General Epanchin lived in his own house near the Litaynaya. Besides this large residence—five-sixths of which was let in flats and lodgings—the general was owner of another enormous house in the Sadovaya bringing in even more rent than the first. Besides these houses he had a delightful little estate just out of town, and some sort of factory in another part of the city. General Epanchin, as everyone knew, had a good deal to do with certain government monopolies; he was also a voice, and an important one, in many rich public companies of various descriptions; in fact, he enjoyed the reputation of being a well-to-do man of busy habits, many ties, and affluent means. He had made himself indispensable in several quarters, amongst others in his department of the government; and yet it was a known fact that Fedor Ivanovitch Epanchin was a man of no education whatever, and had absolutely risen from the ranks. This last fact could, of course, reflect nothing but credit upon the general; and yet, though unquestionably a sagacious man, he had his own little weaknesses—very excusable ones,—one of which was a dislike to any allusion to the above circumstance. He was undoubtedly clever. For instance, he made a point of never asserting himself when he would gain more by keeping in the background; and in consequence many exalted personages valued him principally for his humility and simplicity, and because “he knew his place.” And yet if these good people could only have had a peep into the mind of this excellent fellow who “knew his place” so well! The fact is that, in spite of his knowledge of the world and his really remarkable abilities, he always liked to appear to be carrying out other people’s ideas rather than his own. And also, his luck seldom failed him, even at cards, for which he had a passion that he did not attempt to conceal. He played for high stakes, and moved, altogether, in very varied society. As to age, General Epanchin was in the very prime of life; that is, about fifty-five years of age,—the flowering time of existence, when real enjoyment of life begins. His healthy appearance, good colour, sound, though discoloured teeth, sturdy figure, preoccupied air during business hours, and jolly good humour during his game at cards in the evening, all bore witness to his success in life, and combined to make existence a bed of roses to his excellency. The general was lord of a flourishing family, consisting of his wife and three grown-up daughters. He had married young, while still a lieutenant, his wife being a girl of about his own age, who possessed neither beauty nor education, and who brought him no more than fifty souls of landed property, which little estate served, however, as a nest-egg for far more important accumulations. The general never regretted his early marriage, or regarded it as a foolish youthful escapade; and he so respected and feared his wife that he was very near loving her. Mrs. Epanchin came of the princely stock of Muishkin, which if not a brilliant, was, at all events, a decidedly ancient family; and she was extremely proud of her descent. With a few exceptions, the worthy couple had lived through their long union very happily. While still young the wife had been able to make important friends among the aristocracy, partly by virtue of her family descent, and partly by her own exertions; while, in after life, thanks to their wealth and to the position of her husband in the service, she took her place among the higher circles as by right.
Генерал Епанчин жил в собственном своем доме, несколько в стороне от Литейной, к Спасу Преображения. Кроме этого (превосходного) дома, пять шестых которого отдавались внаем, генерал Епанчин имел еще огромный дом на Садовой, приносивший тоже чрезвычайный доход. Кроме этих двух домов, у него было под самым Петербургом весьма выгодное и значительное поместье; была еще в Петербургском уезде какая-то фабрика. В старину генерал Епанчин, как всем известно было, участвовал в откупах. Ныне он участвовал и имел весьма значительный голос в некоторых солидных акционерных компаниях. Слыл он человеком с большими деньгами, с большими занятиями и с большими связями. В иных местах он сумел сделаться совершенно необходимым, между прочим и на своей службе. А между тем известно тоже было, что Иван Федорович Епанчин — человек без образования и происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный был человек, был тоже не без маленьких, весьма простительных слабостей и не любил иных намеков. Но умный и ловкий человек он был бесспорно. Он, например, имел систему не выставляться, где надо — стушевываться, и его многие ценили именно за его простоту, именно за то, что он знал всегда свое место. А между тем, если бы только ведали эти судьи, что происходило иногда на душе у Ивана Федоровича, так хорошо знавшего свое место! Хоть и действительно он имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим царем в голове, человеком «без лести преданным», и — куда нейдет век? — даже русским и сердечным. В последнем отношении с ним приключилось даже несколько забавных анекдотов; но генерал никогда не унывал, даже и при самых забавных анекдотах; к тому же и везло ему, даже в картах, а он играл по чрезвычайно большой и даже с намерением не только не хотел скрывать эту свою маленькую будто бы слабость к картишкам, так существенно и во многих случаях ему пригождавшуюся, но и выставлял ее. Общества он был смешанного, разумеется во всяком случае «тузового». Но всё было впереди, время терпело, время всё терпело, и всё должно было прийти со временем и своим чередом. Да и летами генерал Епанчин был еще, как говорится, в самом соку, то есть пятидесяти шести лет и никак не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь. Здоровье, цвет лица, крепкие, хотя и черные, зубы, коренастое, плотное сложение, озабоченное выражение физиономии поутру на службе, веселое ввечеру за картами или у его сиятельства — всё способствовало настоящим и грядущим успехам и устилало жизнь его превосходительства розами. Генерал обладал цветущим семейством. Правда, тут уже не всё были розы, но было зато и много такого, на чем давно уже начали серьезно и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды и цели его превосходительства. Да и что, какая цель в жизни важнее и святее целей родительских? К чему прикрепиться, как не к семейству? Семейство генерала состояло из супруги и трех взрослых дочерей. Женился генерал еще очень давно, еще будучи в чине поручика, на девице почти одного с ним возраста, не обладавшей ни красотой, ни образованием, за которою он взял всего только пятьдесят душ, — правда, и послуживших к основанию его дальнейшей фортуны. Но генерал никогда не роптал впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал его как увлечение нерасчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил. Генеральша была из княжеского рода Мышкиных, рода хотя и не блестящего, но весьма древнего, и за свое происхождение весьма уважала себя. Некто из тогдашних влиятельных лиц, один из тех покровителей, которым покровительство, впрочем, ничего не стоит, согласился заинтересоваться браком молодой княжны. Он отворил калитку молодому офицеру и толкнул его в ход, а тому даже и не толчка, а только разве одного взгляда надо было — не пропал бы даром! За немногими исключениями, супруги прожили всё время своего долгого юбилея согласно. Еще в очень молодых летах своих генеральша умела найти себе, как урожденная княжна и последняя в роде, а может быть и по личным качествам, некоторых очень высоких покровительниц. Впоследствии, при богатстве и служебном значении своего супруга, она начала в этом высшем кругу даже несколько и освоиваться.
During these last few years all three of the general’s daughters—Alexandra, Adelaida, and Aglaya—had grown up and matured. Of course they were only Epanchins, but their mother’s family was noble; they might expect considerable fortunes; their father had hopes of attaining to very high rank indeed in his country’s service—all of which was satisfactory. All three of the girls were decidedly pretty, even the eldest, Alexandra, who was just twenty-five years old. The middle daughter was now twenty-three, while the youngest, Aglaya, was twenty. This youngest girl was absolutely a beauty, and had begun of late to attract considerable attention in society. But this was not all, for every one of the three was clever, well educated, and accomplished. It was a matter of general knowledge that the three girls were very fond of one another, and supported each other in every way; it was even said that the two elder ones had made certain sacrifices for the sake of the idol of the household, Aglaya. In society they not only disliked asserting themselves, but were actually retiring. Certainly no one could blame them for being too arrogant or haughty, and yet everybody was well aware that they were proud and quite understood their own value. The eldest was musical, while the second was a clever artist, which fact she had concealed until lately. In a word, the world spoke well of the girls; but they were not without their enemies, and occasionally people talked with horror of the number of books they had read. They were in no hurry to marry. They liked good society, but were not too keen about it. All this was the more remarkable, because everyone was well aware of the hopes and aims of their parents.
В эти последние годы подросли и созрели все три генеральские дочери — Александра, Аделаида и Аглая. Правда, все три были только Епанчины, но по матери роду княжеского, с приданым немалым, с родителем, претендующим впоследствии, может быть, и на очень высокое место, и, что тоже довольно важно, — все три были замечательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет. Средней было двадцать три года, а младшей, Аглае, только что исполнилось двадцать. Эта младшая была даже совсем красавица и начинала в свете обращать на себя большое внимание. Но и это было еще не всё: все три отличались образованием, умом и талантами. Известно было, что они замечательно любили друг друга и одна другую поддерживали. Упоминалось даже о каких-то будто бы пожертвованиях двух старших в пользу общего домашнего идола — младшей. В обществе они не только не любили выставляться, но даже были слишком скромны. Никто не мог их упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем знали, что они горды и цену себе понимают. Старшая была музыкантша, средняя была замечательный живописец; но об этом почти никто не знал многие годы, и обнаружилось это только в самое последнее время, да и то нечаянно. Одним словом, про них говорилось чрезвычайно много похвального. Но были и недоброжелатели. С ужасом говорилось о том, сколько книг они прочитали. Замуж они не торопились; известным кругом общества хотя и дорожили, но всё же не очень. Это тем более было замечательно, что все знали направление, характер, цели и желания их родителя.
It was about eleven o’clock in the forenoon when the prince rang the bell at General Epanchin’s door. The general lived on the first floor or flat of the house, as modest a lodging as his position permitted. A liveried servant opened the door, and the prince was obliged to enter into long explanations with this gentleman, who, from the first glance, looked at him and his bundle with grave suspicion. At last, however, on the repeated positive assurance that he really was Prince Muishkin, and must absolutely see the general on business, the bewildered domestic showed him into a little ante-chamber leading to a waiting-room that adjoined the general’s study, there handing him over to another servant, whose duty it was to be in this ante-chamber all the morning, and announce visitors to the general. This second individual wore a dress coat, and was some forty years of age; he was the general’s special study servant, and well aware of his own importance.
Было уже около одиннадцати часов, когда князь позвонил в квартиру генерала. Генерал жил во втором этаже и занимал помещение по возможности скромное, хотя и пропорциональное своему значению. Князю отворил ливрейный слуга, и ему долго нужно было объясняться с этим человеком, с самого начала посмотревшим на него и на его узелок подозрительно. Наконец на неоднократное и точное заявление, что он действительно князь Мышкин и что ему непременно надо видеть генерала по делу необходимому, недоумевающий человек препроводил его рядом, в маленькую переднюю, перед самою приемной, у кабинета, и сдал его с рук на руки другому человеку, дежурившему по утрам в этой передней и докладывавшему генералу о посетителях. Этот другой человек был во фраке, имел за сорок лет и озабоченную физиономию и был специальный, кабинетный прислужник и докладчик его превосходительства, вследствие чего и знал себе цену.
“Wait in the next room, please; and leave your bundle here,” said the door-keeper, as he sat down comfortably in his own easy-chair in the ante-chamber. He looked at the prince in severe surprise as the latter settled himself in another chair alongside, with his bundle on his knees.
— Подождите в приемной, а узелок здесь оставьте, — проговорил он, неторопливо и важно усаживаясь в свое кресло и с строгим удивлением посматривая на князя, расположившегося тут же рядом подле него на стуле, с своим узелком в руках.
“If you don’t mind, I would rather sit here with you,” said the prince; “I should prefer it to sitting in there.”
— Если позволите, — сказал князь, — я бы подождал лучше здесь с вами, а там что ж мне одному?
“Oh, but you can’t stay here. You are a visitor—a guest, so to speak. Is it the general himself you wish to see?”
— В передней вам не стать, потому вы посетитель, иначе гость. Вам к самому генералу?
The man evidently could not take in the idea of such a shabby-looking visitor, and had decided to ask once more.
Лакей, видимо, не мог примириться с мыслью впустить такого посетителя и еще раз решился спросить его.
“Yes—I have business—” began the prince.
— Да, у меня дело... — начал было князь.
“I do not ask you what your business may be, all I have to do is to announce you; and unless the secretary comes in here I cannot do that.”
— Я вас не спрашиваю, какое именно дело, — мое дело только об вас доложить. А без секретаря, я сказал, докладывать о вас не пойду.
The man’s suspicions seemed to increase more and more. The prince was too unlike the usual run of daily visitors; and although the general certainly did receive, on business, all sorts and conditions of men, yet in spite of this fact the servant felt great doubts on the subject of this particular visitor. The presence of the secretary as an intermediary was, he judged, essential in this case.
Подозрительность этого человека, казалось, всё более и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию, довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.
“Surely you—are from abroad?” he inquired at last, in a confused sort of way. He had begun his sentence intending to say, “Surely you are not Prince Muishkin, are you?”
— Да вы точно... из-за границы? — как-то невольно спросил он наконец — и сбился; он хотел, может быть, спросить: «Да вы точно князь Мышкин?»
“Yes, straight from the train! Did not you intend to say, ‘Surely you are not Prince Muishkin?’ just now, but refrained out of politeness?”
— Да, сейчас только из вагона. Мне кажется, вы хотели спросить: точно ли я князь Мышкин? да не спросили из вежливости.
“H’m!” grunted the astonished servant.
— Гм... — промычал удивленный лакей.
“I assure you I am not deceiving you; you shall not have to answer for me. As to my being dressed like this, and carrying a bundle, there’s nothing surprising in that—the fact is, my circumstances are not particularly rosy at this moment.”
— Уверяю вас, что я не солгал вам, и вы отвечать за меня не будете. А что я в таком виде и с узелком, то тут удивляться нечего: в настоящее время мои обстоятельства неказисты.
“H’m!—no, I’m not afraid of that, you see; I have to announce you, that’s all. The secretary will be out directly—that is, unless you—yes, that’s the rub—unless you—come, you must allow me to ask you—you’ve not come to beg, have you?”
— Гм. Я опасаюсь не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, окромя если вы... Вот то-то вот и есть, что окромя. Вы не по бедности просить к генералу, осмелюсь, если можно, узнать?
“Oh dear no, you can be perfectly easy on that score. I have quite another matter on hand.”
— О нет, в этом будьте совершенно удостоверены. У меня другое дело.
“You must excuse my asking, you know. Your appearance led me to think—but just wait for the secretary; the general is busy now, but the secretary is sure to come out.”
— Вы меня извините, а я на вас глядя спросил. Подождите секретаря; сам теперь занят с полковником, а затем придет и секретарь... компанейский.
“Oh—well, look here, if I have some time to wait, would you mind telling me, is there any place about where I could have a smoke? I have my pipe and tobacco with me.”
— Стало быть, если долго ждать, то я бы вас попросил: нельзя ли здесь где-нибудь покурить? У меня трубка и табак с собой.
“Smoke?” said the man, in shocked but disdainful surprise, blinking his eyes at the prince as though he could not believe his senses. “No, sir, you cannot smoke here, and I wonder you are not ashamed of the very suggestion. Ha, ha! a cool idea that, I declare!”
— По-ку-рить? — с презрительным недоумением вскинул на него глаза камердинер, как бы всё еще не веря ушам, — покурить? Нет, здесь вам нельзя покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях это содержать. Хе... чудно-с!
“Oh, I didn’t mean in this room! I know I can’t smoke here, of course. I’d adjourn to some other room, wherever you like to show me to. You see, I’m used to smoking a good deal, and now I haven’t had a puff for three hours; however, just as you like.”
— О, я ведь не в этой комнате просил; я ведь знаю; а я бы вышел куда-нибудь, где бы вы указали, потому я привык, а вот уж часа три не курил. Впрочем, как вам угодно, и, знаете, есть пословица: в чужой монастырь...
“Now how on earth am I to announce a man like that?” muttered the servant. “In the first place, you’ve no right in here at all; you ought to be in the waiting-room, because you’re a sort of visitor—a guest, in fact—and I shall catch it for this. Look here, do you intend to take up you abode with us?” he added, glancing once more at the prince’s bundle, which evidently gave him no peace.
— Ну как я об вас об таком доложу? — пробормотал почти невольно камердинер. — Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится... Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? — прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.
“No, I don’t think so. I don’t think I should stay even if they were to invite me. I’ve simply come to make their acquaintance, and nothing more.”
— Нет, не думаю. Даже если б и пригласили, так не останусь. Я просто познакомиться только приехал, и больше ничего.
“Make their acquaintance?” asked the man, in amazement, and with redoubled suspicion. “Then why did you say you had business with the general?”
— Как? Познакомиться? — с удивлением и с утроенною подозрительностью спросил камердинер. — Как же вы сказали сперва, что по делу?
“Oh well, very little business. There is one little matter—some advice I am going to ask him for; but my principal object is simply to introduce myself, because I am Prince Muishkin, and Madame Epanchin is the last of her branch of the house, and besides herself and me there are no other Muishkins left.”
— О, почти не по делу! То есть, если хотите, и есть одно дело, так, только совета спросить, но я, главное, чтоб отрекомендоваться, потому я князь Мышкин, а генеральша Епанчина тоже последняя из княжон Мышкиных, и, кроме меня с нею, Мышкиных больше и нет.
“What—you’re a relation then, are you?” asked the servant, so bewildered that he began to feel quite alarmed.
— Так вы еще и родственник? — встрепенулся уже почти совсем испуганный лакей.
“Well, hardly so. If you stretch a point, we are relations, of course, but so distant that one cannot really take cognizance of it. I once wrote to your mistress from abroad, but she did not reply. However, I have thought it right to make acquaintance with her on my arrival. I am telling you all this in order to ease your mind, for I see you are still far from comfortable on my account. All you have to do is to announce me as Prince Muishkin, and the object of my visit will be plain enough. If I am received—very good; if not, well, very good again. But they are sure to receive me, I should think; Madame Epanchin will naturally be curious to see the only remaining representative of her family. She values her Muishkin descent very highly, if I am rightly informed.”
— И это почти что нет. Впрочем, если натягивать, конечно, родственники, но до того отдаленные, что, по-настоящему, и считаться даже нельзя. Я раз обращался к генеральше из-за границы с письмом, но она мне не ответила. Я все-таки почел нужным завязать сношения по возвращении. Вам же всё это теперь объясняю, чтобы вы не сомневались, потому вижу, вы всё еще беспокоитесь: доложите, что князь Мышкин, и уж в самом докладе причина моего посещения видна будет. Примут — хорошо, не примут — тоже, может быть, очень хорошо. Только не могут, кажется, не принять: генеральша, уж конечно, захочет видеть старшего и единственного представителя своего рода, а она породу свою очень ценит, как я об ней в точности слышал.
The prince’s conversation was artless and confiding to a degree, and the servant could not help feeling that as from visitor to common serving-man this state of things was highly improper. His conclusion was that one of two things must be the explanation—either that this was a begging impostor, or that the prince, if prince he were, was simply a fool, without the slightest ambition; for a sensible prince with any ambition would certainly not wait about in ante-rooms with servants, and talk of his own private affairs like this. In either case, how was he to announce this singular visitor? “I really think I must request you to step into the next room!” he said, with all the insistence he could muster. “Why? If I had been sitting there now, I should not have had the opportunity of making these personal explanations. I see you are still uneasy about me and keep eyeing my cloak and bundle. Don’t you think you might go in yourself now, without waiting for the secretary to come out?”
Казалось бы, разговор князя был самый простой; но чем он был проще, тем и становился в настоящем случае нелепее, и опытный камердинер не мог не почувствовать что-то, что совершенно прилично человеку с человеком и совершенно неприлично гостю с человеком. А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому что умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало быть, и в том и в другом случае не пришлось бы за него отвечать? — А все-таки вам в приемную бы пожаловать, — заметил он по возможности настойчивее. — Да вот сидел бы там, так вам бы всего и не объяснил, — весело засмеялся князь, — а, стало быть, вы всё еще беспокоились бы, глядя на мой плащ и узелок. А теперь вам, может, и секретаря ждать нечего, а пойти бы и доложить самим.
“No, no! I can’t announce a visitor like yourself without the secretary. Besides the general said he was not to be disturbed—he is with the Colonel C—. Gavrila Ardalionovitch goes in without announcing.”
— Я посетителя такого, как вы, без секретаря доложить не могу, а к тому же и сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для кого, пока там полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада идет.
“Who may that be? a clerk?” “What? Gavrila Ardalionovitch? Oh no; he belongs to one of the companies. Look here, at all events put your bundle down, here.”
— Чиновник-то? — Гаврила-то Ардалионыч? Нет. Он в Компании от себя служит. Узелок-то постановьте хоть вон сюда.
“Yes, I will if I may; and—can I take off my cloak”
— Я уж об этом думал; если позволите. И, знаете, сниму я и плащ?
“Of course; you can’t go in there with it on, anyhow.”
— Конечно, не в плаще же входить к нему.
The prince rose and took off his mantle, revealing a neat enough morning costume—a little worn, but well made. He wore a steel watch chain and from this chain there hung a silver Geneva watch. Fool the prince might be, still, the general’s servant felt that it was not correct for him to continue to converse thus with a visitor, in spite of the fact that the prince pleased him somehow.
Князь встал, поспешно снял с себя плащ и остался в довольно приличном и ловко сшитом, хотя и поношенном уже пиджаке. По жилету шла стальная цепочка. На цепочке оказались женевские серебряные часы. Хотя князь был и дурачок, — лакей уж это решил, — но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то что князь ему почему-то нравился, в своем роде конечно. Но, с другой точки зрения, он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.
“And what time of day does the lady receive?” the latter asked, reseating himself in his old place.
— А генеральша когда принимает? — спросил князь, усаживаясь опять на прежнее место.
“Oh, that’s not in my province! I believe she receives at any time; it depends upon the visitors. The dressmaker goes in at eleven. Gavrila Ardalionovitch is allowed much earlier than other people, too; he is even admitted to early lunch now and then.”
— Это уж не мое дело-с. Принимают розно, судя по лицу. Модистку и в одиннадцать допустит. Гаврилу Ардалионыча тоже раньше других допускают, даже к раннему завтраку допускают.
“It is much warmer in the rooms here than it is abroad at this season,” observed the prince; “but it is much warmer there out of doors. As for the houses—a Russian can’t live in them in the winter until he gets accustomed to them.”
— Здесь у вас в комнатах теплее, чем за границей зимой, — заметил князь, — а вот там зато на улицах теплее нашего, а в домах зимой — так русскому человеку и жить с непривычки нельзя.
“Don’t they heat them at all?”
— Не топят?
“Well, they do heat them a little; but the houses and stoves are so different to ours.”
— Да, да и дома устроены иначе, то есть печи и окна.
“H’m! were you long away?”
— Гм! А долго вы изволили ездить?
“Four years! and I was in the same place nearly all the time,—in one village.”
— Да четыре года. Впрочем, я всё на одном почти месте сидел, в деревне.
“You must have forgotten Russia, hadn’t you?” “Yes, indeed I had—a good deal; and, would you believe it, I often wonder at myself for not having forgotten how to speak Russian? Even now, as I talk to you, I keep saying to myself ‘how well I am speaking it.’ Perhaps that is partly why I am so talkative this morning. I assure you, ever since yesterday evening I have had the strongest desire to go on and on talking Russian.”
— Отвыкли от нашего-то? — И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня всё говорить по-русски хочется.
“H’m! yes; did you live in Petersburg in former years?” This good flunkey, in spite of his conscientious scruples, really could not resist continuing such a very genteel and agreeable conversation.
— Гм! Хе! В Петербурге-то прежде живали? (Как ни крепился лакей, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор).
“In Petersburg? Oh no! hardly at all, and now they say so much is changed in the place that even those who did know it well are obliged to relearn what they knew. They talk a good deal about the new law courts, and changes there, don’t they?”
— В Петербурге? Совсем почти нет, так, только проездом. И прежде ничего здесь не знал, а теперь столько, слышно, нового, что, говорят, кто и знал-то, так сызнова узнавать переучивается. Здесь про суды теперь много говорят.
“H’m! yes, that’s true enough. Well now, how is the law over there, do they administer it more justly than here?”
— Гм!.. Суды. Суды-то оно правда, что суды. А что, как там, справедливее в суде или нет?
“Oh, I don’t know about that! I’ve heard much that is good about our legal administration, too. There is no capital punishment here for one thing.”
— Не знаю. Я про наши много хорошего слышал. Вот, опять, у нас смертной казни нет.
“Is there over there?” “Yes—I saw an execution in France—at Lyons. Schneider took me over with him to see it.”
— А там казнят? — Да. Я во Франции видел, в Лионе. Меня туда Шнейдер с собою брал.
“What, did they hang the fellow?”
— Вешают?
“No, they cut off people’s heads in France.”
— Нет, во Франции всё головы рубят.
“What did the fellow do?—yell?”
— Что же, кричит?
“Oh no—it’s the work of an instant. They put a man inside a frame and a sort of broad knife falls by machinery—they call the thing a guillotine—it falls with fearful force and weight—the head springs off so quickly that you can’t wink your eye in between. But all the preparations are so dreadful. When they announce the sentence, you know, and prepare the criminal and tie his hands, and cart him off to the scaffold—that’s the fearful part of the business. The people all crowd round—even women—though they don’t at all approve of women looking on.”
— Куды! В одно мгновение. Человека кладут, и падает этакий широкий нож, по машине, гильотиной называется, тяжело, сильно... Голова отскочит так, что и глазом не успеешь мигнуть. Приготовления тяжелы. Вот когда объявляют приговор, снаряжают, вяжут, на эшафот взводят, вот тут ужасно! Народ сбегается, даже женщины, хоть там и не любят, чтобы женщины глядели.
“No, it’s not a thing for women.”
— Не их дело.
“Of course not—of course not!—bah! The criminal was a fine intelligent fearless man; Le Gros was his name; and I may tell you—believe it or not, as you like—that when that man stepped upon the scaffold he cried, he did indeed,—he was as white as a bit of paper. Isn’t it a dreadful idea that he should have cried—cried! Whoever heard of a grown man crying from fear—not a child, but a man who never had cried before—a grown man of forty-five years. Imagine what must have been going on in that man’s mind at such a moment; what dreadful convulsions his whole spirit must have endured; it is an outrage on the soul that’s what it is. Because it is said ‘thou shalt not kill,’ is he to be killed because he murdered some one else? No, it is not right, it’s an impossible theory. I assure you, I saw the sight a month ago and it’s dancing before my eyes to this moment. I dream of it, often.”
— Конечно! Конечно! Этакую муку!.. Преступник был человек умный, бесстрашный, сильный, в летах, Легро по фамилии. Ну вот, я вам говорю, верьте не верьте, на эшафот всходил — плакал, белый как бумага. Разве это возможно? Разве не ужас? Ну кто же со страху плачет? Я и не думал, чтоб от страху можно было заплакать не ребенку, человеку, который никогда не плакал, человеку в сорок пять лет. Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят? Надругательство над душой, больше ничего! Сказано: «Не убий», так за то, что он убил, и его убивать? Нет, это нельзя. Вот я уж месяц назад это видел, а до сих пор у меня как пред глазами. Раз пять снилось.
The prince had grown animated as he spoke, and a tinge of colour suffused his pale face, though his way of talking was as quiet as ever. The servant followed his words with sympathetic interest. Clearly he was not at all anxious to bring the conversation to an end. Who knows? Perhaps he too was a man of imagination and with some capacity for thought.
Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное лицо, хотя речь его по-прежнему была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за ним, так что оторваться, кажется, не хотелось; может быть, тоже был человек с воображением и попыткой на мысль.
“Well, at all events it is a good thing that there’s no pain when the poor fellow’s head flies off,” he remarked.
— Хорошо еще вот, что муки немного, — заметил он, — когда голова отлетает.
“Do you know, though,” cried the prince warmly, “you made that remark now, and everyone says the same thing, and the machine is designed with the purpose of avoiding pain, this guillotine I mean; but a thought came into my head then: what if it be a bad plan after all? You may laugh at my idea, perhaps—but I could not help its occurring to me all the same. Now with the rack and tortures and so on—you suffer terrible pain of course; but then your torture is bodily pain only (although no doubt you have plenty of that) until you die. But here I should imagine the most terrible part of the whole punishment is, not the bodily pain at all—but the certain knowledge that in an hour,—then in ten minutes, then in half a minute, then now—this very instant—your soul must quit your body and that you will no longer be a man—and that this is certain, certain! That’s the point—the certainty of it. Just that instant when you place your head on the block and hear the iron grate over your head—then—that quarter of a second is the most awful of all. “This is not my own fantastical opinion—many people have thought the same; but I feel it so deeply that I’ll tell you what I think. I believe that to execute a man for murder is to punish him immeasurably more dreadfully than is equivalent to his crime. A murder by sentence is far more dreadful than a murder committed by a criminal. The man who is attacked by robbers at night, in a dark wood, or anywhere, undoubtedly hopes and hopes that he may yet escape until the very moment of his death. There are plenty of instances of a man running away, or imploring for mercy—at all events hoping on in some degree—even after his throat was cut. But in the case of an execution, that last hope—having which it is so immeasurably less dreadful to die,—is taken away from the wretch and certainty substituted in its place! There is his sentence, and with it that terrible certainty that he cannot possibly escape death—which, I consider, must be the most dreadful anguish in the world. You may place a soldier before a cannon’s mouth in battle, and fire upon him—and he will still hope. But read to that same soldier his death-sentence, and he will either go mad or burst into tears. Who dares to say that any man can suffer this without going mad? No, no! it is an abuse, a shame, it is unnecessary—why should such a thing exist? Doubtless there may be men who have been sentenced, who have suffered this mental anguish for a while and then have been reprieved; perhaps such men may have been able to relate their feelings afterwards. Our Lord Christ spoke of this anguish and dread. No! no! no! No man should be treated so, no man, no man!”
— Знаете ли что? — горячо подхватил князь. — Вот вы это заметили, и это все точно так же замечают, как вы, и машина для того выдумана, гильотина. А мне тогда же пришла в голову одна мысль: а что, если это даже и хуже? Вам это смешно, вам это дико кажется, а при некотором воображении даже и такая мысль в голову вскочит. Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что так многие говорили? Я до того этому верю, что прямо вам скажу мое мнение. Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще всё будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума сойдет или заплачет. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: «Ступай, тебя прощают». Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!
The servant, though of course he could not have expressed all this as the prince did, still clearly entered into it and was greatly conciliated, as was evident from the increased amiability of his expression. “If you are really very anxious for a smoke,” he remarked, “I think it might possibly be managed, if you are very quick about it. You see they might come out and inquire for you, and you wouldn’t be on the spot. You see that door there? Go in there and you’ll find a little room on the right; you can smoke there, only open the window, because I ought not to allow it really, and—.” But there was no time, after all. A young fellow entered the ante-room at this moment, with a bundle of papers in his hand. The footman hastened to help him take off his overcoat. The new arrival glanced at the prince out of the corners of his eyes.
Камердинер хотя и не мог бы так выразить всё это, как князь, но, конечно, хотя не всё, но главное понял, что видно было даже по умилившемуся лицу его. — Если уж так вам желательно, — промолвил он, — покурить, то оно, пожалуй, и можно, коли только поскорее. Потому вдруг спросит, а вас и нет. Вот тут под лесенкой, видите, дверь. В дверь войдете, направо каморка: там можно, только форточку растворите, потому оно не порядок... Но князь не успел сходить покурить. В переднюю вдруг вошел молодой человек с бумагами в руках. Камердинер стал снимать с него шубу. Молодой человек скосил глаза на князя.
“This gentleman declares, Gavrila Ardalionovitch,” began the man, confidentially and almost familiarly, “that he is Prince Muishkin and a relative of Madame Epanchin’s. He has just arrived from abroad, with nothing but a bundle by way of luggage—.”
— Это, Гаврила Ардалионыч, — начал конфиденциально и почти фамильярно камердинер, — докладываются, что князь Мышкин и барыни родственник, приехал с поездом из-за границы, и узелок в руке, только...
The prince did not hear the rest, because at this point the servant continued his communication in a whisper. Gavrila Ardalionovitch listened attentively, and gazed at the prince with great curiosity. At last he motioned the man aside and stepped hurriedly towards the prince.
Дальнейшего князь не услышал, потому что камердинер начал шептать. Гаврила Ардалионович слушал внимательно и поглядывал на князя с большим любопытством, наконец перестал слушать и нетерпеливо приблизился к нему.
“Are you Prince Muishkin?” he asked, with the greatest courtesy and amiability. He was a remarkably handsome young fellow of some twenty-eight summers, fair and of middle height; he wore a small beard, and his face was most intelligent. Yet his smile, in spite of its sweetness, was a little thin, if I may so call it, and showed his teeth too evenly; his gaze though decidedly good-humoured and ingenuous, was a trifle too inquisitive and intent to be altogether agreeable.
— Вы князь Мышкин? — спросил он чрезвычайно любезно и вежливо. Это был очень красивый молодой человек, тоже лет двадцати восьми, стройный блондин, средне-высокого роста, с маленькою, наполеоновскою бородкой, с умным и очень красивым лицом. Только улыбка его, при всей ее любезности, была что-то уж слишком тонка; зубы выставлялись при этом что-то уж слишком жемчужно-ровно; взгляд, несмотря на всю веселость и видимое простодушие его, был что-то уж слишком пристален и испытующ.
“Probably when he is alone he looks quite different, and hardly smiles at all!” thought the prince.
«Он, должно быть, когда один, совсем не так смотрит и, может быть, никогда не смеется», — почувствовалось как-то князю.
He explained about himself in a few words, very much the same as he had told the footman and Rogojin beforehand. Gavrila Ardalionovitch meanwhile seemed to be trying to recall something.
Князь объяснил всё, что мог, наскоро, почти то же самое, что уже прежде объяснял камердинеру и еще прежде Рогожину. Гаврила Ардалионович меж тем как будто что-то припоминал.
“Was it not you, then, who sent a letter a year or less ago—from Switzerland, I think it was—to Elizabetha Prokofievna (Mrs. Epanchin)?” “It was.”
— Не вы ли, — спросил он, — изволили с год назад или даже ближе прислать письмо, кажется из Швейцарии, к Елизавете Прокофьевне? — Точно так.
“Oh, then, of course they will remember who you are. You wish to see the general? I’ll tell him at once—he will be free in a minute; but you—you had better wait in the ante-chamber,—hadn’t you? Why is he here?” he added, severely, to the man.
— Так вас здесь знают и наверно помнят. Вы к его превосходительству? Сейчас я доложу... Он сейчас будет свободен. Только вы бы... вам бы пожаловать пока в приемную... Зачем они здесь? — строго обратился он к камердинеру.
“I tell you, sir, he wished it himself!”
— Говорю, сами не захотели...
At this moment the study door opened, and a military man, with a portfolio under his arm, came out talking loudly, and after bidding good-bye to someone inside, took his departure.
В это время вдруг отворилась дверь из кабинета и какой-то военный, с портфелем в руке, громко говоря и откланиваясь, вышел оттуда.
“You there, Gania?” cried a voice from the study, “come in here, will you?”
— Ты здесь, Ганя? — крикнул голос из кабинета, — а пожалуй-ка сюда!
Gavrila Ardalionovitch nodded to the prince and entered the room hastily.
Гаврила Ардалионович кивнул головой князю и поспешно прошел в кабинет.
A couple of minutes later the door opened again and the affable voice of Gania cried:
Минуты через две дверь отворилась снова и послышался звонкий и приветливый голос Гаврилы Ардалионовича:
“Come in please, prince!”
— Князь, пожалуйте!