In the morning I sent for the maître d’hôtel, and explained to him that, in future, my bill was to be rendered to me personally. As a matter of fact, my expenses had never been so large as to alarm me, nor to lead me to quit the hotel; while, moreover, I still had 160 gülden left to me, and—in them—yes, in them, perhaps, riches awaited me. It was a curious fact, that, though I had not yet won anything at play, I nevertheless acted, thought, and felt as though I were sure, before long, to become wealthy—since I could not imagine myself otherwise.
Наутро я позвал кельнера и объявил, чтобы счет мне писали особенно. Номер мой был не так еще дорог, чтоб очень пугаться и совсем выехать из отеля. У меня было шестнадцать фридрихсдоров, а там... там, может быть, богатство! Странное дело, я еще не выиграл, но поступаю, чувствую и мыслю, как богач, и не могу представлять себя иначе.
Next, I bethought me, despite the earliness of the hour, of going to see Mr. Astley, who was staying at the Hôtel de l’Angleterre (a hostelry at no great distance from our own). But suddenly De Griers entered my room. This had never before happened, for of late that gentleman and I had stood on the most strained and distant of terms—he attempting no concealment of his contempt for me (he even made an express point of showing it), and I having no reason to desire his company. In short, I detested him. Consequently, his entry at the present moment the more astounded me. At once I divined that something out of the way was on the carpet.
Я располагал, несмотря на ранний час, тотчас же отправиться к мистеру Астлею в отель d’Angletterre, очень недалеко от нас, как вдруг вошел ко мне Де-Грие. Этого никогда еще не случалось, да, сверх того, с этим господином во всё последнее время мы были в самых чуждых и в самых натянутых отношениях. Он явно не скрывал своего ко мне пренебрежения, даже старался не скрывать; а я — я имел свои собственные причины его не жаловать. Одним словом, я его ненавидел. Приход его меня очень удивил. Я тотчас же смекнул, что тут что-нибудь особенное заварилось.
He entered with marked affability, and began by complimenting me on my room. Then, perceiving that I had my hat in my hands, he inquired whither I was going so early; and, no sooner did he hear that I was bound for Mr. Astley’s than he stopped, looked grave, and seemed plunged in thought.
Вошел он очень любезно и сказал мне комплимент насчет моей комнаты. Видя, что я со шляпой в руках, он осведомился, неужели я так рано выхожу гулять. Когда же услышал, что я иду к мистеру Астлею по делу, подумал, сообразил, и лицо его приняло чрезвычайно озабоченный вид.
He was a true Frenchman insofar as that, though he could be lively and engaging when it suited him, he became insufferably dull and wearisome as soon as ever the need for being lively and engaging had passed. Seldom is a Frenchman naturally civil: he is civil only as though to order and of set purpose. Also, if he thinks it incumbent upon him to be fanciful, original, and out of the way, his fancy always assumes a foolish, unnatural vein, for the reason that it is compounded of trite, hackneyed forms. In short, the natural Frenchman is a conglomeration of commonplace, petty, everyday positiveness, so that he is the most tedious person in the world. Indeed, I believe that none but greenhorns and excessively Russian people feel an attraction towards the French; for, to any man of sensibility, such a compendium of outworn forms—a compendium which is built up of drawing-room manners, expansiveness, and gaiety—becomes at once over-noticeable and unbearable. “I have come to see you on business,” De Griers began in a very off-hand, yet polite, tone; “nor will I seek to conceal from you the fact that I have come in the capacity of an emissary, of an intermediary, from the General. Having small knowledge of the Russian tongue, I lost most of what was said last night; but, the General has now explained matters, and I must confess that—”
Де-Грие был, как все французы, то есть веселый и любезный, когда это надо и выгодно, и нестерпимо скучный, когда быть веселым и любезным переставала необходимость. Француз редко натурально любезен; он любезен всегда как бы по приказу, из расчета. Если, например, видит необходимость быть фантастичным, оригинальным, по-необыденнее, то фантазия его, самая глупая и неестественная, слагается из заранее принятых и давно уже опошлившихся форм. Натуральный же француз состоит из самой мещанской, мелкой, обыденной положительности, — одним словом, скучнейшее существо в мире. По-моему, только новички и особенно русские барышни прельщаются французами. Всякому же порядочному существу тотчас же заметна и нестерпима эта казенщина раз установившихся форм салонной любезности, развязности и веселости. — Я к вам по делу, — начал он чрезвычайно независимо, хотя, впрочем, вежливо, — и не скрою, что к вам послом или, лучше сказать, посредником от генерала. Очень плохо зная русский язык, я ничего почти вчера не понял; но генерал мне подробно объяснил, и признаюсь...
“See here, Monsieur de Griers,” I interrupted. “I understand that you have undertaken to act in this affair as an intermediary. Of course I am only ‘un utchitel,’ a tutor, and have never claimed to be an intimate of this household, nor to stand on at all familiar terms with it. Consequently, I do not know the whole of its circumstances. Yet pray explain to me this: have you yourself become one of its members, seeing that you are beginning to take such a part in everything, and are now present as an intermediary?” The Frenchman seemed not over-pleased at my question. It was one which was too outspoken for his taste—and he had no mind to be frank with me.
— Но послушайте, monsieur Де-Грие, — перебил я его, — вы вот и в этом деле взялись быть посредником. Я, конечно, «un outchitel» и никогда не претендовал на честь быть близким другом этого дома или на какие-нибудь особенно интимные отношения, а потому и не знаю всех обстоятельств; но разъясните мне: неужели вы уж теперь совсем принадлежите к членам этого семейства? Потому что вы, наконец, во всем берете такое участие, непременно, сейчас же во всем посредником... Вопрос мой ему не понравился. Для него он был слишком прозрачен, а проговариваться он не хотел.
“I am connected with the General,” he said drily, “partly through business affairs, and partly through special circumstances. My principal has sent me merely to ask you to forego your intentions of last evening. What you contemplate is, I have no doubt, very clever; yet he has charged me to represent to you that you have not the slightest chance of succeeding in your end, since not only will the Baron refuse to receive you, but also he (the Baron) has at his disposal every possible means for obviating further unpleasantness from you. Surely you can see that yourself? What, then, would be the good of going on with it all? On the other hand, the General promises that at the first favourable opportunity he will receive you back into his household, and, in the meantime, will credit you with your salary—with ‘vos appointements.’ Surely that will suit you, will it not?”
— Меня связывают с генералом отчасти дела, отчасти некоторые особенные обстоятельства, — сказал он сухо. — Генерал прислал меня просить вас оставить ваши вчерашние намерения. Всё, что вы выдумали, конечно, очень остроумно; но он именно просил меня представить вам, что вам совершенно не удастся; мало того — вас барон не примет, и, наконец, во всяком случае он ведь имеет все средства избавиться от дальнейших неприятностей с вашей стороны. Согласитесь сами. К чему же, скажите, продолжать? Генерал же вам обещает, наверное, принять вас опять в свой дом, при первых удобных обстоятельствах, а до того времени зачесть ваше жалованье, vos appointements. Ведь это довольно выгодно, не правда ли?
Very quietly I replied that he (the Frenchman) was labouring under a delusion; that perhaps, after all, I should not be expelled from the Baron’s presence, but, on the contrary, be listened to; finally, that I should be glad if Monsieur de Griers would confess that he was now visiting me merely in order to see how far I intended to go in the affair.
Я возразил ему весьма спокойно, что он несколько ошибается; что, может быть, меня от барона и не прогонят, а, напротив, выслушают, и попросил его признаться, что, вероятно, он затем и пришел, чтоб выпытать: как именно я примусь за всё это дело?
“Good heavens!” cried de Griers. “Seeing that the General takes such an interest in the matter, is there anything very unnatural in his desiring also to know your plans?”
— О боже, если генерал так заинтересован, то, разумеется, ему приятно будет узнать, что и как вы будете делать? Это так естественно!
Again I began my explanations, but the Frenchman only fidgeted and rolled his head about as he listened with an expression of manifest and unconcealed irony on his face. In short, he adopted a supercilious attitude. For my own part, I endeavoured to pretend that I took the affair very seriously. I declared that, since the Baron had gone and complained of me to the General, as though I were a mere servant of the General’s, he had, in the first place, lost me my post, and, in the second place, treated me like a person to whom, as to one not qualified to answer for himself, it was not even worth while to speak. Naturally, I said, I felt insulted at this. Yet, comprehending as I did, differences of years, of social status, and so forth (here I could scarcely help smiling), I was not anxious to bring about further scenes by going personally to demand or to request satisfaction of the Baron. All that I felt was that I had a right to go in person and beg the Baron’s and the Baroness’s pardon—the more so since, of late, I had been feeling unwell and unstrung, and had been in a fanciful condition. And so forth, and so forth. Yet (I continued) the Baron’s offensive behaviour to me of yesterday (that is to say, the fact of his referring the matter to the General) as well as his insistence that the General should deprive me of my post, had placed me in such a position that I could not well express my regret to him (the Baron) and to his good lady, for the reason that in all probability both he and the Baroness, with the world at large, would imagine that I was doing so merely because I hoped, by my action, to recover my post. Hence, I found myself forced to request the Baron to express to me his own regrets, as well as to express them in the most unqualified manner—to say, in fact, that he had never had any wish to insult me. After the Baron had done that, I should, for my part, at once feel free to express to him, whole-heartedly and without reserve, my own regrets. “In short,” I declared in conclusion, “my one desire is that the Baron may make it possible for me to adopt the latter course.”
Я принялся объяснять, а он начал слушать, развалясь, несколько склонив ко мне набок голову, с явным, нескрываемым ироническим оттенком в лице. Вообще он держал себя чрезвычайно свысока. Я старался всеми силами притвориться, что смотрю на дело с самой серьезной точки зрения. Я объяснил, что так как барон обратился к генералу с жалобою на меня, точно на генеральскую слугу, то, во-первых, лишил меня этим места, а во-вторых, третировал меня как лицо, которое не в состоянии за себя ответить и с которым не стоит и говорить. Конечно, я чувствую себя справедливо обиженным; однако, понимая разницу лет, положения в обществе и прочее, и прочее (я едва удерживался от смеха в этом месте), не хочу брать на себя еще нового легкомыслия, то есть прямо потребовать от барона или даже только предложить ему об удовлетворении. Тем не менее я считаю себя совершенно вправе предложить ему, и особенно баронессе, мои извинения, тем более что действительно в последнее время я чувствую себя нездоровым, расстроенным и, так сказать, фантастическим и прочее, и прочее. Однако ж сам барон вчерашним обидным для меня обращением к генералу и настоянием, чтобы генерал лишил меня места, поставил меня в такое положение, что теперь я уже не могу представить ему и баронессе мои извинения, потому что и он, и баронесса, и весь свет, наверно, подумают, что я пришел с извинениями со страха, чтоб получить назад свое место. Из всего этого следует, что я нахожусь теперь вынужденным просить барона, чтобы он первоначально извинился предо мною сам, в самых умеренных выражениях, — например, сказал бы, что он вовсе не желал меня обидеть. И когда барон это выскажет, тогда я уже, с развязанными руками, чистосердечно и искренно принесу ему и мои извинения. Одним словом, заключил я, я прошу только, чтобы барон развязал мне руки.
“Oh fie! What refinements and subtleties!” exclaimed De Griers. “Besides, what have you to express regret for? Confess, Monsieur, Monsieur—pardon me, but I have forgotten your name—confess, I say, that all this is merely a plan to annoy the General? Or perhaps, you have some other and special end in view? Eh?” “In return you must pardon me, mon cher Marquis, and tell me what you have to do with it.”
— Фи, какая щепетильность и какие утонченности! И чего вам извиняться? Ну согласитесь, monsieur... monsieur... что вы затеваете всё это нарочно, чтобы досадить генералу... а может быть, имеете какие-нибудь особые цели... mon cher monsieur, pardon, j’ai oublié votre nom, monsieur Alexis?.. n’est ce pas? — Но позвольте, mon cher marquis, да вам что за дело?
“The General—”
— Mais le général...
“But what of the General? Last night he said that, for some reason or another, it behoved him to ‘move with especial care at present;’ wherefore, he was feeling nervous. But I did not understand the reference.” “Yes, there do exist special reasons for his doing so,” assented De Griers in a conciliatory tone, yet with rising anger. “You are acquainted with Mlle. de Cominges, are you not?”
— А генералу что? Он вчера что-то говорил, что держать себя на какой-то ноге должен... и так тревожился... но я ничего не понял. — Тут есть, — тут именно существует особое обстоятельство, — подхватил Де-Грие просящим тоном, в котором всё более и более слышалась досада. — Вы знаете mademoiselle de Cominges?
“Mlle. Blanche, you mean?”
— То есть mademoiselle Blanche?
“Yes, Mlle. Blanche de Cominges. Doubtless you know also that the General is in love with this young lady, and may even be about to marry her before he leaves here? Imagine, therefore, what any scene or scandal would entail upon him!”
— Ну да, mademoiselle Blanche de Cominges... et madame sa mère... согласитесь сами, генерал... одним словом, генерал влюблен и даже... даже, может быть, здесь совершится брак. И представьте при этом разные скандалы, истории...
“I cannot see that the marriage scheme need, be affected by scenes or scandals.”
— Я не вижу тут ни скандалов, ни историй, касающихся брака.
“Mais le Baron est si irascible—un caractère prussien, vous savez! Enfin il fera une querelle d’Allemand.”
— Но le baron est si irascible, un caractère prussien, vous savez, enfin il fera une querelle d’Allemand.
“I do not care,” I replied, “seeing that I no longer belong to his household” (of set purpose I was trying to talk as senselessly as possible). “But is it quite settled that Mlle. is to marry the General? What are they waiting for? Why should they conceal such a matter—at all events from ourselves, the General’s own party?”
— Так мне же, а не вам, потому что я уже не принадлежу к дому... (Я нарочно старался быть как можно бестолковее). Но позвольте, так это решено, что mademoiselle Blanche выходит за генерала? Чего же ждут? Я хочу сказать — что скрывать об этом, по крайней мере от нас, от домашних?
“I cannot tell you. The marriage is not yet a settled affair, for they are awaiting news from Russia. The General has business transactions to arrange.”
— Я вам не могу... впрочем, это еще не совсем... однако... вы знаете, ждут из России известия; генералу надо устроить дела...
“Ah! Connected, doubtless, with madame his mother?”
— А, а! la baboulinka!
De Griers shot at me a glance of hatred.
Де-Грие с ненавистью посмотрел на меня.
“To cut things short,” he interrupted, “I have complete confidence in your native politeness, as well as in your tact and good sense. I feel sure that you will do what I suggest, even if it is only for the sake of this family which has received you as a kinsman into its bosom and has always loved and respected you.”
— Одним словом, — перебил он, — я вполне надеюсь на вашу врожденную любезность, на ваш ум, на такт... вы, конечно, сделаете это для того семейства, в котором вы были приняты как родной, были любимы, уважаемы...
“Be so good as to observe,” I remarked, “that the same family has just expelled me from its bosom. All that you are saying you are saying but for show; but, when people have just said to you, ‘Of course we do not wish to turn you out, yet, for the sake of appearance’s, you must permit yourself to be turned out,’ nothing can matter very much.” “Very well, then,” he said, in a sterner and more arrogant tone. “Seeing that my solicitations have had no effect upon you, it is my duty to mention that other measures will be taken. There exist here police, you must remember, and this very day they shall send you packing. Que diable! To think of a blanc bec like yourself challenging a person like the Baron to a duel! Do you suppose that you will be allowed to do such things? Just try doing them, and see if any one will be afraid of you! The reason why I have asked you to desist is that I can see that your conduct is causing the General annoyance. Do you believe that the Baron could not tell his lacquey simply to put you out of doors?”
— Помилуйте, я был выгнан! Вы вот утверждаете теперь, что это для виду; но согласитесь, если вам скажут: «Я, конечно, не хочу тебя выдрать за уши, но для виду позволь себя выдрать за уши...» Так ведь это почти всё равно? — Если так, если никакие просьбы не имеют на вас влияния, — начал он строго и заносчиво, — то позвольте вас уверить, что будут приняты меры. Тут есть начальство, вас вышлют сегодня же, — que diable! in blan-bec comme vous хочет вызвать на дуэль такое лицо, как барон! И вы думаете, что вас оставят в покое? И поверьте, вас никто здесь не боится! Если я просил, то более от себя, потому что вы беспокоили генерала. И неужели, неужели вы думаете, что барон не велит вас просто выгнать лакею?
“Nevertheless I should not GO out of doors,” I retorted with absolute calm. “You are labouring under a delusion, Monsieur de Griers. The thing will be done in far better trim than you imagine. I was just about to start for Mr. Astley’s, to ask him to be my intermediary—in other words, my second. He has a strong liking for me, and I do not think that he will refuse. He will go and see the Baron on MY behalf, and the Baron will certainly not decline to receive him. Although I am only a tutor—a kind of subaltern, Mr. Astley is known to all men as the nephew of a real English lord, the Lord Piebroch, as well as a lord in his own right. Yes, you may be pretty sure that the Baron will be civil to Mr. Astley, and listen to him. Or, should he decline to do so, Mr. Astley will take the refusal as a personal affront to himself (for you know how persistent the English are?) and thereupon introduce to the Baron a friend of his own (and he has many friends in a good position). That being so, picture to yourself the issue of the affair—an affair which will not quite end as you think it will.”
— Да ведь я не сам пойду, — отвечал я с чрезвычайным спокойствием, — вы ошибаетесь, monsieur Де-Грие, всё это обойдется гораздо приличнее, чем вы думаете. Я вот сейчас же отправлюсь к мистеру Астлею и попрошу его быть моим посредником, одним словом, быть моим second. Этот человек меня —любит и, наверное, не откажет. Он пойдет к барону, и барон его примет. Если сам я un outchitel и кажусь чем-то subalterne, ну и, наконец, без защиты, то мистер Астлей — племянник лорда, настоящего лорда, это известно всем, лорда Пиброка, и лорд этот здесь. Поверьте, что барон будет вежлив с мистером Астлеем и выслушает его. А если не выслушает, то мистер Астлей почтет это себе за личную обиду (вы знаете, как англичане настойчивы) и пошлет к барону от себя приятеля, а у него приятели хорошие. Разочтите теперь, что выйдет, может быть, и не так, как вы полагаете.
This caused the Frenchman to bethink him of playing the coward. “Really things may be as this fellow says,” he evidently thought. “Really he might be able to engineer another scene.”
Француз решительно струсил; действительно, всё это было очень похоже на правду, а стало быть, выходило, что я и в самом деле был в силах затеять историю.
“Once more I beg of you to let the matter drop,” he continued in a tone that was now entirely conciliatory. “One would think that it actually pleased you to have scenes! Indeed, it is a brawl rather than genuine satisfaction that you are seeking. I have said that the affair may prove to be diverting, and even clever, and that possibly you may attain something by it; yet none the less I tell you” (he said this only because he saw me rise and reach for my hat) “that I have come hither also to hand you these few words from a certain person. Read them, please, for I must take her back an answer.”
— Но прошу же вас, — начал он совершенно умоляющим голосом, — оставьте всё это! Вам точно приятно, что выйдет история! Вам не удовлетворения надобно, а истории! Я сказал, что всё это выйдет забавно и даже остроумно, чего, может быть, вы и добиваетесь, но, одним словом, — заключил он, видя, что я встал и беру шляпу, — я пришел вам передать эти два слова от одной особы, прочтите, — мне поручено ждать ответа.
So saying, he took from his pocket a small, compact, wafer-sealed note, and handed it to me. In Polina’s handwriting I read:
Сказав это, он вынул из кармана и подал мне маленькую, сложенную и запечатанную облаткою записочку. Рукою Полины было написано:
“I hear that you are thinking of going on with this affair. You have lost your temper now, and are beginning to play the fool! Certain circumstances, however, I may explain to you later. Pray cease from your folly, and put a check upon yourself. For folly it all is. I have need of you, and, moreover, you have promised to obey me. Remember the Shlangenberg. I ask you to be obedient. If necessary, I shall even bid you be obedient.—Your own
«Мне показалось, что вы намерены продолжать эту историю. Вы рассердились и начинаете школьничать. Но тут есть особые обстоятельства, и я вам их потом, может быть, объясню; а вы, пожалуйста, перестаньте и уймитесь. Какие всё это глупости! Вы мне нужны и сами обещались слушаться. Вспомните Шлангенберг. Прошу вас быть послушным и, если надо, приказываю. Ваша П.
POLINA. “P.S.—If so be that you still bear a grudge against me for what happened last night, pray forgive me.”
P. S. Если на меня за вчерашнее сердитесь, то простите меня».
Everything, to my eyes, seemed to change as I read these words. My lips grew pale, and I began to tremble. Meanwhile, the cursed Frenchman was eyeing me discreetly and askance, as though he wished to avoid witnessing my confusion. It would have been better if he had laughed outright.
У меня как бы всё перевернулось в глазах, когда я прочел эти строчки. Губы у меня побелели, и я стал дрожать. Проклятый француз смотрел с усиленно скромным видом и отводя от меня глаза, как бы для того, чтобы не видеть моего смущения. Лучше бы он захохотал надо мною.
“Very well,” I said, “you can tell Mlle. not to disturb herself. But,” I added sharply, “I would also ask you why you have been so long in handing me this note? Instead of chattering about trifles, you ought to have delivered me the missive at once—if you have really come commissioned as you say.”
— Хорошо, — ответил я, — скажите, чтобы mademoiselle была спокойна. Позвольте же, однако, вас спросить, — прибавил я резко, — почему вы так долго не передавали мне эту записку? Вместо того чтобы болтать о пустяках, мне кажется, вы должны были начать с этого... если вы именно и пришли с этим поручением.
“Well, pardon some natural haste on my part, for the situation is so strange. I wished first to gain some personal knowledge of your intentions; and, moreover, I did not know the contents of the note, and thought that it could be given you at any time.” “I understand,” I replied. “So you were ordered to hand me the note only in the last resort, and if you could not otherwise appease me? Is it not so? Speak out, Monsieur de Griers.”
— О, я хотел... вообще всё это так странно, что вы извините мое натуральное нетерпение. Мне хотелось поскорее узнать самому лично, от вас самих, ваши намерения. Я, впрочем, не знаю, что в этой записке, и думал, что всегда успею передать. — Понимаю, вам просто-запросто велено передать это только в крайнем случае, а если уладите на словах, то и не передавать. Так ли? Говорите прямо, monsieur Де-Грие!
“Perhaps,” said he, assuming a look of great forbearance, but gazing at me in a meaning way.
— Peut-être, — сказал он, принимая вид какой-то особенной сдержанности и смотря на меня каким-то особенным взглядом.
I reached for my hat; whereupon he nodded, and went out. Yet on his lips I fancied that I could see a mocking smile. How could it have been otherwise?
Я взял шляпу; он кивнул головой и вышел. Мне показалось, что на губах его насмешливая улыбка. Да и как могло быть иначе?
“You and I are to have a reckoning later, Master Frenchman,” I muttered as I descended the stairs. “Yes, we will measure our strength together.” Yet my thoughts were all in confusion, for again something seemed to have struck me dizzy. Presently the air revived me a little, and, a couple of minutes later, my brain had sufficiently cleared to enable two ideas in particular to stand out in it. Firstly, I asked myself, which of the absurd, boyish, and extravagant threats which I had uttered at random last night had made everybody so alarmed? Secondly, what was the influence which this Frenchman appeared to exercise over Polina? He had but to give the word, and at once she did as he desired—at once she wrote me a note to beg of me to forbear! Of course, the relations between the pair had, from the first, been a riddle to me—they had been so ever since I had first made their acquaintance. But of late I had remarked in her a strong aversion for, even a contempt for—him, while, for his part, he had scarcely even looked at her, but had behaved towards her always in the most churlish fashion. Yes, I had noted that. Also, Polina herself had mentioned to me her dislike for him, and delivered herself of some remarkable confessions on the subject. Hence, he must have got her into his power somehow—somehow he must be holding her as in a vice.
— Мы с тобой еще сочтемся, французишка, померимся! — бормотал я, сходя с лестницы. Я еще ничего не мог сообразить, точно что мне в голову ударило. Воздух несколько освежил меня. Минуты через две, чуть-чуть только я стал ясно соображать, мне ярко представились две мысли: первая — что из таких пустяков, из нескольких школьнических, невероятных угроз мальчишки, высказанных вчера на лету, поднялась такая всеобщая тревога! и вторая мысль — каково же, однако, влияние этого француза на Полину? Одно его слово — и она делает всё, что ему нужно, пишет записку и лаже просит меня. Конечно, их отношения и всегда для меня были загадкою с самого начала, с тех пор как я их знать начал; однако ж в эти последние дни я заметил в ней решительное отвращение и даже презрение к нему, а он даже и не смотрел на нее, даже просто бывал с ней невежлив. Я это заметил. Полина сама мне говорила об отвращении; у ней уже прорывались чрезвычайно значительные признания... Значит, он просто владеет ею, она у него в каких-то цепях...