ten-gülden pieces upon certain groups of numbers-groups of from twelve to eighteen, and from eighteen to twenty-four. The total staked amounted to 160 gülden.
Де-Грие хотел только отвлечь ее от больших кушей: он предлагал ставить на числа, поодиночке и в совокупности. Я поставил, по его указанию, по фридрихсдору на ряд нечетных чисел в первых двенадцати и по пяти фридрихсдоров на группы чисел от двенадцати до восемнадцати и от восемнадцати до двадцати четырех: всего поставили шестнадцать фридрихсдоров.
The wheel revolved. “Zero!” cried the croupier. We had lost it all!
Колесо завертелось. «Zéro», — крикнул крупер. Мы всё проиграли.
“The fool!” cried the old lady as she turned upon De Griers. “You infernal Frenchman, to think that you should advise! Away with you! Though you fuss and fuss, you don’t even know what you’re talking about.”
— Эдакой болван! — крикнула бабушка, обращаясь к Де-Грие. — Эдакой ты мерзкий французишка! Ведь посоветует же изверг! Пошел, пошел! Ничего не понимает, а туда же суется!
Deeply offended, De Griers shrugged his shoulders, favoured the Grandmother with a look of contempt, and departed. For some time past he had been feeling ashamed of being seen in such company, and this had proved the last straw.
Страшно обиженный Де-Грие пожал плечами, презрительно посмотрел на бабушку и отошел. Ему уж самому стало стыдно, что связался; слишком уж не утерпел.
An hour later we had lost everything in hand.
Через час, как мы ни бились, — всё проиграли.
“Home!” cried the Grandmother.
— Домой! — крикнула бабушка.
Not until we had turned into the Avenue did she utter a word; but from that point onwards, until we arrived at the hotel, she kept venting exclamations of “What a fool I am! What a silly old fool I am, to be sure!”
Она не промолвила ни слова до самой аллеи. В аллее, и уже подъезжая к отелю, у ней начали вырываться восклицания: — Экая дура! экая дурында! Старая ты, старая дурында!
Arrived at the hotel, she called for tea, and then gave orders for her luggage to be packed. “We are off again,” she announced.
Только что въехали в квартиру: — Чаю мне! — закричала бабушка, — и сейчас собираться! Едем!
“But whither, Madame?” inquired Martha.
— Куда, матушка, ехать изволите? — начала было Марфа.
“What business is that of yours? Let the cricket stick to its hearth.[2] Potapitch, have everything packed, for we are returning to Moscow at once. I have fooled away fifteen thousand roubles.” [2] The Russian form of “Mind your own business.” “Fifteen thousand roubles, good mistress? My God!” And Potapitch spat upon his hands—probably to show that he was ready to serve her in any way he could.
— А тебе какое дело? Знай сверчок свой шесток! Потапыч, собирай всё, всю поклажу. Едем назад, в Москву! Я пятнадцать тысяч целковых профершпилила! — Пятнадцать тысяч, матушка! Боже ты мой! — крикнул было Потапыч, умилительно всплеснув руками, вероятно, предполагая услужиться.
“Now then, you fool! At once you begin with your weeping and wailing! Be quiet, and pack. Also, run downstairs, and get my hotel bill.” “The next train leaves at 9:30, Madame,” I interposed, with a view to checking her agitation.
— Ну, ну, дурак! Начал еще хныкать! Молчи! Собираться! Счет, скорее, скорей! — Ближайший поезд отправится в девять с половиною часов, бабушка, — доложил я, чтоб остановить ее фурор.
“And what is the time now?”
— А теперь сколько?
“Half-past eight.”
— Половина восьмого.
“How vexing! But, never mind. Alexis Ivanovitch, I have not a kopeck left; I have but these two bank notes. Please run to the office and get them changed. Otherwise I shall have nothing to travel with.” Departing on her errand, I returned half an hour later to find the whole party gathered in her rooms. It appeared that the news of her impending departure for Moscow had thrown the conspirators into consternation even greater than her losses had done. For, said they, even if her departure should save her fortune, what will become of the General later? And who is to repay De Griers? Clearly Mlle. Blanche would never consent to wait until the Grandmother was dead, but would at once elope with the Prince or someone else. So they had all gathered together—endeavouring to calm and dissuade the Grandmother. Only Polina was absent. For her part the Grandmother had nothing for the party but abuse.
— Экая досада! Ну всё равно! Алексей Иванович, денег у меня ни копейки. Вот тебе еще два билета, сбегай туда, разменяй мне и эти. А то не с чем и ехать. Я отправился. Через полчаса возвратившись в отель, я застал всех наших у бабушки. Узнав, что бабушка уезжает совсем в Москву, они были поражены, кажется, еще больше, чем ее проигрышем. Положим, отъездом спасалось ее состояние, но зато что же теперь станется с генералом? Кто заплатит Де-Грие? Mademoiselle Blanche, разумеется, ждать не будет, пока помрет бабушка, и, наверное, улизнет теперь с князьком или с кем-нибудь другим. Они стояли перед нею, утешали ее и уговаривали. Полины опять не было. Бабушка неистово кричала на них.
“Away with you, you rascals!” she was shouting. “What have my affairs to do with you? Why, in particular, do you”—here she indicated De Griers—“come sneaking here with your goat’s beard? And what do you”—here she turned to Mlle. Blanche “want of me? What are you finicking for?”
— Отвяжитесь, черти! Вам что за дело? Чего эта козлиная борода ко мне лезет, — кричала она на Де-Грие, — а тебе, пигалица, чего надо? — обратилась она к mademoiselle Blanche. — Чего юлишь?
“Diantre!” muttered Mlle. under her breath, but her eyes were flashing. Then all at once she burst into a laugh and left the room—crying to the General as she did so: “Elle vivra cent ans!”
— Diantre! — прошептала mademoiselle Blanche, бешено сверкнув глазами, но вдруг захохотала и вышла. — Elle vivra cent ans! — крикнула она, выходя из дверей, генералу.
“So you have been counting upon my death, have you?” fumed the old lady. “Away with you! Clear them out of the room, Alexis Ivanovitch. What business is it of theirs? It is not their money that I have been squandering, but my own.”
— А, так ты на мою смерть рассчитываешь? — завопила бабушка генералу, — пошел! Выгони их всех, Алексей Иванович! Какое вам дело? Я свое просвистала, а не ваше!
The General shrugged his shoulders, bowed, and withdrew, with De Griers behind him.
Генерал пожал плечами, согнулся и вышел. Де-Грие за ним.
“Call Prascovia,” commanded the Grandmother, and in five minutes Martha reappeared with Polina, who had been sitting with the children in her own room (having purposely determined not to leave it that day). Her face looked grave and careworn.
— Позвать Прасковью, — велела бабушка Марфе. Через пять минут Марфа воротилась с Полиной. Всё это время Полина сидела в своей комнате с детьми и, кажется, нарочно решилась весь день не выходить. Лицо ее было серьезно, грустно и озабочено.
“Prascovia,” began the Grandmother, “is what I have just heard through a side wind true—namely, that this fool of a stepfather of yours is going to marry that silly whirligig of a Frenchwoman—that actress, or something worse? Tell me, is it true?”
— Прасковья, — начала бабушка, — правда ли, что я давеча стороной узнала, что будто бы этот дурак, отчим-то твой, хочет жениться на этой глупой вертушке француженке, — актриса, что ли, она, или того еще хуже? Говори, правда это?
“I do not know for certain, Grandmamma,” replied Polina; “but from Mlle. Blanche’s account (for she does not appear to think it necessary to conceal anything) I conclude that—”
— Наверное про это я не знаю, бабушка, — ответила Полина, — но по словам самой mademoiselle Blanche, которая не находит нужным скрывать, заключаю...
“You need not say any more,” interrupted the Grandmother energetically. “I understand the situation. I always thought we should get something like this from him, for I always looked upon him as a futile, frivolous fellow who gave himself unconscionable airs on the fact of his being a general (though he only became one because he retired as a colonel). Yes, I know all about the sending of the telegrams to inquire whether ‘the old woman is likely to turn up her toes soon.’ Ah, they were looking for the legacies! Without money that wretched woman (what is her name?—Oh, De Cominges) would never dream of accepting the General and his false teeth—no, not even for him to be her lacquey—since she herself, they say, possesses a pile of money, and lends it on interest, and makes a good thing out of it. However, it is not you, Prascovia, that I am blaming; it was not you who sent those telegrams. Nor, for that matter, do I wish to recall old scores. True, I know that you are a vixen by nature—that you are a wasp which will sting one if one touches it—yet, my heart is sore for you, for I loved your mother, Katerina. Now, will you leave everything here, and come away with me? Otherwise, I do not know what is to become of you, and it is not right that you should continue living with these people. Nay,” she interposed, the moment that Polina attempted to speak, “I have not yet finished. I ask of you nothing in return. My house in Moscow is, as you know, large enough for a palace, and you could occupy a whole floor of it if you liked, and keep away from me for weeks together. Will you come with me or will you not?”
— Довольно! — энергически прервала бабушка, — всё понимаю! Я всегда считала, что от него это станется, и всегда считала его самым пустейшим и легкомысленным человеком. Натащил на себя форсу, что генерал (из полковников, по отставке получил), да и важничает. Я, мать моя, всё знаю, как вы телеграмму за телеграммой в Москву посылали — «скоро ли, дескать, старая бабка ноги протянет?» Наследства ждали; без денег-то его эта подлая девка, как ее — de Cominges, что ли, — и в лакеи к себе не возьмет, да еще со вставными-то зубами. У ней, говорят, у самой денег куча, на проценты дает, добром нажила. Я, Прасковья, тебя не виню; не ты телеграммы посылала; и об старом тоже поминать не хочу. Знаю, что характеришка у тебя скверный — оса! укусишь, так вспухнет, да жаль мне тебя, потому: покойницу Катерину, твою мать, я любила. Ну, хочешь? бросай всё здесь и поезжай со мною. Ведь тебе деваться-то некуда; да и неприлично тебе с ними теперь. Стой! — прервала бабушка начинавшую было отвечать Полину, — я еще не докончила. От тебя я ничего не потребую. Дом у меня в Москве, сама знаешь, — дворец, хоть целый этаж занимай и хоть по неделям ко мне не сходи, коль мой характер тебе не покажется. Ну, хочешь или нет?
“First of all, let me ask of you,” replied Polina, “whether you are intending to depart at once?”
— Позвольте сперва вас спросить: неужели вы сейчас ехать хотите?
“What? You suppose me to be jesting? I have said that I am going, and I am going. Today I have squandered fifteen thousand roubles at that accursed roulette of yours, and though, five years ago, I promised the people of a certain suburb of Moscow to build them a stone church in place of a wooden one, I have been fooling away my money here! However, I am going back now to build my church.”
— Шучу, что ли, я, матушка? Сказала и поеду. Я сегодня пятнадцать тысяч целковых просадила на растреклятой вашей рулетке. В подмосковной я, пять лет назад, дала обещание церковь из деревянной в каменную перестроить, да вместо того здесь просвисталась. Теперь, матушка, церковь поеду строить.
“But what about the waters, Grandmamma? Surely you came here to take the waters?”
— А воды-то, бабушка? Ведь вы приехали воды пить?
“You and your waters! Do not anger me, Prascovia. Surely you are trying to? Say, then: will you, or will you not, come with me?”
— И, ну тебя с водами твоими! Не раздражай ты меня, Прасковья; нарочно, что ли, ты? Говори, едешь аль нет?
“Grandmamma,” Polina replied with deep feeling, “I am very, very grateful to you for the shelter which you have so kindly offered me. Also, to a certain extent you have guessed my position aright, and I am beholden to you to such an extent that it may be that I will come and live with you, and that very soon; yet there are important reasons why—why I cannot make up my mind just yet. If you would let me have, say, a couple of weeks to decide in—?”
— Я вас очень, очень благодарю, бабушка, — с чувством начала Полина, — за убежище, которое вы мне предлагаете. Отчасти вы мое положение угадали. Я вам так признательна, что, поверьте, к вам приду, может быть, даже и скоро; а теперь есть причины... важные... и решиться я сейчас, сию минуту, не могу. Если бы вы остались хоть недели две...
“You mean that you are not coming?”
— Значит, не хочешь?
“I mean only that I cannot come just yet. At all events, I could not well leave my little brother and sister here, since, since—if I were to leave them—they would be abandoned altogether. But if, Grandmamma, you would take the little ones and myself, then, of course, I could come with you, and would do all I could to serve you” (this she said with great earnestness). “Only, without the little ones I cannot come.” “Do not make a fuss” (as a matter of fact Polina never at any time either fussed or wept). “The Great Foster-Father[3] can find for all his chicks a place. You are not coming without the children? But see here, Prascovia. I wish you well, and nothing but well: yet I have divined the reason why you will not come. Yes, I know all, Prascovia. That Frenchman will never bring you good of any sort.”
— Значит, не могу. К тому же во всяком случае я не могу брата и сестру оставить, а так как... так как... так как действительно может случиться, что они останутся, как брошенные, то... если возьмете меня с малютками, бабушка, то, конечно, к вам поеду и, поверьте, заслужу вам это! — прибавила она с жаром, — а без детей не могу, бабушка. — Ну, не хнычь! (Полина и не думала хныкать, да она и никогда не плакала), — и для цыплят найдется место; велик курятник. К тому же им в школу пора. Ну так не едешь теперь? Ну, Прасковья, смотри! Желала бы я тебе добра, а ведь я знаю, почему ты не едешь. Всё я знаю, Прасковья! Не доведет тебя этот французишка до добра.
[3] Translated literally—The Great Poulterer. Polina coloured hotly, and even I started. “For,” thought I to myself, “every one seems to know about that affair. Or perhaps I am the only one who does not know about it?”
Полина вспыхнула. Я так и вздрогнул. (Все знают! Один я, стало быть, ничего не знаю!)
“Now, now! Do not frown,” continued the Grandmother. “But I do not intend to slur things over. You will take care that no harm befalls you, will you not? For you are a girl of sense, and I am sorry for you—I regard you in a different light to the rest of them. And now, please, leave me. Good-bye.”
— Ну, ну, не хмурься. Не стану размазывать. Только смотри, чтоб не было худа, понимаешь? Ты девка умная; жаль мне тебя будет. Ну, довольно, не глядела бы я на вас на всех! Ступай! прощай!
“But let me stay with you a little longer,” said Polina.
— Я, бабушка, еще провожу вас, — сказала Полина.
“No,” replied the other; “you need not. Do not bother me, for you and all of them have tired me out.” Yet when Polina tried to kiss the Grandmother’s hand, the old lady withdrew it, and herself kissed the girl on the cheek. As she passed me, Polina gave me a momentary glance, and then as swiftly averted her eyes.
— Не надо; не мешай, да и надоели вы мне все. Полина поцеловала у бабушки руку, но та руку отдернула и сама поцеловала ее в щеку. Проходя мимо меня, Полина быстро на меня поглядела и тотчас отвела глаза.
“And good-bye to you, also, Alexis Ivanovitch. The train starts in an hour’s time, and I think that you must be weary of me. Take these five hundred gülden for yourself.”
— Ну, прощай и ты, Алексей Иванович! Всего час до поезда. Да и устал ты со мною, я думаю. На, возьми себе эти пятьдесят золотых.
“I thank you humbly, Madame, but I am ashamed to—”
— Покорно благодарю вас, бабушка, мне совестно...
“Come, come!” cried the Grandmother so energetically, and with such an air of menace, that I did not dare refuse the money further.
— Ну, ну! — крикнула бабушка, но до того энергично и грозно, что я не посмел отговариваться и принял.
“If, when in Moscow, you have no place where you can lay your head,” she added, “come and see me, and I will give you a recommendation. Now, Potapitch, get things ready.”
— В Москве, как будешь без места бегать, — ко мне приходи; отрекомендую куда-нибудь. Ну, убирайся!
I ascended to my room, and lay down upon the bed. A whole hour I must have lain thus, with my head resting upon my hand. So the crisis had come! I needed time for its consideration. To-morrow I would have a talk with Polina. Ah! The Frenchman! So, it was true? But how could it be so? Polina and De Griers! What a combination!
Я пришел к себе в номер и лег на кровать. Я думаю, я лежал с полчаса навзничь, закинув за голову руки. Катастрофа уж разразилась, было о чем подумать. Завтра я решил настоятельно говорить с Полиной. А! французишка? Так, стало быть, правда! Но что же тут могло быть, однако? Полина и Де-Грие! Господи, какое сопоставление!
No, it was too improbable. Suddenly I leapt up with the idea of seeking Astley and forcing him to speak. There could be no doubt that he knew more than I did. Astley? Well, he was another problem for me to solve.
Всё это было просто невероятно. Я вдруг вскочил вне себя, чтоб идти тотчас же отыскать мистера Астлея и во что бы то ни стало заставить его говорить. Он, конечно, и тут больше меня знает. Мистер Астлей? вот еще для меня загадка!
Suddenly there came a knock at the door, and I opened it to find Potapitch awaiting me.
Но вдруг в дверях моих раздался стук. Смотрю — Потапыч.
“Sir,” he said, “my mistress is asking for you.”
— Батюшка, Алексей Иванович: к барыне, требуют!
“Indeed? But she is just departing, is she not? The train leaves in ten minutes’ time.”
— Что такое? Уезжает, что ли? До поезда еще двадцать минут.
“She is uneasy, sir; she cannot rest. Come quickly, sir; do not delay.”
— Беспокоятся, батюшка, едва сидят. «Скорей, скорей!» — вас то есть, батюшка; ради Христа, не замедлите.
I ran downstairs at once. The Grandmother was just being carried out of her rooms into the corridor. In her hands she held a roll of bank-notes.
Тотчас же я сбежал вниз. Бабушку уже вывезли в коридор. В руках ее был бумажник.
“Alexis Ivanovitch,” she cried, “walk on ahead, and we will set out again.”
— Алексей Иванович, иди вперед, пойдем!..
“But whither, Madame?”
— Куда, бабушка?
“I cannot rest until I have retrieved my losses. March on ahead, and ask me no questions. Play continues until midnight, does it not?”
— Жива не хочу быть, отыграюсь! Ну, марш, без расспросов! Там до полночи ведь игра идет?
For a moment I stood stupefied—stood deep in thought; but it was not long before I had made up my mind.
Я остолбенел, подумал, но тотчас же решился.
“With your leave, Madame,” I said, “I will not go with you.”
— Воля ваша, Антонида Васильевна, не пойду.
“And why not? What do you mean? Is every one here a stupid good-for-nothing?”
— Это почему? Это что еще? Белены, что ли, вы все объелись!
“Pardon me, but I have nothing to reproach myself with. I merely will not go. I merely intend neither to witness nor to join in your play. I also beg to return you your five hundred gülden. Farewell.” Laying the money upon a little table which the Grandmother’s chair happened to be passing, I bowed and withdrew.
— Воля ваша: я потом сам упрекать себя стану; не хочу! Не хочу быть ни свидетелем, ни участником; избавьте, Антонида Васильевна. Вот ваши пятьдесят фридрихсдоров назад; прощайте! — И я, положив сверток с фридрихсдорами тут же на столик, подле которого пришлись кресла бабушки, поклонился и ушел.
“What folly!” the Grandmother shouted after me. “Very well, then. Do not come, and I will find my way alone. Potapitch, you must come with me. Lift up the chair, and carry me along.”
— Экой вздор! — крикнула мне вслед бабушка, — да не ходи, пожалуй, я и одна дорогу найду! Потапыч, иди со мною! Ну, подымайте, несите.
I failed to find Mr. Astley, and returned home. It was now growing late—it was past midnight, but I subsequently learnt from Potapitch how the Grandmother’s day had ended. She had lost all the money which, earlier in the day, I had got for her paper securities—a sum amounting to about ten thousand roubles. This she did under the direction of the Pole whom, that afternoon, she had dowered with two ten-gülden pieces. But before his arrival on the scene, she had commanded Potapitch to stake for her; until at length she had told him also to go about his business. Upon that the Pole had leapt into the breach. Not only did it happen that he knew the Russian language, but also he could speak a mixture of three different dialects, so that the pair were able to understand one another. Yet the old lady never ceased to abuse him, despite his deferential manner, and to compare him unfavourably with myself (so, at all events, Potapitch declared). “You,” the old chamberlain said to me, “treated her as a gentleman should, but he—he robbed her right and left, as I could see with my own eyes. Twice she caught him at it, and rated him soundly. On one occasion she even pulled his hair, so that the bystanders burst out laughing. Yet she lost everything, sir—that is to say, she lost all that you had changed for her. Then we brought her home, and, after asking for some water and saying her prayers, she went to bed. So worn out was she that she fell asleep at once. May God send her dreams of angels! And this is all that foreign travel has done for us! Oh, my own Moscow! For what have we not at home there, in Moscow? Such a garden and flowers as you could never see here, and fresh air and apple-trees coming into blossom,—and a beautiful view to look upon. Ah, but what must she do but go travelling abroad? Alack, alack!”
Мистера Астлея я не нашел и воротился домой. Поздно, уже в первом часу пополуночи, я узнал от Потапыча, чем кончился бабушкин день. Она всё проиграла, что ей давеча я наменял, то есть, по-нашему, еще десять тысяч рублей. К ней прикомандировался там тот самый полячок, которому она дала давеча два фридрихсдора, и всё время руководил ее в игре. Сначала, до полячка, она было заставляла ставить Потапыча, но скоро прогнала его; тут-то и подскочил полячок. Как нарочно, он понимал по-русски и даже болтал кое-как, смесью трех языков, так что они кое-как уразумели друг друга. Бабушка всё время нещадно ругала его, и хоть тот беспрерывно «стелился под стопки паньски», но уж «куда сравнить с вами, Алексей Иванович, — рассказывал Потапыч. — С вами она точно с барином обращалась, а тот — так, я сам видел своими глазами, убей бог на месте, — тут же у ней со стола воровал. Она его сама раза два на столе поймала, и уж костила она его, костила всяческими-то, батюшка, словами, даже за волосенки раз отдергала; право, не лгу, так что кругом смех пошел. Всё, батюшка, проиграла; всё как есть, всё, что вы ей наменяли. Довезли мы ее, матушку, сюда — только водицы спросила испить, перекрестилась, и в постельку. Измучилась, что ли, она, тотчас заснула. Пошли бог сны ангельские! Ох, уж эта мне заграница! — заключил Потапыч, — говорил, что не к добру. И уж поскорей бы в нашу Москву! И чего-чего у нас дома нет, в Москве? Сад, цветы, каких здесь и не бывает, дух, яблоньки наливаются, простор, — нет: надо было за границу! Ох-хо-хо!..»