Today has been a day of folly, stupidity, and ineptness. The time is now eleven o’clock in the evening, and I am sitting in my room and thinking. It all began, this morning, with my being forced to go and play roulette for Polina Alexandrovna. When she handed me over her store of six hundred gülden I exacted two conditions—namely, that I should not go halves with her in her winnings, if any (that is to say, I should not take anything for myself), and that she should explain to me, that same evening, why it was so necessary for her to win, and how much was the sum which she needed. For, I could not suppose that she was doing all this merely for the sake of money. Yet clearly she did need some money, and that as soon as possible, and for a special purpose. Well, she promised to explain matters, and I departed. There was a tremendous crowd in the gaming-rooms. What an arrogant, greedy crowd it was! I pressed forward towards the middle of the room until I had secured a seat at a croupier’s elbow. Then I began to play in timid fashion, venturing only twenty or thirty gülden at a time. Meanwhile, I observed and took notes. It seemed to me that calculation was superfluous, and by no means possessed of the importance which certain other players attached to it, even though they sat with ruled papers in their hands, whereon they set down the coups, calculated the chances, reckoned, staked, and—lost exactly as we more simple mortals did who played without any reckoning at all. However, I deduced from the scene one conclusion which seemed to me reliable—namely, that in the flow of fortuitous chances there is, if not a system, at all events a sort of order. This, of course, is a very strange thing. For instance, after a dozen middle figures there would always occur a dozen or so outer ones. Suppose the ball stopped twice at a dozen outer figures; it would then pass to a dozen of the first ones, and then, again, to a dozen of the middle ciphers, and fall upon them three or four times, and then revert to a dozen outers; whence, after another couple of rounds, the ball would again pass to the first figures, strike upon them once, and then return thrice to the middle series—continuing thus for an hour and a half, or two hours. One, three, two: one, three, two. It was all very curious. Again, for the whole of a day or a morning the red would alternate with the black, but almost without any order, and from moment to moment, so that scarcely two consecutive rounds would end upon either the one or the other. Yet, next day, or, perhaps, the next evening, the red alone would turn up, and attain a run of over two score, and continue so for quite a length of time—say, for a whole day. Of these circumstances the majority were pointed out to me by Mr. Astley, who stood by the gaming-table the whole morning, yet never once staked in person. For myself, I lost all that I had on me, and with great speed. To begin with, I staked two hundred gülden on “even,” and won. Then I staked the same amount again, and won: and so on some two or three times. At one moment I must have had in my hands—gathered there within a space of five minutes—about 4000 gülden. That, of course, was the proper moment for me to have departed, but there arose in me a strange sensation as of a challenge to Fate—as of a wish to deal her a blow on the cheek, and to put out my tongue at her. Accordingly I set down the largest stake allowed by the rules—namely, 4000 gülden—and lost. Fired by this mishap, I pulled out all the money left to me, staked it all on the same venture, and—again lost! Then I rose from the table, feeling as though I were stupefied. What had happened to me I did not know; but, before luncheon I told Polina of my losses—until which time I walked about the Park.
Сегодня был день смешной, безобразный, нелепый. Теперь одиннадцать часов ночи. Я сижу в своей каморке и припоминаю. Началось с того, что утром принужден-таки был идти на рулетку, чтоб играть для Полины Александровны. Я взял все ее сто шестьдесят фридрихсдоров, но под двумя условиями: первое — что я не хочу играть в половине, то есть если выиграю, то ничего не возьму себе, второе — что вечером Полина разъяснит мне, для чего именно ей так нужно выиграть и сколько именно денег. Я все-таки никак не могу предположить, чтобы это было просто для денег. Тут, видимо, деньги необходимы, и как можно скорее, для какой-то особенной цели. Она обещалась разъяснить, и я отправился. В игорных залах толпа была ужасная. Как нахальны они и как все они жадны! Я протеснился к середине и стал возле самого крупера; затем стал робко пробовать игру, ставя по две и по три монеты. Между тем я наблюдал и замечал; мне показалось, что собственно расчет довольно мало значит и вовсе не имеет той важности, которую ему придают многие игроки. Они сидят с разграфленными бумажками, замечают удары, считают, выводят шансы, рассчитывают, наконец ставят и — проигрывают точно так же, как и мы, простые смертные, играющие без расчету. Но зато я вывел одно заключение, которое, кажется, верно: действительно, в течении случайных шансов бывает хоть и не система, но как будто какой-то порядок, что, конечно, очень странно. Например, бывает, что после двенадцати средних цифр наступают двенадцать последних; два раза, положим, удар ложится на эти двенадцать последних и переходит на двенадцать первых. Упав на двенадцать первых, переходит опять на двенадцать средних, ударяет сряду три, четыре раза по средним и опять переходит на двенадцать последних, где, опять после двух раз, переходит к первым, на первых опять бьет один раз и опять переходит на три удара средних, и таким образом продолжается в течение полутора или двух часов. Один, три и два, один, три и два. Это очень забавно. Иной день или иное утро идет, например, так, что красная сменяется черною и обратно почти без всякого порядка, поминутно, так что больше двух-трех ударов сряду на красную или на черную не ложится. На другой же день или на другой вечер бывает сряду одна красная; доходит, например, больше чем до двадцати двух раз сряду и так идет непременно в продолжение некоторого времени, например в продолжение целого дня. Мне много в этом объяснил мистер Астлей, который целое утро простоял у игорных столов, но сам не поставил ни разу. Что же касается до меня, то я весь проигрался до тла и очень скоро. Я прямо сразу поставил на четку двадцать фридрихсдоров и выиграл, поставил пять и опять выиграл и таким образом еще раза два или три. Я думаю, у меня сошлось в руках около четырехсот фридрихсдоров в какие-нибудь пять минут. Тут бы мне и отойти, но во мне родилось какое-то странное ощущение, какой-то вызов судьбе, какое-то желание дать ей щелчок, выставить ей язык. Я поставил самую большую позволенную ставку, в четыре тысячи гульденов, и проиграл. Затем, разгорячившись, вынул всё, что у меня оставалось, поставил на ту же ставку и проиграл опять, после чего отошел от стола, как оглушенный. Я даже не понимал, что это со мною было, и объявил о моем проигрыше Полине Александровне только пред самым обедом. До того времени я всё шатался в парке.
At luncheon I was as excited as I had been at the meal three days ago. Mlle. Blanche and the Frenchman were lunching with us, and it appeared that the former had been to the Casino that morning, and had seen my exploits there. So now she showed me more attention when talking to me; while, for his part, the Frenchman approached me, and asked outright if it had been my own money that I had lost. He appeared to be suspicious as to something being on foot between Polina and myself, but I merely fired up, and replied that the money had been all my own.
За обедом я был опять в возбужденном состоянии, так же как и три дня тому назад. Француз и mademoiselle Blanche опять обедали с нами. Оказалось, что mademoiselle Blanche была утром в игорных залах и видела мои подвиги. В этот раз она заговорила со мною как-то внимательнее. Француз пошел прямее и просто спросил меня, неужели я проиграл свои собственные деньги? Мне кажется, он подозревает Полину. Одним словом, тут что-то есть. Я тотчас же солгал и сказал, что свои.
At this the General seemed extremely surprised, and asked me whence I had procured it; whereupon I replied that, though I had begun only with 100 gülden, six or seven rounds had increased my capital to 5000 or 6000 gülden, and that subsequently I had lost the whole in two rounds.
Генерал был чрезвычайно удивлен: откуда я взял такие деньги? Я объяснил, что начал с десяти фридрихсдоров, что шесть или семь ударов сряду, надвое, довели меня до пяти или до шести тысяч гульденов и что потом я всё спустил с двух ударов.
All this, of course, was plausible enough. During my recital I glanced at Polina, but nothing was to be discerned on her face. However, she had allowed me to fire up without correcting me, and from that I concluded that it was my cue to fire up, and to conceal the fact that I had been playing on her behalf. “At all events,” I thought to myself, “she, in her turn, has promised to give me an explanation to-night, and to reveal to me something or another.”
Всё это, конечно, было вероятно. Объясняя это, я посмотрел на Полину, но ничего не мог разобрать в ее лице. Однако ж она мне дала солгать и не поправила меня; из этого я заключил, что мне и надо было солгать и скрыть, что я играл за нее. Во всяком случае, думал я про себя, она обязана мне объяснением и давеча обещала мне кое-что открыть.
Although the General appeared to be taking stock of me, he said nothing. Yet I could see uneasiness and annoyance in his face. Perhaps his straitened circumstances made it hard for him to have to hear of piles of gold passing through the hands of an irresponsible fool like myself within the space of a quarter of an hour. Now, I have an idea that, last night, he and the Frenchman had a sharp encounter with one another. At all events they closeted themselves together, and then had a long and vehement discussion; after which the Frenchman departed in what appeared to be a passion, but returned, early this morning, to renew the combat. On hearing of my losses, however, he only remarked with a sharp, and even a malicious, air that “a man ought to go more carefully.” Next, for some reason or another, he added that, “though a great many Russians go in for gambling, they are no good at the game.”
Я думал, что генерал сделает мне какое-нибудь замечание, но он промолчал; зато я заметил в лице его волнение и беспокойство. Может быть, при крутых его обстоятельствах ему просто тяжело было выслушать, что такая почтительная груда золота пришла и ушла в четверть часа у такого нерасчетливого дурака, как я. Я подозреваю, что у него вчера вечером вышла с французом какая-то жаркая контра. Они долго и с жаром говорили о чем-то, запершись. Француз ушел как будто чем-то раздраженный, а сегодня рано утром опять приходил к генералу — и, вероятно, чтоб продолжать вчерашний разговор. Выслушав о моем проигрыше, француз едко и даже злобно заметил мне, что надо было быть благоразумнее. Не знаю, для чего он прибавил, что хоть русских и много играет, но, по его мнению, русские даже и играть не способны.
“I think that roulette was devised specially for Russians,” I retorted; and when the Frenchman smiled contemptuously at my reply I further remarked that I was sure I was right; also that, speaking of Russians in the capacity of gamblers, I had far more blame for them than praise—of that he could be quite sure.
— А по моему мнению, рулетка только и создана для русских, — сказал я, и когда француз на мой отзыв презрительно усмехнулся, я заметил ему, что, уж конечно, правда на моей стороне, потому что, говоря о русских как об игроках, я гораздо более ругаю их, чем хвалю, и что мне, стало быть, можно верить.
“Upon what do you base your opinion?” he inquired.
— На чем же вы основываете ваше мнение? — спросил француз.
“Upon the fact that to the virtues and merits of the civilised Westerner there has become historically added—though this is not his chief point—a capacity for acquiring capital; whereas, not only is the Russian incapable of acquiring capital, but also he exhausts it wantonly and of sheer folly. None the less we Russians often need money; wherefore, we are glad of, and greatly devoted to, a method of acquisition like roulette—whereby, in a couple of hours, one may grow rich without doing any work. This method, I repeat, has a great attraction for us, but since we play in wanton fashion, and without taking any trouble, we almost invariably lose.”
— На том, что в катехизис добродетелей и достоинств цивилизованного западного человека вошла исторически и чуть ли не в виде главного пункта способность приобретения капиталов. А русский не только не способен приобретать капиталы, но даже и расточает их как-то зря и безобразно. Тем не менее нам, русским, деньги тоже нужны, — прибавил я, — следовательно, мы очень рады и очень падки на такие способы, как например рулетки, где можно разбогатеть вдруг, в два часа, не трудясь. Это нас очень прельщает; а так как мы и играем зря, без труда, то и проигрываемся!
“To a certain extent that is true,” assented the Frenchman with a self-satisfied air.
— Это отчасти справедливо, — заметил самодовольно француз.
“Oh no, it is not true,” put in the General sternly. “And you,” he added to me, “you ought to be ashamed of yourself for traducing your own country!”
— Нет, это несправедливо, и вам стыдно так отзываться о своем отечестве, — строго и внушительно заметил генерал.
“I beg pardon,” I said. “Yet it would be difficult to say which is the worst of the two—Russian ineptitude or the German method of growing rich through honest toil.”
— Помилуйте, — отвечал я ему, — ведь, право, неизвестно еще, что гаже: русское ли безобразие или немецкий способ накопления честным трудом?
“What an extraordinary idea,” cried the General.
— Какая безобразная мысль! — воскликнул генерал.
“And what a Russian idea!” added the Frenchman. I smiled, for I was rather glad to have a quarrel with them.
— Какая русская мысль! — воскликнул француз; Я смеялся, мне ужасно хотелось их раззадорить.
“I would rather live a wandering life in tents,” I cried, “than bow the knee to a German idol!”
— А я лучше захочу всю жизнь прокочевать в киргизской палатке, — вскричал я, — чем поклоняться немецкому идолу.
“To what idol?” exclaimed the General, now seriously angry.
— Какому идолу? — вскричал генерал, уже начиная серьезно сердиться.
“To the German method of heaping up riches. I have not been here very long, but I can tell you that what I have seen and verified makes my Tartar blood boil. Good Lord! I wish for no virtues of that kind. Yesterday I went for a walk of about ten versts; and, everywhere I found that things were even as we read of them in good German picture-books—that every house has its ‘Vater,’ who is horribly beneficent and extraordinarily honourable. So honourable is he that it is dreadful to have anything to do with him; and I cannot bear people of that sort. Each such ‘Vater’ has his family, and in the evenings they read improving books aloud. Over their roof-trees there murmur elms and chestnuts; the sun has sunk to his rest; a stork is roosting on the gable; and all is beautifully poetic and touching. Do not be angry, General. Let me tell you something that is even more touching than that. I can remember how, of an evening, my own father, now dead, used to sit under the lime trees in his little garden, and to read books aloud to myself and my mother. Yes, I know how things ought to be done. Yet every German family is bound to slavery and to submission to its ‘Vater.’ They work like oxen, and amass wealth like Jews. Suppose the ‘Vater’ has put by a certain number of gülden which he hands over to his eldest son, in order that the said son may acquire a trade or a small plot of land. Well, one result is to deprive the daughter of a dowry, and so leave her among the unwedded. For the same reason, the parents will have to sell the younger son into bondage or the ranks of the army, in order that he may earn more towards the family capital. Yes, such things ARE done, for I have been making inquiries on the subject. It is all done out of sheer rectitude—out of a rectitude which is magnified to the point of the younger son believing that he has been rightly sold, and that it is simply idyllic for the victim to rejoice when he is made over into pledge. What more have I to tell? Well, this—that matters bear just as hardly upon the eldest son. Perhaps he has his Gretchen to whom his heart is bound; but he cannot marry her, for the reason that he has not yet amassed sufficient gülden. So, the pair wait on in a mood of sincere and virtuous expectation, and smilingly deposit themselves in pawn the while. Gretchen’s cheeks grow sunken, and she begins to wither; until at last, after some twenty years, their substance has multiplied, and sufficient gülden have been honourably and virtuously accumulated. Then the ‘Vater’ blesses his forty-year-old heir and the thirty-five-year-old Gretchen with the sunken bosom and the scarlet nose; after which he bursts, into tears, reads the pair a lesson on morality, and dies. In turn the eldest son becomes a virtuous ‘Vater,’ and the old story begins again. In fifty or sixty years’ time the grandson of the original ‘Vater’ will have amassed a considerable sum; and that sum he will hand over to, his son, and the latter to his son, and so on for several generations; until at length there will issue a Baron Rothschild, or a ‘Hoppe and Company,’ or the devil knows what! Is it not a beautiful spectacle—the spectacle of a century or two of inherited labour, patience, intellect, rectitude, character, perseverance, and calculation, with a stork sitting on the roof above it all? What is more; they think there can never be anything better than this; wherefore, from their point of view they begin to judge the rest of the world, and to censure all who are at fault—that is to say, who are not exactly like themselves. Yes, there you have it in a nutshell. For my own part, I would rather grow fat after the Russian manner, or squander my whole substance at roulette. I have no wish to be ‘Hoppe and Company’ at the end of five generations. I want the money for myself, for in no way do I look upon my personality as necessary to, or meet to be given over to, capital. I may be wrong, but there you have it. Those are my views.”
— Немецкому способу накопления богатств. Я здесь недолго, но, однако ж, все-таки, что я здесь успел подметить и проверить, возмущает мою татарскую породу. Ей-богу, не хочу таких добродетелей! Я здесь успел уже вчера обойти верст на десять кругом. Ну, точь-в-точь то же самое, как в нравоучительных немецких книжечках с картинками: есть здесь везде у них в каждом доме свой фатер, ужасно добродетельный и необыкновенно честный. Уж такой честный, что подойти к нему страшно. Терпеть не могу честных люден, к которым подходить страшно. У каждого эдакого фатера есть семья, и по вечерам все они вслух поучительные книги читают. Над домиком шумят вязы и каштаны. Закат солнца, на крыше аист, и всё необыкновенно поэтическое и трогательное... Уж вы не сердитесь, генерал, позвольте мне рассказать потрогательнее. Я сам помню, как мой отец, покойник, тоже под липками, в палисаднике, по вечерам вслух читал мне и матери подобные книжки... Я ведь сам могу судить об этом как следует. Ну, так всякая эдакая здешняя семья в полнейшем рабстве и повиновении у фатера. Все работают, как волы, и все копят деньги, как жиды. Положим, фатер скопил уже столько-то гульденов и рассчитывает на старшего сына, чтобы ему ремесло аль землишку передать; для этого дочери приданого не дают, и она остается в девках. Для этого же младшего сына продают в кабалу аль в солдаты и деньги приобщают к домашнему капиталу. Право, это здесь делается; я расспрашивал. Всё это делается не иначе, как от честности, от усиленной честности, до того, что и младший проданный сын верует, что его не иначе, как от честности, продали, — а уж это идеал, когда сама жертва радуется, что ее на заклание ведут. Что же дальше? Дальше то, что и старшему тоже не легче: есть там у него такая Амальхен, с которою он сердцем соединился, — но жениться нельзя, потому что гульденов еще столько не накоплено. Тоже ждут благонравно и искренно и с улыбкой на заклание идут. У Амальхен уж щеки ввалились, сохнет. Наконец, лет через двадцать, благосостояние умножилось; гульдены честно и добродетельно скоплены. Фатер благословляет сорокалетнего старшего и тридцатипятилетнюю Амальхен, с иссохшей грудью и красным носом... При этом плачет, мораль читает и умирает. Старший превращается сам в добродетельного фатера, и начинается опять та же история. Лет эдак чрез пятьдесят или чрез семьдесят внук первого фатера действительно уже осуществляет значительный капитал и передает своему сыну, тот своему, тот своему, и поколений через пять или шесть выходит сам барон Ротшильд или Гоппе и Комп., или там черт знает кто. Ну-с, как же не величественное зрелище: столетний или двухсотлетний преемственный труд, терпение, ум, честность, характер, твердость, расчет, аист на крыше! Чего же вам еще, ведь уж выше этого нет ничего, и с этой точки они сами начинают весь мир судить и виновных, то есть чуть-чуть на них не похожих, тотчас же казнить. Ну-с, так вот в чем дело: я уж лучше хочу дебоширить по-русски или разживаться на рулетке. Не хочу я быть Гоппе и Комп. чрез пять поколений. Мне деньги нужны для меня самого, а я не считаю всего себя чем-то необходимым и придаточным к капиталу. Я знаю, что я ужасно наврал, но пусть так оно и будет. Таковы мои убеждения.
“How far you may be right in what you have said I do not know,” remarked the General moodily; “but I do know that you are becoming an insufferable farçeur whenever you are given the least chance.”
— Не знаю, много ли правды в том, что вы говорили, — задумчиво заметил генерал, — но знаю наверное, что вы нестерпимо начинаете форсить, чуть лишь вам капельку позволят забыться...
As usual, he left his sentence unfinished. Indeed, whenever he embarked upon anything that in the least exceeded the limits of daily small-talk, he left unfinished what he was saying. The Frenchman had listened to me contemptuously, with a slight protruding of his eyes; but, he could not have understood very much of my harangue. As for Polina, she had looked on with serene indifference. She seemed to have heard neither my voice nor any other during the progress of the meal.
По обыкновению своему, он не договорил. Если наш генерал начинал о чем-нибудь говорить, хотя капельку позначительнее обыкновенного обыденного разговора, то никогда не договаривал. Француз небрежно слушал, немного выпучив глаза. Он почти ничего не понял из того, что я говорил. Полина смотрела с каким-то высокомерным равнодушием. Казалось, она не только меня, но и ничего не слыхала из сказанного в этот раз за столом.