On the morrow she said not a word to me about gambling. In fact, she purposely avoided me, although her old manner to me had not changed: the same serene coolness was hers on meeting me—a coolness that was mingled even with a spice of contempt and dislike. In short, she was at no pains to conceal her aversion to me. That I could see plainly. Also, she did not trouble to conceal from me the fact that I was necessary to her, and that she was keeping me for some end which she had in view. Consequently there became established between us relations which, to a large extent, were incomprehensible to me, considering her general pride and aloofness. For example, although she knew that I was madly in love with her, she allowed me to speak to her of my passion (though she could not well have showed her contempt for me more than by permitting me, unhindered and unrebuked, to mention to her my love). “You see,” her attitude expressed, “how little I regard your feelings, as well as how little I care for what you say to me, or for what you feel for me.” Likewise, though she spoke as before concerning her affairs, it was never with complete frankness. In her contempt for me there were refinements. Although she knew well that I was aware of a certain circumstance in her life of something which might one day cause her trouble, she would speak to me about her affairs (whenever she had need of me for a given end) as though I were a slave or a passing acquaintance—yet tell them me only in so far as one would need to know them if one were going to be made temporary use of. Had I not known the whole chain of events, or had she not seen how much I was pained and disturbed by her teasing insistency, she would never have thought it worthwhile to soothe me with this frankness—even though, since she not infrequently used me to execute commissions that were not only troublesome, but risky, she ought, in my opinion, to have been frank in any case. But, forsooth, it was not worth her while to trouble about my feelings—about the fact that I was uneasy, and, perhaps, thrice as put about by her cares and misfortunes as she was herself!
И, однако ж, вчера целый день она не говорила со мной об игре ни слова. Да и вообще она избегала со мной говорить вчера. Прежняя манера ее со мною не изменилась. Та же совершенная небрежность в обращении при встречах, и даже что-то презрительное и ненавистное. Вообще она не желает скрывать своего ко мне отвращения; я это вижу. Несмотря на это, она не скрывает тоже от меня, что я ей для чего-то нужен и что она для чего-то меня бережет. Между нами установились какие-то странные отношения, во многом для меня непонятные, — взяв в соображение ее гордость и надменность со всеми. Она знает, например, что я люблю ее до безумия, допускает меня даже говорить о моей страсти — и уж, конечно, ничем она не выразила бы мне более своего презрения, как этим позволением говорить ей беспрепятственно и бесцензурно о моей любви. «Значит, дескать, до того считаю ни во что твои чувства, что мне решительно всё равно, об чем бы ты ни говорил со мною и что бы ко мне не чувствовал». Про свои собственные дела она разговаривала со мною много и прежде, но никогда не была вполне откровенна. Мало того, в пренебрежении ее ко мне были, например, вот какие утонченности: она знает, положим, что мне известно какое-нибудь обстоятельство ее жизни или что-нибудь о том, что сильно ее тревожит; она даже сама расскажет мне что-нибудь из ее обстоятельств, если надо употребить меня как-нибудь для своих целей, вроде раба, или на побегушки; но расскажет всегда ровно столько, сколько надо знать человеку, употребляющемуся на побегушки, и если мне еще неизвестна целая связь событий, если она и сама видит, как я мучусь и тревожусь ее же мучениями и тревогами, то никогда не удостоит меня успокоить вполне своей дружеской откровенностию, хотя, употребляя меня нередко по поручениям не только хлопотливым, но даже опасным, она, по моему мнению, обязана быть со мной откровенною. Да и стоит ли заботиться о моих чувствах, о том, что я тоже тревожусь и, может быть, втрое больше забочусь и мучусь ее же заботами и неудачами, чем она сама!
For three weeks I had known of her intention to take to roulette. She had even warned me that she would like me to play on her behalf, since it was unbecoming for her to play in person; and, from the tone of her words I had gathered that there was something on her mind besides a mere desire to win money. As if money could matter to her! No, she had some end in view, and there were circumstances at which I could guess, but which I did not know for certain. True, the slavery and abasement in which she held me might have given me (such things often do so) the power to question her with abrupt directness (seeing that, inasmuch as I figured in her eyes as a mere slave and nonentity, she could not very well have taken offence at any rude curiosity); but the fact was that, though she let me question her, she never returned me a single answer, and at times did not so much as notice me. That is how matters stood.
Я недели за три еще знал об ее намерении играть на рулетке. Она меня даже предуведомила, что я должен буду играть вместо нее, потому что ей самой играть неприлично. По тону ее слов я тогда же заметил, что у ней какая-то серьезная забота, а не просто желание выиграть деньги. Что ей деньги сами по себе! Тут есть цель, тут какие-то обстоятельства, которые я могу угадывать, но которых я до сих пор не знаю. Разумеется, то унижение и рабство, в которых она меня держит, могли бы мне дать (весьма часто дают) возможность грубо и прямо самому ее расспрашивать. Так как я для нее раб и слишком ничтожен в ее глазах, то нечего ей и обижаться грубым моим любопытством. Но дело в том, что она, позволяя мне делать вопросы, на них не отвечает. Иной раз и вовсе их не замечает. Вот как у нас!
Next day there was a good deal of talk about a telegram which, four days ago, had been sent to St. Petersburg, but to which there had come no answer. The General was visibly disturbed and moody, for the matter concerned his mother. The Frenchman, too, was excited, and after dinner the whole party talked long and seriously together—the Frenchman’s tone being extraordinarily presumptuous and offhand to everybody. It almost reminded one of the proverb, “Invite a man to your table, and soon he will place his feet upon it.” Even to Polina he was brusque almost to the point of rudeness. Yet still he seemed glad to join us in our walks in the Casino, or in our rides and drives about the town. I had long been aware of certain circumstances which bound the General to him; I had long been aware that in Russia they had hatched some scheme together although I did not know whether the plot had come to anything, or whether it was still only in the stage of being talked of. Likewise I was aware, in part, of a family secret—namely, that, last year, the Frenchman had bailed the General out of debt, and given him 30,000 roubles wherewith to pay his Treasury dues on retiring from the service. And now, of course, the General was in a vice—although the chief part in the affair was being played by Mlle. Blanche. Yes, of this last I had no doubt.
Вчерашний день у нас много говорилось о телеграмме, пущенной еще четыре дня назад в Петербург и на которую не было ответа. Генерал видимо волнуется и задумчив. Дело идет, конечно, о бабушке. Волнуется и француз. Вчера, например, после обеда они долго и серьезно разговаривали. Тон француза со всеми нами необыкновенно высокомерный и небрежный. Тут именно по пословице: посади за стол, и ноги на стол. Он даже с Полиной небрежен до грубости; впрочем, с удовольствием участвует в общих прогулках в воксале или в кавалькадах и поездках за город. Мне известны давно кой-какие из обстоятельств, связавших француза с генералом: в России они затевали вместе завод; я не знаю, лопнул ли их проект, или всё еще об нем у них говорится. Кроме того, мне случайно известна часть семейной тайны: француз действительно выручил прошлого года генерала и дал ему тридцать тысяч для пополнения недостающего в казенной сумме при сдаче должности. И уж разумеется, генерал у него в тисках; но теперь, собственно теперь, главную роль во всем этом играет все-таки mademoiselle Blanche, и я уверен, что и тут не ошибаюсь.
But who was this Mlle. Blanche? It was said of her that she was a Frenchwoman of good birth who, living with her mother, possessed a colossal fortune. It was also said that she was some relation to the Marquis, but only a distant one a cousin, or cousin-german, or something of the sort. Likewise I knew that, up to the time of my journey to Paris, she and the Frenchman had been more ceremonious towards our party—they had stood on a much more precise and delicate footing with them; but that now their acquaintanceship—their friendship, their intimacy—had taken on a much more off-hand and rough-and-ready air. Perhaps they thought that our means were too modest for them, and, therefore, unworthy of politeness or reticence. Also, for the last three days I had noticed certain looks which Astley had kept throwing at Mlle. Blanche and her mother; and it had occurred to me that he must have had some previous acquaintance with the pair. I had even surmised that the Frenchman too must have met Mr. Astley before. Astley was a man so shy, reserved, and taciturn in his manner that one might have looked for anything from him. At all events the Frenchman accorded him only the slightest of greetings, and scarcely even looked at him. Certainly he did not seem to be afraid of him; which was intelligible enough. But why did Mlle. Blanche also never look at the Englishman?—particularly since, à propos of something or another, the Marquis had declared the Englishman to be immensely and indubitably rich? Was not that a sufficient reason to make Mlle. Blanche look at the Englishman? Anyway the General seemed extremely uneasy; and, one could well understand what a telegram to announce the death of his mother would mean for him!
Кто такая mademoiselle Blanche? Здесь у нас говорят, что она знатная француженка, имеющая с собой свою мать и колоссальное состояние. Известно тоже, что она какая-то родственница нашему маркизу, только очень дальняя, какая-то кузина или троюродная сестра. Говорят, что до моей поездки в Париж француз и mademoiselle Blanche сносились между собой как-то гораздо церемоннее, были как будто на более тонкой и деликатной ноге; теперь же знакомство их, дружба и родственность выглядывают как-то грубее, как-то короче. Может быть, наши дела кажутся им до того уж плохими, что они и не считают нужным слишком с нами церемониться и скрываться. Я еще третьего дня заметил, как мистер Астлей разглядывал mademoiselle Blanche и ее матушку. Мне показалось, что он их знает. Мне показалось даже, что и наш француз встречался прежде с мистером Астлеем. Впрочем, мистер Астлей до того застенчив, стыдлив и молчалив, что на него почти можно понадеяться, — из избы сора не вынесет. По крайней мере француз едва ему кланяется и почти не глядит на него; а — стало быть, не боится. Это еще понятно; но почему mademoiselle Blanche тоже почти не глядит на него? Тем более что маркиз вчера проговорился: он вдруг сказал в общем разговоре, не помню по какому поводу, что мистер Астлей колоссально богат и что он про это знает; тут-то бы и глядеть mademoiselle Blanche на мистера Астлея! Вообще генерал находится в беспокойстве. Понятно, что может значить для него теперь телеграмма о смерти тетки!
Although I thought it probable that Polina was avoiding me for a definite reason, I adopted a cold and indifferent air; for I felt pretty certain that it would not be long before she herself approached me. For two days, therefore, I devoted my attention to Mlle. Blanche. The poor General was in despair! To fall in love at fifty-five, and with such vehemence, is indeed a misfortune! And add to that his widowerhood, his children, his ruined property, his debts, and the woman with whom he had fallen in love! Though Mlle. Blanche was extremely good-looking, I may or may not be understood when I say that she had one of those faces which one is afraid of. At all events, I myself have always feared such women. Apparently about twenty-five years of age, she was tall and broad-shouldered, with shoulders that sloped; yet though her neck and bosom were ample in their proportions, her skin was dull yellow in colour, while her hair (which was extremely abundant—sufficient to make two coiffures) was as black as Indian ink. Add to that a pair of black eyes with yellowish whites, a proud glance, gleaming teeth, and lips which were perennially pomaded and redolent of musk. As for her dress, it was invariably rich, effective, and chic, yet in good taste. Lastly, her feet and hands were astonishing, and her voice a deep contralto. Sometimes, when she laughed, she displayed her teeth, but at ordinary times her air was taciturn and haughty—especially in the presence of Polina and Maria Philipovna. Yet she seemed to me almost destitute of education, and even of wits, though cunning and suspicious. This, apparently, was not because her life had been lacking in incident. Perhaps, if all were known, the Marquis was not her kinsman at all, nor her mother, her mother; but there was evidence that, in Berlin, where we had first come across the pair, they had possessed acquaintances of good standing. As for the Marquis himself, I doubt to this day if he was a Marquis—although about the fact that he had formerly belonged to high society (for instance, in Moscow and Germany) there could be no doubt whatever. What he had formerly been in France I had not a notion. All I knew was that he was said to possess a château. During the last two weeks I had looked for much to transpire, but am still ignorant whether at that time anything decisive ever passed between Mademoiselle and the General. Everything seemed to depend upon our means—upon whether the General would be able to flourish sufficient money in her face. If ever the news should arrive that the grandmother was not dead, Mlle. Blanche, I felt sure, would disappear in a twinkling. Indeed, it surprised and amused me to observe what a passion for intrigue I was developing. But how I loathed it all! With what pleasure would I have given everybody and everything the go-by! Only—I could not leave Polina. How, then, could I show contempt for those who surrounded her? Espionage is a base thing, but—what have I to do with that?
Мне хоть и показалось наверное, что Полина избегает разговора со мною, как бы с целью, но я и сам принял на себя вид холодный и равнодушный: всё думал, что она нет-нет, да и подойдет ко мне. Зато вчера и сегодня я обратил всё мое внимание преимущественно на mademoiselle Blanche. Бедный генерал, он погиб окончательно! Влюбиться в пятьдесят пять лет, с такою силою страсти, — конечно, несчастие. Прибавьте к тому его вдовство, его детей, совершенно разоренное имение, долги и, наконец, женщину, в которую ему пришлось влюбиться. Mademoiselle Blanche красива собою. Но я не знаю, поймут ли меня, если я выражусь, что у ней одно из тех лиц, которых можно испугаться. По крайней мере я всегда боялся таких женщин. Ей, наверно, лет двадцать пять. Она рослая и широкоплечая, с крутыми плечами; шея и грудь у нее роскошны; цвет кожи смугло-желтый, цвет волос черный, как тушь, и волос ужасно много, достало бы на две куафюры. Глаза черные, белки глаз желтоватые, взгляд нахальный, зубы белейшие, губы всегда напомажены; от нее пахнет мускусом. Одевается она эффектно, богато, с шиком, но с большим вкусом. Ноги и руки удивительные. Голос ее — сиплый контральто. Она иногда расхохочется и при этом покажет все свои зубы, но обыкновенно смотрит молчаливо и нахально — по крайней мере при Полине и при Марье Филипповне. (Странный слух: Марья Филипповна уезжает в Россию). Мне кажется, mademoiselle Blanche безо всякого образования, может быть даже и не умна, но зато подозрительна и хитра. Мне кажется, ее жизнь была-таки не без приключений. Если уж говорить всё, то может быть, что маркиз вовсе ей не родственник, а мать совсем не мать. Но есть сведения, что в Берлине, где мы с ними съехались, она и мать ее имели несколько порядочных знакомств. Что касается до самого маркиза, то хоть я и до сих пор сомневаюсь, что он маркиз, но принадлежность его к порядочному обществу, как у нас, например, в Москве и кое-где и в Германии, кажется, не подвержена сомнению. Не знаю, что он такое во Франции? Говорят, у него есть шато. Я думал, что в эти две недели много воды уйдет, и, однако ж, я всё еще не знаю наверно, сказано ли у mademoiselle Blanche с генералом что-нибудь решительное? Вообще всё зависит теперь от нашего состояния, то есть от того, много ли может генерал показать им денег. Если бы, например, пришло известие, что бабушка не умерла, то я уверен, mademoiselle Blanche тотчас бы исчезла. Удивительно и смешно мне самому, какой я, однако ж, стал сплетник. О, как мне всё это противно! С каким наслаждением я бросил бы всех и всё! Но разве я могу уехать от Полины, разве я могу не шпионить кругом нее? Шпионство, конечно, подло, но — какое мне до этого дело!
Mr. Astley, too, I found a curious person. I was only sure that he had fallen in love with Polina. A remarkable and diverting circumstance is the amount which may lie in the mien of a shy and painfully modest man who has been touched with the divine passion—especially when he would rather sink into the earth than betray himself by a single word or look. Though Mr. Astley frequently met us when we were out walking, he would merely take off his hat and pass us by, though I knew he was dying to join us. Even when invited to do so, he would refuse. Again, in places of amusement—in the Casino, at concerts, or near the fountain—he was never far from the spot where we were sitting. In fact, wherever we were in the Park, in the forest, or on the Shlangenberg—one needed but to raise one’s eyes and glance around to catch sight of at least a portion of Mr. Astley’s frame sticking out—whether on an adjacent path or behind a bush. Yet never did he lose any chance of speaking to myself; and, one morning when we had met, and exchanged a couple of words, he burst out in his usual abrupt way, without saying “Good-morning.”
Любопытен мне тоже был вчера и сегодня мистер Астлей. Да, я убежден, что он влюблен в Полину! Любопытно и смешно, сколько иногда может выразить взгляд стыдливого и болезненно-целомудренного человека, тронутого любовью, и именно в то время, когда человек уж, конечно, рад бы скорее сквозь землю провалиться, чем что-нибудь высказать или выразить, словом или взглядом. Мистер Астлей весьма часто встречается с нами на прогулках. Он снимает шляпу и проходит мимо, умирая, разумеется, от желания к нам присоединиться. Если же его приглашают, то он тотчас отказывается. На местах отдыха, в воксале, на музыке или пред фонтаном он уже непременно останавливается где-нибудь недалеко от нашей скамейки, и где бы мы ни были: в парке ли, в лесу ли, или на Шлангенберге, — стоит только вскинуть глазами, посмотреть кругом, и непременно где-нибудь, или на ближайшей тропинке, или из-за куста, покажется уголок мистера Астлея. Мне кажется, он ищет случая со мной говорить особенно. Сегодня утром мы встретились и перекинули два слова. Он говорит иной раз как-то чрезвычайно отрывисто. Еще не сказав «здравствуйте», он начал с того, что проговорил:
“That Mlle. Blanche,” he said. “Well, I have seen a good many women like her.”
— А, mademoiselle Blanche!.. Я много видел таких женщин, как mademoiselle Blanche!
After that he was silent as he looked me meaningly in the face. What he meant I did not know, but to my glance of inquiry he returned only a dry nod, and a reiterated “It is so.” Presently, however, he resumed:
Он замолчал, знаменательно смотря на меня. Что он этим хотел сказать, не знаю, потому что на вопрос мой: что это значит? — он с хитрой улыбкой кивнул головою и прибавил:
“Does Mlle. Polina like flowers?”
— Уж это так. Mademoiselle Pauline очень любит цветы?
“I really cannot say,” was my reply.
— Не знаю, совсем не знаю, — отвечал я.
“What? You cannot say?” he cried in great astonishment.
— Как! Вы и этого не знаете! — вскричал он с величайшим изумлением.
“No; I have never noticed whether she does so or not,” I repeated with a smile.
— Не знаю, совсем не заметил, — повторил я смеясь.
“Hm! Then I have an idea in my mind,” he concluded. Lastly, with a nod, he walked away with a pleased expression on his face. The conversation had been carried on in execrable French.
— Гм, это дает мне одну особую мысль. — Тут он кивнул головою и прошел далее. Он, впрочем, имел довольный вид. Говорим мы с ним на сквернейшем французском языке.