All at once, on the Promenade, as it was called—that is to say, in the Chestnut Avenue—I came face to face with my Englishman.
На променаде, как здесь называют, то есть в каштановой аллее, я встретил моего англичанина.
“I was just coming to see you,” he said; “and you appear to be out on a similar errand. So you have parted with your employers?”
— О, о! — начал он, завидя меня, — я к вам, а вы ко мне. Так вы уж расстались с вашими?
“How do you know that?” I asked in astonishment. “Is every one aware of the fact?”
— Скажите, во-первых, почему всё это вы знаете, — спросил я в удивлении, — неужели всё это всем известно?
“By no means. Not every one would consider such a fact to be of moment. Indeed, I have never heard any one speak of it.”
— О нет, все неизвестно; да и не стоит, чтоб было известно. Никто не говорит.
“Then how come you to know it?”
— Так почему вы это знаете?
“Because I have had occasion to do so. Whither are you bound? I like you, and was therefore coming to pay you a visit.”
— Я знаю, то есть имел случай узнать. Теперь куда вы отсюда уедете? Я люблю вас и потому к вам пришел.
“What a splendid fellow you are, Mr. Astley!” I cried, though still wondering how he had come by his knowledge. “And since I have not yet had my coffee, and you have, in all probability, scarcely tasted yours, let us adjourn to the Casino Café, where we can sit and smoke and have a talk.”
— Славный вы человек, мистер Астлей, — сказал я (меня, впрочем, ужасно поразило: откуда он знает?), — и так как я еще не пил кофе, да и вы, вероятно, его плохо пили, то пойдемте к воксалу в кафе, там сядем, закурим, и я вам всё расскажу, и... вы тоже мне расскажете.
The café in question was only a hundred paces away; so, when coffee had been brought, we seated ourselves, and I lit a cigarette. Astley was no smoker, but, taking a seat by my side, he prepared himself to listen.
Кафе был во ста шагах. Нам принесли кофе, мы уселись, я закурил папиросу, мистер Астлей ничего не закурил и, уставившись на меня, приготовился слушать.
“I do not intend to go away,” was my first remark. “I intend, on the contrary, to remain here.” “That I never doubted,” he answered good-humouredly.
— Я никуда не еду, я здесь остаюсь, — начал я. — И я был уверен, что вы останетесь, — одобрительно произнес мистер Астлей.
It is a curious fact that, on my way to see him, I had never even thought of telling him of my love for Polina. In fact, I had purposely meant to avoid any mention of the subject. Nor, during our stay in the place, had I ever made aught but the scantiest reference to it. You see, not only was Astley a man of great reserve, but also from the first I had perceived that Polina had made a great impression upon him, although he never spoke of her. But now, strangely enough, he had no sooner seated himself and bent his steely gaze upon me, than, for some reason or another, I felt moved to tell him everything—to speak to him of my love in all its phases. For an hour and a half did I discourse on the subject, and found it a pleasure to do so, even though this was the first occasion on which I had referred to the matter. Indeed, when, at certain moments, I perceived that my more ardent passages confused him, I purposely increased my ardour of narration. Yet one thing I regret: and that is that I made references to the Frenchman which were a little over-personal.
Идя к мистеру Астлею, я вовсе не имел намерения и даже нарочно не хотел рассказывать ему что-нибудь о моей любви к Полине. Во все эти дни я не сказал с ним об этом почти ни одного слова. К тому же он был очень застенчив. Я с первого раза заметил, что Полина произвела на него чрезвычайное впечатление, но он никогда не упоминал ее имени. Но странно, вдруг, теперь, только что он уселся и уставился на меня своим пристальным оловянным взглядом, во мне, неизвестно почему, явилась охота рассказать ему всё, то есть всю мою любовь и со всеми ее оттенками. Я рассказывал целые полчаса, и мне было это чрезвычайно приятно, в первый раз я об этом рассказывал! Заметив же, что в некоторых, особенно пылких местах, он смущается, я нарочно усиливал пылкость моего рассказа. В одном раскаиваюсь: я, может быть, сказал кое-что лишнее про француза...
Mr. Astley sat without moving as he listened to me. Not a word nor a sound of any kind did he utter as he stared into my eyes. Suddenly, however, on my mentioning the Frenchman, he interrupted me, and inquired sternly whether I did right to speak of an extraneous matter (he had always been a strange man in his mode of propounding questions).
Мистер Астлей слушал, сидя против меня, неподвижно, не издавая ни слова, ни звука и глядя мне в глаза; но когда я заговорил про француза, он вдруг осадил меня и строго спросил: имею ли я право упоминать об этом постороннем обстоятельстве? Мистер Астлей всегда очень странно задавал вопросы.
“No, I fear not,” I replied.
— Вы правы: боюсь, что нет, — ответил я.
“And concerning this Marquis and Mlle. Polina you know nothing beyond surmise?”
— Об этом маркизе и о мисс Полине вы ничего не можете сказать точного, кроме одних предположений?
Again I was surprised that such a categorical question should come from such a reserved individual.
Я опять удивился такому категорическому вопросу от такого застенчивого человека, как мистер Астлей.
“No, I know nothing for certain about them” was my reply. “No—nothing.”
— Нет, точного ничего, — ответил я, — конечно, ничего.
“Then you have done very wrong to speak of them to me, or even to imagine things about them.”
— Если так, то вы сделали дурное дело не только тем, что заговорили об этом со мною, но даже и тем, что про себя это подумали.
“Quite so, quite so,” I interrupted in some astonishment. “I admit that. Yet that is not the question.” Whereupon I related to him in detail the incident of two days ago. I spoke of Polina’s outburst, of my encounter with the Baron, of my dismissal, of the General’s extraordinary pusillanimity, and of the call which De Griers had that morning paid me. In conclusion, I showed Astley the note which I had lately received.
— Хорошо, хорошо! Сознаюсь; но теперь не в том дело, — перебил я, про себя удивляясь. Тут я ему рассказал всю вчерашнюю историю во всех подробностях, выходку Полины, мое приключение с бароном, мою отставку, необыкновенную трусость генерала и, наконец, в подробности изложил сегодняшнее посещение Де-Грие, со всеми оттенками; в заключение показал ему записку.
“What do you make of it?” I asked. “When I met you I was just coming to ask you your opinion. For myself, I could have killed this Frenchman, and am not sure that I shall not do so even yet.”
— Что вы из этого выводите? — спросил я. — Я именно пришел узнать ваши мысли. Что же до меня касается, то я, кажется, убил бы этого французишку и, может быть, это сделаю.
“I feel the same about it,” said Mr. Astley. “As for Mlle. Polina—well, you yourself know that, if necessity drives, one enters into relation with people whom one simply detests. Even between this couple there may be something which, though unknown to you, depends upon extraneous circumstances. For, my own part, I think that you may reassure yourself—or at all events partially. And as for Mlle. Polina’s proceedings of two days ago, they were, of course, strange; not because she can have meant to get rid of you, or to earn for you a thrashing from the Baron’s cudgel (which for some curious reason, he did not use, although he had it ready in his hands), but because such proceedings on the part of such—well, of such a refined lady as Mlle. Polina are, to say the least of it, unbecoming. But she cannot have guessed that you would carry out her absurd wish to the letter?”
— И я, — сказал мистер Астлей. — Что же касается до мисс Полины, то... вы знаете, мы вступаем в сношения даже с людьми нам ненавистными, если нас вызывает к тому необходимость. Тут могут быть сношения вам неизвестные, зависящие от обстоятельств посторонних. Я думаю, что вы можете успокоиться — отчасти, разумеется. Что же касается до вчерашнего поступка ее, то он, конечно, странен, — не потому, что она пожелала от вас отвязаться и послала вас под дубину барона (которую, я не понимаю почему, он не употребил, имея в руках), а потому, что такая выходка для такой... для такой превосходной мисс — неприлична. Разумеется, она не могла предугадать, что вы буквально исполните ее насмешливое желание...
“Do you know what?” suddenly I cried as I fixed Mr. Astley with my gaze. “I believe that you have already heard the story from some one—very possibly from Mlle. Polina herself?”
— Знаете ли что? — вскричал я вдруг, пристально всматриваясь в мистера Астлея, — мне сдается, что вы уже о всем об этом слышали, знаете от кого? — от самой мисс Полины!
In return he gave me an astonished stare.
Мистер Астлей посмотрел на меня с удивлением.
“Your eyes look very fiery,” he said with a return of his former calm, “and in them I can read suspicion. Now, you have no right whatever to be suspicious. It is not a right which I can for a moment recognise, and I absolutely refuse to answer your questions.”
— У вас глаза сверкают, и я читаю в них подозрение, — проговорил он, тотчас же возвратив себе прежнее спокойствие, — но вы не имеете ни малейших прав обнаруживать ваши подозрения. Я не могу признать этого права и вполне отказываюсь отвечать на ваш вопрос.
“Enough! You need say no more,” I cried with a strange emotion at my heart, yet not altogether understanding what had aroused that emotion in my breast. Indeed, when, where, and how could Polina have chosen Astley to be one of her confidants? Of late I had come rather to overlook him in this connection, even though Polina had always been a riddle to me—so much so that now, when I had just permitted myself to tell my friend of my infatuation in all its aspects, I had found myself struck, during the very telling, with the fact that in my relations with her I could specify nothing that was explicit, nothing that was positive. On the contrary, my relations had been purely fantastic, strange, and unreal; they had been unlike anything else that I could think of.
— Ну, довольно! И не надо! — закричал я, странно волнуясь и не понимая, почему вскочило это мне в мысль! И когда, где, каким образом мистер Астлей мог бы быть выбран Полиною в поверенные? В последнее время, впрочем, я отчасти упустил из виду мистера Астлея, а Полина и всегда была для меня загадкой, — до того загадкой, что, например, теперь, пустившись рассказывать всю историю моей любви мистеру Астлею, я вдруг, во время самого рассказа, был поражен тем, что почти ничего не мог сказать об моих отношениях с нею точного и положительного. Напротив того, всё было фантастическое, странное, неосновательное и даже ни на что не похожее.
“Very well, very well,” I replied with a warmth equal to Astley’s own. “Then I stand confounded, and have no further opinions to offer. But you are a good fellow, and I am glad to know what you think about it all, even though I do not need your advice.”
— Ну, хорошо, хорошо; я сбит с толку и теперь еще многого не могу сообразить, — отвечал я, точно запыхавшись. — Впрочем, вы хороший человек. Теперь другое дело, и я прошу вашего — не совета, а мнения.
Then, after a pause, I resumed:
Я помолчал и начал:
“For instance, what reason should you assign for the General taking fright in this way? Why should my stupid clowning have led the world to elevate it into a serious incident? Even De Griers has found it necessary to put in his oar (and he only interferes on the most important occasions), and to visit me, and to address to me the most earnest supplications. Yes, he, De Griers, has actually been playing the suppliant to me! And, mark you, although he came to me as early as nine o’clock, he had ready-prepared in his hand Mlle. Polina’s note. When, I would ask, was that note written? Mlle. Polina must have been aroused from sleep for the express purpose of writing it. At all events the circumstance shows that she is an absolute slave to the Frenchman, since she actually begs my pardon in the note—actually begs my pardon! Yet what is her personal concern in the matter? Why is she interested in it at all? Why, too, is the whole party so afraid of this precious Baron? And what sort of a business do you call it for the General to be going to marry Mlle. Blanche de Cominges? He told me last night that, because of the circumstance, he must ‘move with especial care at present.’ What is your opinion of it all? Your look convinces me that you know more about it than I do.” Mr. Astley smiled and nodded.
— Как вы думаете, почему так струсил генерал? почему из моего глупейшего шалопайничества они все вывели такую историю? Такую историю, что даже сам Де-Грие нашел необходимым вмешаться (а он вмешивается только в самых важных случаях), посетил меня (каково!), просил, умолял меня — он, Де-Грие, меня! Наконец, заметьте себе, он пришел в девять часов, в конце девятого, и уж записка мисс Полины была в его руках. Когда же, спрашивается, она была написана? Может быть, мисс Полину разбудили для этого! Кроме того, что из этого я вижу, что мисс Полина его раба (потому что даже у меня просит прощения!); кроме этого, ей-то что во всем этом, ей лично? Она для чего так интересуется? Чего они испугались какого-то барона? И что ж такое, что генерал женится на mademoiselle Blanche de Cominges? Они говорят, что им как-то особенно держать себя вследствие этого обстоятельства надо, — но ведь это уж слишком особенно, согласитесь сами! Как вы думаете? Я по глазам вашим убежден, что вы и тут более меня знаете! Мистер Астлей усмехнулся и кивнул головой.
“Yes, I think I do know more about it than you do,” he assented. “The affair centres around this Mlle. Blanche. Of that I feel certain.” “And what of Mlle. Blanche?” I cried impatiently (for in me there had dawned a sudden hope that this would enable me to discover something about Polina). “Well, my belief is that at the present moment Mlle. Blanche has, in very truth, a special reason for wishing to avoid any trouble with the Baron and the Baroness. It might lead not only to some unpleasantness, but even to a scandal.”
— Действительно, я, кажется, и в этом гораздо больше вашего знаю, — сказал он. — Тут всё дело касается одной mademoiselle Blanche, и я уверен, что это совершенная истина. — Ну что ж mademoiselle Blanche? — вскричал я с нетерпением (у меня вдруг явилась надежда, что теперь что-нибудь откроется о mademoiselle Полине). — Мне кажется, что mademoiselle Blanche имеет в настоящую минуту особый интерес всячески избегать встречи с бароном и баронессой, — тем более встречи неприятной, еще хуже — скандальной.
“Oh, oh!” “Also I may tell you that Mlle. Blanche has been in Roulettenberg before, for she was staying here three seasons ago. I myself was in the place at the time, and in those days Mlle. Blanche was not known as Mlle. de Cominges, nor was her mother, the Widow de Cominges, even in existence. In any case no one ever mentioned the latter. De Griers, too, had not materialised, and I am convinced that not only do the parties stand in no relation to one another, but also they have not long enjoyed one another’s acquaintance. Likewise, the Marquisate de Griers is of recent creation. Of that I have reason to be sure, owing to a certain circumstance. Even the name De Griers itself may be taken to be a new invention, seeing that I have a friend who once met the said ‘Marquis’ under a different name altogether.”
— Ну! Ну! — Mademoiselle Blanche третьего года, во время сезона уже была здесь, в Рулетенбурге. И я тоже здесь находился. Mademoiselle Blanche тогда не называлась mademoiselle de Cominges, равномерно и мать ее madame veuve Cominges тогда не существовала. По крайней мере о ней не было и помину. Де-Грие — Де-Грие тоже не было. Я питаю глубокое убеждение, что они не только не родня между собой, но даже и знакомы весьма недавно. Маркизом Де-Грие стал тоже весьма недавно — я в этом уверен по одному обстоятельству. Даже можно предположить, что он и Де-Грие стал называться недавно. Я знаю здесь одного человека, встречавшего его и под другим именем.
“Yet he possesses a good circle of friends?”
— Но ведь он имеет действительно солидный круг знакомства?
“Possibly. Mlle. Blanche also may possess that. Yet it is not three years since she received from the local police, at the instance of the Baroness, an invitation to leave the town. And she left it.”
— О, это может быть. Даже mademoiselle Blanche его может иметь. Но третьего года mademoiselle Blanche, по жалобе этой самой баронессы, получила приглашение от здешней полиции покинуть город и покинула его.
“Well, I must tell you that she first appeared here in company with an Italian—a prince of some sort, a man who bore an historic name (Barberini or something of the kind). The fellow was simply a mass of rings and diamonds—real diamonds, too—and the couple used to drive out in a marvellous carriage. At first Mlle. Blanche played ‘trente et quarante’ with fair success, but, later, her luck took a marked change for the worse. I distinctly remember that in a single evening she lost an enormous sum. But worse was to ensue, for one fine morning her prince disappeared—horses, carriage, and all. Also, the hotel bill which he left unpaid was enormous. Upon this Mlle. Zelma (the name which she assumed after figuring as Madame Barberini) was in despair. She shrieked and howled all over the hotel, and even tore her clothes in her frenzy. In the hotel there was staying also a Polish count (you must know that ALL travelling Poles are counts!), and the spectacle of Mlle. Zelma tearing her clothes and, catlike, scratching her face with her beautiful, scented nails produced upon him a strong impression. So the pair had a talk together, and, by luncheon time, she was consoled. Indeed, that evening the couple entered the Casino arm-in-arm—Mlle. Zelma laughing loudly, according to her custom, and showing even more expansiveness in her manners than she had before shown. For instance, she thrust her way into the file of women roulette-players in the exact fashion of those ladies who, to clear a space for themselves at the tables, push their fellow-players roughly aside. Doubtless you have noticed them?”
— Она появилась тогда здесь сперва с одним итальянцем, каким-то князем, с историческим именем что-то вроде Барберини или что-то похожее. Человек весь в перстнях и бриллиантах, и даже не фальшивых. Они ездили в удивительном экипаже. Mademoiselle Blanche играла в trente et quarante сначала хорошо, потом ей стало сильно изменять счастие; так я припоминаю. Я помню, в один вечер она проиграла чрезвычайную сумму. Но всего хуже, что un beau matin ее князь исчез неизвестно куда; исчезли и лошади, и экипаж — всё исчезло. Долг в отеле ужасный. Mademoiselle Зельма (вместо Барберини она вдруг обратилась в mademoiselle Зельму) была в последней степени отчаяния. Она выла и визжала на весь отель и разорвала в бешенстве свое платье. Тут же в отеле стоял один польский граф (все путешествующие поляки — графы), и mademoiselle Зельма, разрывавшая свои платья и царапавшая, как кошка, свое лицо своими прекрасными, вымытыми в духах руками, произвела на него некоторое впечатление. Они переговорили, и к обеду она утешилась. Вечером он появился с ней под руку в воксале. Mademoiselle Зельма смеялась, по своему обыкновению, весьма громко, и в манерах ее оказалось несколько более развязности. Она поступила прямо в тот разряд играющих на рулетке дам, которые, подходя к столу, изо всей силы отталкивают плечом игрока, чтобы очистить себе место. Это особенный здесь шик у этих дам. Вы их, конечно, заметили?
“Yes, certainly.”
— О, да.
“Well, they are not worth noticing. To the annoyance of the decent public they are allowed to remain here—at all events such of them as daily change 4000 franc notes at the tables (though, as soon as ever these women cease to do so, they receive an invitation to depart). However, Mlle. Zelma continued to change notes of this kind, but her play grew more and more unsuccessful, despite the fact that such ladies’ luck is frequently good, for they have a surprising amount of cash at their disposal. Suddenly, the Count too disappeared, even as the Prince had done, and that same evening Mlle. Zelma was forced to appear in the Casino alone. On this occasion no one offered her a greeting. Two days later she had come to the end of her resources; whereupon, after staking and losing her last louis d’or she chanced to look around her, and saw standing by her side the Baron Burmergelm, who had been eyeing her with fixed disapproval. To his distaste, however, Mlle. paid no attention, but, turning to him with her well-known smile, requested him to stake, on her behalf, ten louis on the red. Later that evening a complaint from the Baroness led the authorities to request Mlle. not to re-enter the Casino. If you feel in any way surprised that I should know these petty and unedifying details, the reason is that I had them from a relative of mine who, later that evening, drove Mlle. Zelma in his carriage from Roulettenberg to Spa. Now, mark you, Mlle. wants to become Madame General, in order that, in future, she may be spared the receipt of such invitations from Casino authorities as she received three years ago. At present she is not playing; but that is only because, according to the signs, she is lending money to other players. Yes, that is a much more paying game. I even suspect that the unfortunate General is himself in her debt, as well as, perhaps, also De Griers. Or, it may be that the latter has entered into a partnership with her. Consequently you yourself will see that, until the marriage shall have been consummated, Mlle. would scarcely like to have the attention of the Baron and the Baroness drawn to herself. In short, to any one in her position, a scandal would be most detrimental. You form a member of the ménage of these people; wherefore, any act of yours might cause such a scandal—and the more so since daily she appears in public arm in arm with the General or with Mlle. Polina. Now do you understand?”
— Не стоит и замечать. К досаде порядочной публики, они здесь не переводятся, по крайней мере те из них, которые меняют каждый день у стола тысячефранковые билеты. Впрочем, как только они перестают менять билеты, их тотчас просят удалиться. Mademoiselle Зельма еще продолжала менять билеты, но игра ее шла еще несчастливее. Заметьте себе, что эти дамы весьма часто играют счастливо; у них удивительное владение собою. Впрочем, история моя кончена. Однажды, точно так же как и князь, исчез и граф. Mademoiselle Зельма явилась вечером играть уже одна; на этот раз никто не явился предложить ей руку. В два дня она проигралась окончательно. Поставив последний луидор и проиграв его, она осмотрелась кругом и увидела подле себя барона Вурмергельма, который очень внимательно и с глубоким негодованием ее рассматривал. Но mademoiselle Зельма не разглядела негодования и, обратившись к барону с известной улыбкой, попросила поставить за нее на красную десять луидоров. Вследствие этого, по жалобе баронессы, она к вечеру получила приглашение не показываться более в воксале. Если вы удивляетесь, что мне известны все эти мелкие и совершенно неприличные подробности, то это потому, что слышал я их окончательно от мистера Фидера, одного моего родственника, который в тот же вечер увез в своей коляске mademoiselle Зельму из Рулетенбурга в Спа. Теперь поймите: mademoiselle Blanche хочет быть генеральшей, вероятно для того, чтобы впредь не получать таких приглашений, как третьего года от полиции воксала. Теперь она уже не играет; но это потому, что теперь у ней по всем признакам есть капитал, который она ссужает здешним игрокам на проценты. Это гораздо расчетливее. Я даже подозреваю, что ей должен и несчастный генерал. Может быть, должен и Де-Грие. Может быть, Де-Грие с ней в компании. Согласитесь сами, что, по крайней мере до свадьбы, она бы не желала почему-либо обратить на себя внимание баронессы и барона. Одним словом, в ее положении ей всего менее выгоден скандал. Вы же связаны с их домом, и ваши поступки могли возбудить скандал, тем более что она каждодневно является в публике под руку с генералом или с мисс Полиною. Теперь понимаете?
“No, I do not!” I shouted as I banged my fist down upon the table—banged it with such violence that a frightened waiter came running towards us. “Tell me, Mr. Astley, why, if you knew this history all along, and, consequently, always knew who this Mlle. Blanche is, you never warned either myself or the General, nor, most of all, Mlle. Polina” (who is accustomed to appear in the Casino—in public everywhere with Mlle. Blanche). “How could you do it?”
— Нет, не понимаю! — вскричал я, изо всей силы стукнув по столу так, что garçon прибежал в испуге. — Скажите, мистер Астлей, — повторил я в исступлении, — если вы уже знали всю эту историю, а следственно знаете наизусть, что такое mademoiselle Blanche de Cominges, то каким образом не предупредили вы хоть меня, самого генерала, наконец, а главное, мисс Полину, которая показывалась здесь в воксале, в публике, с mademoiselle Blanche под руку? Разве это возможно?
“It would have done no good to warn you,” he replied quietly, “for the reason that you could have effected nothing. Against what was I to warn you? As likely as not, the General knows more about Mlle. Blanche even than I do; yet the unhappy man still walks about with her and Mlle. Polina. Only yesterday I saw this Frenchwoman riding, splendidly mounted, with De Griers, while the General was careering in their wake on a roan horse. He had said, that morning, that his legs were hurting him, yet his riding-seat was easy enough. As he passed I looked at him, and the thought occurred to me that he was a man lost for ever. However, it is no affair of mine, for I have only recently had the happiness to make Mlle. Polina’s acquaintance. Also”—he added this as an afterthought—“I have already told you that I do not recognise your right to ask me certain questions, however sincere be my liking for you.” “Enough,” I said, rising. “To me it is as clear as day that Mlle. Polina knows all about this Mlle. Blanche, but cannot bring herself to part with her Frenchman; wherefore, she consents also to be seen in public with Mlle. Blanche. You may be sure that nothing else would ever have induced her either to walk about with this Frenchwoman or to send me a note not to touch the Baron. Yes, it is there that the influence lies before which everything in the world must bow! Yet she herself it was who launched me at the Baron! The devil take it, but I was left no choice in the matter.”
— Вас предупреждать мне было нечего, потому что вы ничего не могли сделать, — спокойно отвечал мистер Астлей. — А впрочем, и о чем предупреждать? Генерал, может быть, знает о mademoiselle Blanche еще более, чем я, и все-таки прогуливается с нею и с мисс Полиной. Генерал — несчастный человек. Я видел вчера, как mademoiselle Blanche скакала на прекрасной лошади с monsieur Де-Грие и с этим маленьким русским князем, а генерал скакал за ними на рыжей лошади. Он утром говорил, что у него болят ноги, но посадка его была хороша. И вот в это-то мгновение мне вдруг пришло на мысль, что это совершенно погибший человек. К тому же всё это не мое дело, и я только недавно имел честь узнать мисс Полину. А впрочем (спохватился вдруг мистер Астлей), я уже сказал вам, что не могу признать ваши права на некоторые вопросы, несмотря на то, что искренно вас люблю... — Довольно, — сказал я, вставая, — теперь мне ясно, как день, что и мисс Полине всё известно о mademoiselle Blanche, но что она не может расстаться со своим французом, а потому и решается гулять с mademoiselle Blanche. Поверьте, что никакие другие влияния не заставили бы ее гулять с mademoiselle Blanche и умолять меня в записке не трогать барона. Тут именно должно быть это влияние, пред которым всё склоняется! И, однако, ведь она же меня и напустила на барона! Черт возьми, тут ничего не разберешь!
“You forget, in the first place, that this Mlle. de Cominges is the General’s inamorata, and, in the second place, that Mlle. Polina, the General’s step-daughter, has a younger brother and sister who, though they are the General’s own children, are completely neglected by this madman, and robbed as well.”
— Вы забываете, во-первых, что эта mademoiselle de Cominges — невеста генерала, а во-вторых, что у мисс Полины, падчерицы генерала, есть маленький брат и маленькая сестра, родные дети генерала, уж совершенно брошенные этим сумасшедшим человеком, а кажется, и ограбленные.
“Yes, yes; that is so. For me to go and desert the children now would mean their total abandonment; whereas, if I remain, I should be able to defend their interests, and, perhaps, to save a moiety of their property. Yes, yes; that is quite true. And yet, and yet—Oh, I can well understand why they are all so interested in the General’s mother!”
— Да, да! это так! уйти от детей — значит уж совершенно их бросить, остаться — значит защитить их интересы, а может быть, и спасти клочки имения. Да, да, всё это правда! Но все-таки, все-таки! О, я понимаю, почему все они так теперь интересуются бабуленькой!
“In whom?” asked Mr. Astley.
— О ком? — спросил мистер Астлей.
“In the old woman of Moscow who declines to die, yet concerning whom they are for ever expecting telegrams to notify the fact of her death.”
— О той старой ведьме в Москве, которая не умирает и о которой ждут телеграммы, что она умрет.
“Ah, then of course their interests centre around her. It is a question of succession. Let that but be settled, and the General will marry, Mlle. Polina will be set free, and De Griers—”
— Ну да, конечно, весь интерес в ней соединился. Всё дело в наследстве! Объявится наследство, и генерал женится; мисс Полина будет тоже развязана, а Де-Грие...
“Yes, and De Griers?”
— Ну, а Де-Грие?
“Will be repaid his money, which is what he is now waiting for.”
— А Де-Грие будут заплачены деньги; он того только здесь и ждет.
“What? You think that he is waiting for that?”
— Только! вы думаете, только этого и ждет?
“I know of nothing else,” asserted Mr. Astley doggedly.
— Более я ничего не знаю, — упорно замолчал мистер Астлей.
“But, I do, I do!” I shouted in my fury. “He is waiting also for the old woman’s will, for the reason that it awards Mlle. Polina a dowry. As soon as ever the money is received, she will throw herself upon the Frenchman’s neck. All women are like that. Even the proudest of them become abject slaves where marriage is concerned. What Polina is good for is to fall head over ears in love. That is my opinion. Look at her—especially when she is sitting alone, and plunged in thought. All this was pre-ordained and foretold, and is accursed. Polina could perpetrate any mad act. She—she—But who called me by name?” I broke off. “Who is shouting for me? I heard some one calling in Russian, ‘Alexis Ivanovitch!’ It was a woman’s voice. Listen!”
— А я знаю, я знаю! — повторил я в ярости, — он тоже ждет наследства, потому что Полина получит приданое, а получив деньги, тотчас кинется ему на шею. Все женщины таковы! И самые гордые из них — самыми-то пошлыми рабами и выходят! Полина способна только страстно любить и больше ничего! Вот мое мнение о ней! Поглядите на нее, особенно когда она сидит одна, задумавшись:. это — что-то предназначенное, приговоренное, проклятое! Она способна на все ужасы жизни и страсти... она... она... но кто это зовет меня? — воскликнул я вдруг. — Кто кричит? Я слышал, закричали по-русски: «Алексей Иванович!» Женский голос, слышите, слышите!
At the moment, we were approaching my hotel. We had left the café long ago, without even noticing that we had done so.
В это время мы подходили к нашему отелю. Мы давно уже, почти не замечая того, оставили кафе.
“Yes, I did hear a woman’s voice calling, but whose I do not know. The someone was calling you in Russian. Ah! NOW I can see whence the cries come. They come from that lady there—the one who is sitting on the settee, the one who has just been escorted to the verandah by a crowd of lacqueys. Behind her see that pile of luggage! She must have arrived by train.”
— Я слышал женские крики, но не знаю, кого зовут; это по-русски; теперь я вижу, откуда крики, — указывал мистер Астлей, — это кричит та женщина, которая сидит в большом кресле и которую внесли сейчас на крыльцо столько лакеев. Сзади несут чемоданы, значит, только что приехал поезд.
“But why should she be calling me? Hear her calling again! See! She is beckoning to us!”
— Но почему она зовет меня? Она опять кричит; смотрите, она нам машет.
“Yes, so she is,” assented Mr. Astley. “Alexis Ivanovitch, Alexis Ivanovitch! Good heavens, what a stupid fellow!” came in a despairing wail from the verandah.
— Я вижу, что она машет, — сказал мистер Астлей. — Алексей Иванович! Алексей Иванович! Ах, господи, что это за олух! — раздавались отчаянные крики с крыльца отеля.
We had almost reached the portico, and I was just setting foot upon the space before it, when my hands fell to my sides in limp astonishment, and my feet glued themselves to the pavement!
Мы почти побежали к подъезду. Я вступил на площадку и... руки мои опустились от изумления, а ноги так и приросли к камню.