The occurrence at the Vauxhall had filled both mother and daughters with something like horror. In their excitement Lizabetha Prokofievna and the girls were nearly running all the way home. In her opinion there was so much disclosed and laid bare by the episode, that, in spite of the chaotic condition of her mind, she was able to feel more or less decided on certain points which, up to now, had been in a cloudy condition. However, one and all of the party realized that something important had happened, and that, perhaps fortunately enough, something which had hitherto been enveloped in the obscurity of guess-work had now begun to come forth a little from the mists. In spite of Prince S.‘s assurances and explanations, Evgenie Pavlovitch’s real character and position were at last coming to light. He was publicly convicted of intimacy with “that creature.” So thought Lizabetha Prokofievna and her two elder daughters. But the real upshot of the business was that the number of riddles to be solved was augmented. The two girls, though rather irritated at their mother’s exaggerated alarm and haste to depart from the scene, had been unwilling to worry her at first with questions. Besides, they could not help thinking that their sister Aglaya probably knew more about the whole matter than both they and their mother put together. Prince S. looked as black as night, and was silent and moody. Mrs. Epanchin did not say a word to him all the way home, and he did not seem to observe the fact. Adelaida tried to pump him a little by asking, “who was the uncle they were talking about, and what was it that had happened in Petersburg?” But he had merely muttered something disconnected about “making inquiries,” and that “of course it was all nonsense.” “Oh, of course,” replied Adelaida, and asked no more questions. Aglaya, too, was very quiet; and the only remark she made on the way home was that they were “walking much too fast to be pleasant.” Once she turned and observed the prince hurrying after them. Noticing his anxiety to catch them up, she smiled ironically, and then looked back no more. At length, just as they neared the house, General Epanchin came out and met them; he had only just arrived from town. His first word was to inquire after Evgenie Pavlovitch. But Lizabetha stalked past him, and neither looked at him nor answered his question. He immediately judged from the faces of his daughters and Prince S. that there was a thunderstorm brewing, and he himself already bore evidences of unusual perturbation of mind. He immediately button-holed Prince S., and standing at the front door, engaged in a whispered conversation with him. By the troubled aspect of both of them, when they entered the house, and approached Mrs. Epanchin, it was evident that they had been discussing very disturbing news. Little by little the family gathered together upstairs in Lizabetha Prokofievna’s apartments, and Prince Muishkin found himself alone on the verandah when he arrived. He settled himself in a corner and sat waiting, though he knew not what he expected. It never struck him that he had better go away, with all this disturbance in the house. He seemed to have forgotten all the world, and to be ready to sit on where he was for years on end. From upstairs he caught sounds of excited conversation every now and then. He could not say how long he sat there. It grew late and became quite dark. Suddenly Aglaya entered the verandah. She seemed to be quite calm, though a little pale. Observing the prince, whom she evidently did not expect to see there, alone in the corner, she smiled, and approached him:
Происшествие в воксале поразило и мамашу и дочек почти ужасом. В тревоге и в волнении, Лизавета Прокофьевна буквально чуть не бежала с дочерьми из воксала всю дорогу домой. По ее взгляду и понятиям, слишком много произошло и обнаружилось в этом происшествии, так что в голове ее, несмотря на весь беспорядок и испуг, зарождались уже мысли решительные. Но и все понимали, что случилось нечто особенное и что, может быть еще и к счастию, начинает обнаруживаться какая-то чрезвычайная тайна. Несмотря на прежние заверения и объяснения князя Щ., Евгений Павлович «выведен был теперь наружу», обличен, открыт и «обнаружен формально в своих связях с этою тварью». Так думала Лизавета Прокофьевна и даже обе старшие дочери. Выигрыш из этого вывода был тот, что еще больше накопилось загадок. Девицы хоть и негодовали отчасти про себя на слишком уже сильный испуг и такое явное бегство мамаши, но в первое время сумятицы беспокоить ее вопросами не решались. Кроме того, почему-то казалось им, что сестрица их, Аглая Ивановна, может быть, знает в этом деле более, чем все они трое с мамашей. Князь Щ. был тоже мрачен как ночь и тоже очень задумчив. Лизавета Прокофьевна не сказала с ним во всю дорогу ни слова, а он, кажется, и не заметил того. Аделаида попробовала было у него спросить: «О каком это дяде сейчас говорили и что там такое в Петербурге случилось?». Но он пробормотал ей в ответ, с самою кислою миной, что-то очень неопределенное о каких-то справках и что всё это, конечно, одна нелепость. «В этом нет сомнения!» — ответила Аделаида и уже более ни о чем не спрашивала. Аглая же стала что-то необыкновенно спокойна и заметил а только дорогой, что слишком уже скоро бегут. Раз она обернулась и увидела князя, который их догонял. Заметив его усилия их догнать, она насмешливо улыбнулась и уже более на него не оглядывалась. Наконец, почти у самой дачи, повстречался шедший им навстречу Иван Федорович, только что воротившийся из Петербурга. Он тотчас же, с первого слова, осведомился об Евгении Павловиче. Но супруга грозно прошла мимо него, не ответив и даже не поглядев на него. По глазам дочерей и князя Щ. он тотчас же догадался, что в доме гроза. Но и без этого его собственное лицо отражало какое-то необыкновенное беспокойство. Он тотчас взял под руку князя Щ., остановил его у входа в дом и почти шепотом переговорил с ним несколько слов. По тревожному виду обоих, когда взошли потом на террасу и прошли к Лизавете Прокофьевне, можно было подумать, что они оба услыхали какое-нибудь чрезвычайное известие. Мало-помалу все собрались у Лизаветы Прокофьевны наверху, и на террасе остался наконец один только князь. Он сидел в углу, как бы ожидая чего-то, а впрочем, и сам не зная зачем; ему и в голову не приходило уйти, видя суматоху в доме; казалось, он забыл всю вселенную и готов был высидеть хоть два года сряду, где бы его ни посадили. Сверху слышались ему иногда отголоски тревожного разговора. Он сам бы не сказал, сколько просидел тут. Становилось поздно, и совсем смерклось. На террасу вдруг вышла Аглая; с виду она была спокойна, хотя несколько бледна. Увидев князя, которого «очевидно не ожидала» встретить здесь на стуле, в углу, Аглая улыбнулась как бы в недоумении.
“What are you doing there?” she asked.
— Что вы тут делаете? — подошла она к нему.
The prince muttered something, blushed, and jumped up; but Aglaya immediately sat down beside him; so he reseated himself. She looked suddenly, but attentively into his face, then at the window, as though thinking of something else, and then again at him. “Perhaps she wants to laugh at me,” thought the prince, “but no; for if she did she certainly would do so.”
Князь что-то пробормотал, сконфузясь, и вскочил со стула; но Аглая тотчас же села подле него, уселся опять и он. Она вдруг, но внимательно его осмотрела, потом посмотрела в окно, как бы безо всякой мысли, потом опять на него. «Может быть, ей хочется засмеяться, — подумалось князю, — но нет, ведь она бы тогда засмеялась».
“Would you like some tea? I’ll order some,” she said, after a minute or two of silence.
— Может быть, вы чаю хотите, так я велю, — сказала она после некоторого молчания.
“N-no thanks, I don’t know—” “Don’t know! How can you not know? By-the-by, look here—if someone were to challenge you to a duel, what should you do? I wished to ask you this—some time ago—”
— Н-нет... Я не знаю... — Ну как про это не знать! Ах да, послушайте: если бы вас кто-нибудь вызвал на дуэль, что бы вы сделали? Я еще давеча хотела спросить.
“Why? Nobody would ever challenge me to a duel!”
— Да... кто же... меня никто не вызовет на дуэль.
“But if they were to, would you be dreadfully frightened?”
— Ну если бы вызвали? Вы бы очень испугались?
“I dare say I should be—much alarmed!”
— Я думаю, что я очень... боялся бы.
“Seriously? Then are you a coward?”
— Серьезно? Так вы трус?
“N-no!—I don’t think so. A coward is a man who is afraid and runs away; the man who is frightened but does not run away, is not quite a coward,” said the prince with a smile, after a moment’s thought.
— Н-нет; может, и нет. Трус тот, кто боится и бежит; а кто боится и не бежит, тот еще не трус, — улыбнулся князь, пообдумав.
“And you wouldn’t run away?”
— А вы не убежите?
“No—I don’t think I should run away,” replied the prince, laughing outright at last at Aglaya’s questions.
— Может быть, и не убегу, — засмеялся он наконец вопросам Аглаи.
“Though I am a woman, I should certainly not run away for anything,” said Aglaya, in a slightly pained voice. “However, I see you are laughing at me and twisting your face up as usual in order to make yourself look more interesting. Now tell me, they generally shoot at twenty paces, don’t they? At ten, sometimes? I suppose if at ten they must be either wounded or killed, mustn’t they?”
— Я хоть женщина, а ни за что бы не убежала, — заметила она чуть не обидчиво. — А впрочем, вы надо мной смеетесь и кривляетесь по вашему обыкновению, чтобы себе больше интересу придать; скажите: стреляют обыкновенно с двенадцати шагов? Иные и с десяти? Стало быть, это наверно быть убитым или раненым?
“I don’t think they often kill each other at duels.” “They killed Pushkin that way.”
— На дуэлях, должно быть, редко попадают. — Как редко? Пушкина же убили.
“That may have been an accident.”
— Это, может быть, случайно.
“Not a bit of it; it was a duel to the death, and he was killed.”
— Совсем не случайно; была дуэль на смерть, его и убили.
“The bullet struck so low down that probably his antagonist would never have aimed at that part of him—people never do; he would have aimed at his chest or head; so that probably the bullet hit him accidentally. I have been told this by competent authorities.”
— Пуля попала так низко, что, верно, Дантес целил куда-нибудь выше, в грудь или в голову; а так, как она попала, никто не целит, стало быть, скорее всего пуля попала в Пушкина случайно, уже с промаха. Мне это компетентные люди говорили.
“Well, a soldier once told me that they were always ordered to aim at the middle of the body. So you see they don’t aim at the chest or head; they aim lower on purpose. I asked some officer about this afterwards, and he said it was perfectly true.”
— А мне это один солдат говорил, с которым я один раз разговаривала, что им нарочно, по уставу, велено целиться, когда они в стрелки рассыпаются, в полчеловека; так и сказано у них: «в полчеловека». Вот уже, стало быть, не в грудь и не в голову, а нарочно в полчеловека велено стрелять. Я спрашивала потом у одного офицера, он говорил, что это точно так и верно.
“That is probably when they fire from a long distance.”
— Это верно, потому что с дальнего расстояния.
“Can you shoot at all?”
— А вы умеете стрелять?
“No, I have never shot in my life.”
— Я никогда не стрелял.
“Can’t you even load a pistol?”
— Неужели и зарядить пистолет не умеете?
“No! That is, I understand how it’s done, of course, but I have never done it.”
— Не умею. То есть я понимаю, как это сделать, но я никогда сам не заряжал.
“Then, you don’t know how, for it is a matter that needs practice. Now listen and learn; in the first place buy good powder, not damp (they say it mustn’t be at all damp, but very dry), some fine kind it is—you must ask for pistol powder, not the stuff they load cannons with. They say one makes the bullets oneself, somehow or other. Have you got a pistol?”
— Ну так, значит, и не умеете, потому что тут нужна практика! Слушайте же и заучите: во-первых, купите хорошего пистолетного пороху, не мокрого (говорят, надо не мокрого, а очень сухого), какого-то мелкого, вы уже такого спросите, а не такого, которым из пушек палят. Пулю, говорят, сами как-то отливают. У вас пистолеты есть?
“No—and I don’t want one,” said the prince, laughing.
— Нет, и не надо, — засмеялся вдруг князь.
“Oh, what nonsense! You must buy one. French or English are the best, they say. Then take a little powder, about a thimbleful, or perhaps two, and pour it into the barrel. Better put plenty. Then push in a bit of felt (it must be felt, for some reason or other); you can easily get a bit off some old mattress, or off a door; it’s used to keep the cold out. Well, when you have pushed the felt down, put the bullet in; do you hear now? The bullet last and the powder first, not the other way, or the pistol won’t shoot. What are you laughing at? I wish you to buy a pistol and practise every day, and you must learn to hit a mark for certain; will you?”
— Ах, какой вздор! Непременно купите, хороший, французский или английский, это, говорят, самые лучшие. Потом возьмите пороху с наперсток, может быть два наперстка, и всыпьте. Лучше уж побольше. Прибейте войлоком (говорят, непременно надо войлоком почему-то), это можно где-нибудь достать, из какого-нибудь тюфяка, или двери иногда обивают войлоком. Потом, когда всунете войлок, вложите пулю, — слышите же, пулю потом, а порох прежде, а то не выстрелит. Чего вы смеетесь? Я хочу, чтобы вы каждый день стреляли по нескольку раз и непременно бы научились в цель попадать. Сделаете?
The prince only laughed. Aglaya stamped her foot with annoyance. Her serious air, however, during this conversation had surprised him considerably. He had a feeling that he ought to be asking her something, that there was something he wanted to find out far more important than how to load a pistol; but his thoughts had all scattered, and he was only aware that she was sitting by him, and talking to him, and that he was looking at her; as to what she happened to be saying to him, that did not matter in the least.
Князь смеялся; Аглая в досаде топнула ногой. Ее серьезный вид, при таком разговоре, несколько удивил князя. Он чувствовал отчасти, что ему бы надо было что-то узнать, про что-то спросить, — во всяком случае, про что-то посерьезнее того, как пистолет заряжают. Но всё это вылетело у него из ума, кроме одного того, что пред ним сидит она, а он на нее глядит, а о чем бы она ни заговорила, ему в эту минуту было бы почти всё равно.
The general now appeared on the verandah, coming from upstairs. He was on his way out, with an expression of determination on his face, and of preoccupation and worry also.
Сверху на террасу сошел наконец сам Иван Федорович; он куда-то отправлялся с нахмуренным, озабоченным и решительным видом.
“Ah! Lef Nicolaievitch, it’s you, is it? Where are you off to now?” he asked, oblivious of the fact that the prince had not showed the least sign of moving. “Come along with me; I want to say a word or two to you.”
— А, Лев Николаич, ты... Куда теперь? — спросил он, несмотря на то что Лев Николаевич и не думал двигаться с места. — Пойдем-ка, я тебе словцо скажу.
“Au revoir, then!” said Aglaya, holding out her hand to the prince.
— До свидания, — сказала Аглая и протянула князю руку.
It was quite dark now, and Muishkin could not see her face clearly, but a minute or two later, when he and the general had left the villa, he suddenly flushed up, and squeezed his right hand tightly. It appeared that he and the general were going in the same direction. In spite of the lateness of the hour, the general was hurrying away to talk to someone upon some important subject. Meanwhile he talked incessantly but disconnectedly to the prince, and continually brought in the name of Lizabetha Prokofievna. If the prince had been in a condition to pay more attention to what the general was saying, he would have discovered that the latter was desirous of drawing some information out of him, or indeed of asking him some question outright; but that he could not make up his mind to come to the point. Muishkin was so absent, that from the very first he could not attend to a word the other was saying; and when the general suddenly stopped before him with some excited question, he was obliged to confess, ignominiously, that he did not know in the least what he had been talking about.
На террасе уже было довольно темно, князь не разглядел бы в это мгновение ее лица совершенно ясно. Чрез минуту, когда уже они с генералом выходили с дачи, он вдруг ужасно покраснел и крепко сжал свою правую руку. Оказалось, что Ивану Федоровичу было с ним по пути; Иван Федорович, несмотря на поздний час, торопился с кем-то о чем-то поговорить. Но покамест он вдруг заговорил с князем, быстро, тревожно, довольно бессвязно, часто поминая в разговоре Лизавету Прокофьевну. Если бы князь мог быть в эту минуту внимательнее, то он, может быть, догадался бы, что Ивану Федоровичу хочется между прочим что-то и от него выведать или, лучше сказать, прямо и открыто о чем-то спросить его, но всё не удается дотронуться до самой главной точки. К стыду своему, князь был до того рассеян, что в самом начале даже ничего и не слышал, и когда генерал остановился пред ним с каким-то горячим вопросом, то он принужден был ему сознаться, что ничего не понимает.
The general shrugged his shoulders.
Генерал пожал плечами.
“How strange everyone, yourself included, has become of late,” said he. “I was telling you that I cannot in the least understand Lizabetha Prokofievna’s ideas and agitations. She is in hysterics up there, and moans and says that we have been ‘shamed and disgraced.’ How? Why? When? By whom? I confess that I am very much to blame myself; I do not conceal the fact; but the conduct, the outrageous behaviour of this woman, must really be kept within limits, by the police if necessary, and I am just on my way now to talk the question over and make some arrangements. It can all be managed quietly and gently, even kindly, and without the slightest fuss or scandal. I foresee that the future is pregnant with events, and that there is much that needs explanation. There is intrigue in the wind; but if on one side nothing is known, on the other side nothing will be explained. If I have heard nothing about it, nor have you, nor he, nor she—who has heard about it, I should like to know? How can all this be explained except by the fact that half of it is mirage or moonshine, or some hallucination of that sort?”
— Странные вы всё какие-то люди стали, со всех сторон, — пустился он опять говорить. — Говорю тебе, что я совсем не понимаю идей и тревог Лизаветы Прокофьевны. Она в истерике, и плачет, и говорит, что нас осрамили и опозорили. Кто? Как? С кем? Когда и почему? Я, признаюсь, виноват (в этом я сознаюсь), много виноват, но домогательства этой... беспокойной женщины (и дурно ведущей себя вдобавок) могут быть ограничены, наконец, полицией, и я даже сегодня намерен кое с кем видеться и предупредить. Всё можно устроить тихо, кротко, ласково даже, по знакомству и отнюдь без скандала. Согласен тоже, что будущность чревата событиями и что много неразъясненного; тут ость и интрига; но если здесь ничего не знают, там опять ничего объяснить не умеют; если я не слыхал, ты не слыхал, тот не слыхал, пятый тоже ничего не слыхал, то кто же, наконец, и слышал, спрошу тебя? Чем же это объяснить, по-твоему, кроме того, что наполовину дело — мираж, не существует, вроде того, как, например, свет луны... или другие привидения.
“She is insane,” muttered the prince, suddenly recollecting all that had passed, with a spasm of pain at his heart. “I too had that idea, and I slept in peace. But now I see that their opinion is more correct. I do not believe in the theory of madness! The woman has no common sense; but she is not only not insane, she is artful to a degree. Her outburst of this evening about Evgenie’s uncle proves that conclusively. It was villainous, simply jesuitical, and it was all for some special purpose.”
— Она помешанная, — пробормотал князь, вдруг припомнив, с болью, всё давешнее. — В одно слово, если ты про эту. Меня тоже такая же идея посещала отчасти, и я засыпал спокойно. Но теперь я вижу, что тут думают правильнее, и не верю помешательству. Женщина вздорная, положим, но при этом даже тонкая, не только не безумная. Сегодняшняя выходка насчет Капитона Алексеича это слишком доказывает. С ее стороны дело мошенническое, то есть по крайней мере иезуитское, для особых целей.
“What about Evgenie’s uncle?”
— Какого Капитона Алексеича?
“My goodness, Lef Nicolaievitch, why, you can’t have heard a single word I said! Look at me, I’m still trembling all over with the dreadful shock! It is that that kept me in town so late. Evgenie Pavlovitch’s uncle—”
— Ах, боже мой, Лев Николаич, ты ничего не слушаешь. Я с того и начал, что заговорил с тобой про Капитона Алексеича; поражен так, что даже и теперь руки-ноги дрожат. Для того и в городе промедлил сегодня. Капитон Алексеич Радомский, дядя Евгения Павлыча...
“Well?” cried the prince.
— Ну! — вскричал князь.
“Shot himself this morning, at seven o’clock. A respected, eminent old man of seventy; and exactly point for point as she described it; a sum of money, a considerable sum of government money, missing!”
— Застрелился утром, на рассвете, в семь часов. Старичок почтенный, семидесяти лет, эпикуреец, — и точь-в-точь как она говорила, — казенная сумма, знатная сумма!
“Why, how could she—”
— Откуда же она...
“What, know of it? Ha, ha, ha! Why, there was a whole crowd round her the moment she appeared on the scenes here. You know what sort of people surround her nowadays, and solicit the honour of her ‘acquaintance.’ Of course she might easily have heard the news from someone coming from town. All Petersburg, if not all Pavlofsk, knows it by now. Look at the slyness of her observation about Evgenie’s uniform! I mean, her remark that he had retired just in time! There’s a venomous hint for you, if you like! No, no! there’s no insanity there! Of course I refuse to believe that Evgenie Pavlovitch could have known beforehand of the catastrophe; that is, that at such and such a day at seven o’clock, and all that; but he might well have had a presentiment of the truth. And I—all of us—Prince S. and everybody, believed that he was to inherit a large fortune from this uncle. It’s dreadful, horrible! Mind, I don’t suspect Evgenie of anything, be quite clear on that point; but the thing is a little suspicious, nevertheless. Prince S. can’t get over it. Altogether it is a very extraordinary combination of circumstances.”
— Узнала-то? Ха-ха! Да ведь кругом нее уже целый штаб образовался, только что появилась. Знаешь, какие лица теперь ее посещают и ищут этой «чести знакомства». Натурально, давеча могла что-нибудь услышать от приходивших, потому что теперь весь Петербург уже знает и здесь пол-Павловска или и весь уже Павловск. Но какое же тонкое замечание ее насчет мундира-то, как мне пересказали, то есть насчет того, что Евгений Павлыч заблаговременно успел выйти в отставку! Этакий адский намек! Нет, это не выражает сумасшествия. Я, конечно, отказываюсь верить, что Евгений Павлыч мог знать заранее про катастрофу, то есть что такого-то числа, в семь часов, и так далее. Но он мог всё это предчувствовать. А я-то, а мы-то все и князь Щ. рассчитывали, что еще тот ему наследство оставит! Ужас! Ужас! Пойми, впрочем, я Евгения Павлыча не обвиняю ни в чем и спешу объяснить тебе, но все-таки, однако ж, подозрительно. Князь Щ. поражен чрезвычайно. Всё это как-то странно стряслось.
“What suspicion attaches to Evgenie Pavlovitch?”
— Но что же в поведении Евгения Павлыча подозрительного?
“Oh, none at all! He has behaved very well indeed. I didn’t mean to drop any sort of hint. His own fortune is intact, I believe. Lizabetha Prokofievna, of course, refuses to listen to anything. That’s the worst of it all, these family catastrophes or quarrels, or whatever you like to call them. You know, prince, you are a friend of the family, so I don’t mind telling you; it now appears that Evgenie Pavlovitch proposed to Aglaya a month ago, and was refused.”
— Ничего нет! Держал себя благороднейшим образом. Я и не намекал ни на что. Свое-то состояние, я думаю, у него в целости. Лизавета Прокофьевна, разумеется, и слышать не хочет... Но главное — все эти семейные катастрофы, или, лучше сказать, все эти дрязги, так что даже не знаешь, как и назвать... Ты, подлинно сказать, друг дома, Лев Николаич, и вообрази, сейчас оказывается, хоть, впрочем, и не точно, что Евгений Павлыч будто бы уже больше месяца назад объяснился с Аглаей и получил будто бы от нее формальный отказ.
“Impossible!” cried the prince.
— Быть не может! — с жаром вскричал князь.
“Why? Do you know anything about it? Look here,” continued the general, more agitated than ever, and trembling with excitement, “maybe I have been letting the cat out of the bag too freely with you, if so, it is because you are—that sort of man, you know! Perhaps you have some special information?”
— Да разве ты что-нибудь знаешь? Видишь, дражайший, — встрепенулся и удивился генерал, останавливаясь на месте как вкопанный, — я, может быть, тебе напрасно и неприлично проговорился, но ведь это потому, что ты... что ты... можно сказать, такой человек. Может быть, ты знаешь что-нибудь особенное?
“I know nothing about Evgenie Pavlovitch!” said the prince.
— Я ничего не знаю... об Евгении Павлыче, — пробормотал князь.
“Nor do I! They always try to bury me underground when there’s anything going on; they don’t seem to reflect that it is unpleasant to a man to be treated so! I won’t stand it! We have just had a terrible scene!—mind, I speak to you as I would to my own son! Aglaya laughs at her mother. Her sisters guessed about Evgenie having proposed and been rejected, and told Lizabetha. “I tell you, my dear fellow, Aglaya is such an extraordinary, such a self-willed, fantastical little creature, you wouldn’t believe it! Every high quality, every brilliant trait of heart and mind, are to be found in her, and, with it all, so much caprice and mockery, such wild fancies—indeed, a little devil! She has just been laughing at her mother to her very face, and at her sisters, and at Prince S., and everybody—and of course she always laughs at me! You know I love the child—I love her even when she laughs at me, and I believe the wild little creature has a special fondness for me for that very reason. She is fonder of me than any of the others. I dare swear she has had a good laugh at you before now! You were having a quiet talk just now, I observed, after all the thunder and lightning upstairs. She was sitting with you just as though there had been no row at all.”
— И я не знаю! Меня... меня, брат, хотят решительно закопать в землю и похоронить, и рассудить не хотят при этом, что это тяжело человеку и что я этого не вынесу. Сейчас такая сцена была, что ужас! Я как родному сыну тебе говорю. Главное, Аглая точно смеется над матерью. Про то, что она, кажется, отказала Евгению Павлычу с месяц назад и что было у них объяснение, довольно формальное, сообщили сестры, в виде догадки... впрочем, твердой догадки. Но ведь это такое самовольное и фантастическое создание, что и рассказать нельзя! Все великодушия, все блестящие качества сердца и ума — это всё, пожалуй, в ней есть, но при этом каприз, насмешки, — словом, характер бесовский и вдобавок с фантазиями. Над матерью сейчас насмеялась в глаза, над сестрами, над князем Щ.; про меня и говорить нечего, надо мной она редко когда не смеется, но ведь я что, я, знаешь, люблю ее, люблю даже, что она смеется, — и, кажется, бесенок этот меня за это особенно любит, то есть больше всех других, кажется. Побьюсь об заклад, что она и над тобой уже чем-нибудь насмеялась. Я »ас сейчас застал в разговоре после давешней грозы наверху; она с тобой сидела как ни в чем не бывало.
The prince blushed painfully in the darkness, and closed his right hand tightly, but he said nothing.
Князь покраснел ужасно и сжал правую руку, но промолчал.
“My dear good Prince Lef Nicolaievitch,” began the general again, suddenly, “both I and Lizabetha Prokofievna—(who has begun to respect you once more, and me through you, goodness knows why!)—we both love you very sincerely, and esteem you, in spite of any appearances to the contrary. But you’ll admit what a riddle it must have been for us when that calm, cold, little spitfire, Aglaya—(for she stood up to her mother and answered her questions with inexpressible contempt, and mine still more so, because, like a fool, I thought it my duty to assert myself as head of the family)—when Aglaya stood up of a sudden and informed us that ‘that madwoman’ (strangely enough, she used exactly the same expression as you did) ‘has taken it into her head to marry me to Prince Lef Nicolaievitch, and therefore is doing her best to choke Evgenie Pavlovitch off, and rid the house of him.’ That’s what she said. She would not give the slightest explanation; she burst out laughing, banged the door, and went away. We all stood there with our mouths open. Well, I was told afterwards of your little passage with Aglaya this afternoon, and—and—dear prince—you are a good, sensible fellow, don’t be angry if I speak out—she is laughing at you, my boy! She is enjoying herself like a child, at your expense, and therefore, since she is a child, don’t be angry with her, and don’t think anything of it. I assure you, she is simply making a fool of you, just as she does with one and all of us out of pure lack of something better to do. Well—good-bye! You know our feelings, don’t you—our sincere feelings for yourself? They are unalterable, you know, dear boy, under all circumstances, but—Well, here we part; I must go down to the right. Rarely have I sat so uncomfortably in my saddle, as they say, as I now sit. And people talk of the charms of a country holiday!”
— Милый, добрый мой Лев Николаич! — с чувством и с жаром сказал вдруг генерал, — я... и даже сама Лизавета Прокофьевна (которая, впрочем, тебя опять начала честить, а вместе с тобой и меня за тебя, не понимаю только за что), мы все-таки тебя любим, любим искренно и уважаем, несмотря даже ни на что, то есть на все видимости. Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, черт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как я глава семейства, — ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта «помешанная» (так она выразилась, и мне странно, что она в одно слово с тобой: «Разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться»), что эта помешанная «забрала себе в голову во что бы то ни стало меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча из дому от нас выживает»... только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и вышла. Потом мне рассказали о давешнем пассаже с нею и с тобой... и... и... послушай, милый князь, ты человек не обидчивый и очень рассудительный, я это в тебе заметил, но... не рассердись: ей-богу, она над тобой смеется. Как ребенок смеется, и потому ты на нее не сердись, но это решительно так. Не думай чего-нибудь, — она просто дурачит и тебя, и нас всех, от безделья. Ну, прощай! Ты знаешь наши чувства? Наши искренние к тебе чувства? Они неизменны, никогда и ни в чем... но... мне теперь сюда, до свиданья! Редко я до такой степени сидел плохо в тарелке (как это говорится-то?), как теперь сижу... Ай да дача!
Left to himself at the cross-roads, the prince glanced around him, quickly crossed the road towards the lighted window of a neighbouring house, and unfolded a tiny scrap of paper which he had held clasped in his right hand during the whole of his conversation with the general. He read the note in the uncertain rays that fell from the window. It was as follows:
Оставшись один на перекрестке, князь осмотрелся кругом, быстро перешел через улицу, близко подошел к освещенному окну одной дачи, развернул маленькую бумажку, которую крепко сжимал в правой руке во всё время разговора с Иваном Федоровичем, и прочел, ловя слабый луч света:
“Tomorrow morning, I shall be at the green bench in the park at seven, and shall wait there for you. I have made up my mind to speak to you about a most important matter which closely concerns yourself.
«Завтра в семь часов утра я буду на зеленой скамейке, в парке, и буду вас ждать. Я решилась говорить с вами об одном чрезвычайно важном деле, которое касается прямо до вас.
“P.S.—I trust that you will not show this note to anyone. Though I am ashamed of giving you such instructions, I feel that I must do so, considering what you are. I therefore write the words, and blush for your simple character. “P.P.S.—It is the same green bench that I showed you before. There! aren’t you ashamed of yourself? I felt that it was necessary to repeat even that information.”
P. S. Надеюсь, вы никому не покажете этой записки. Хоть мне и совестно писать вам такое наставление, но я рассудила, что вы того стоите, и написала, — краснея от стыда за ваш смешной характер. PP. SS. Это та самая зеленая скамейка, которую я вам давеча показала. Стыдитесь! Я принуждена была и это приписать».
The note was written and folded anyhow, evidently in a great hurry, and probably just before Aglaya had come down to the verandah. In inexpressible agitation, amounting almost to fear, the prince slipped quickly away from the window, away from the light, like a frightened thief, but as he did so he collided violently with some gentleman who seemed to spring from the earth at his feet.
Записка была написана наскоро и сложена кое-как, всего вероятнее пред самым выходом Аглаи на террасу. В невыразимом волнении, похожем на испуг, князь крепко зажал опять в руку бумажку и отскочил поскорей от окна, от. света, точно испуганный вор; но при этом движении вдруг плотно столкнулся с одним господином, который очутился прямо у него за плечами.
“I was watching for you, prince,” said the individual.
— Я за вами слежу, князь, — проговорил господин.
“Is that you, Keller?” said the prince, in surprise.
— Это вы, Келлер? — вскричал князь в удивлении.
“Yes, I’ve been looking for you. I waited for you at the Epanchins’ house, but of course I could not come in. I dogged you from behind as you walked along with the general. Well, prince, here is Keller, absolutely at your service—command him!—ready to sacrifice himself—even to die in case of need.”
— Ищу вас, князь. Поджидал вас у дачи Епанчиных, — разумеется, не мог войти. Шел завами, пока вы шли с генералом. К вашим услугам, князь, располагайте Келлером. Готов жертвовать и даже умереть, если понадобится.
“Oh, why?—Of course you’ll be challenged! That was young Lieutenant Moloftsoff. I know him, or rather of him; he won’t pass an insult. He will take no notice of Rogojin and myself, and, therefore, you are the only one left to account for. You’ll have to pay the piper, prince. He has been asking about you, and undoubtedly his friend will call on you tomorrow—perhaps he is at your house already. If you would do me the honour to have me for a second, prince, I should be happy. That’s why I have been looking for you now.” “Duel! You’ve come to talk about a duel, too!” The prince burst out laughing, to the great astonishment of Keller. He laughed unrestrainedly, and Keller, who had been on pins and needles, and in a fever of excitement to offer himself as “second,” was very near being offended.
— Ну, уж наверно последует вызов. Этот поручик Моловцов, я его знаю, то есть не лично... он не перенесет оскорбления. Нашего брата, то есть меня да Рогожина, он, разумеется, наклонен почесть за шваль, и, может быть, заслуженно, — таким образом, в ответе вы один и приходитесь. Придется заплатить за бутылки, князь. Он про вас осведомлялся, я слышал, и уж наверно завтра его приятель к вам пожалует, а может, и теперь уже ждет. Если удостоите чести выбрать в секунданты, то за вас готов и под красную шапку; затем и искал вас, князь. — Так и вы тоже про дуэль! — захохотал вдруг князь к чрезвычайному удивлению Келлера. Он хохотал ужасно. Келлер, действительно бывший чуть не на иголках до тех пор, пока не удовлетворился, предложив себя в секунданты, почти обиделся, смотря на такой развеселый смех князя.
“You caught him by the arms, you know, prince. No man of proper pride can stand that sort of treatment in public.”
— Вы, однако ж, князь, за руки его давеча схватили. Благородному лицу и при публике это трудно перенести.
“Yes, and he gave me a fearful dig in the chest,” cried the prince, still laughing. “What are we to fight about? I shall beg his pardon, that’s all. But if we must fight—we’ll fight! Let him have a shot at me, by all means; I should rather like it. Ha, ha, ha! I know how to load a pistol now; do you know how to load a pistol, Keller? First, you have to buy the powder, you know; it mustn’t be wet, and it mustn’t be that coarse stuff that they load cannons with—it must be pistol powder. Then you pour the powder in, and get hold of a bit of felt from some door, and then shove the bullet in. But don’t shove the bullet in before the powder, because the thing wouldn’t go off—do you hear, Keller, the thing wouldn’t go off! Ha, ha, ha! Isn’t that a grand reason, Keller, my friend, eh? Do you know, my dear fellow, I really must kiss you, and embrace you, this very moment. Ha, ha! How was it you so suddenly popped up in front of me as you did? Come to my house as soon as you can, and we’ll have some champagne. We’ll all get drunk! Do you know I have a dozen of champagne in Lebedeff’s cellar? Lebedeff sold them to me the day after I arrived. I took the lot. We’ll invite everybody! Are you going to do any sleeping tonight?”
— А он меня в грудь толкнул! — смеясь вскричал князь. — Не за что нам драться! Я у него прощения попрошу, пот и всё. А коли драться, так драться! Пусть стреляет; я даже хочу. Ха-ха! Я теперь умею пистолет заряжать! Знаете ли, что меня сейчас учили, как пистолет зарядить? Вы умеете пистолет заряжать, Келлер? Надо прежде пороху купить, пистолетного, не мокрого и не такого крупного, которым из пушек палят; а потом сначала пороху положить, войлоку откуда-нибудь из двери достать, и потом уже пулю вкатить, а не пулю прежде пороха, потому что не выстрелит. Слышите, Келлер: потому что не выстрелит. Ха-ха! Разве это не великолепнейший резон, друг Келлер? Ах, Келлер, знаете ли, что я вас сейчас обниму и поцелую. Ха-ха-ха! Как вы это давеча очутились так вдруг пред ним? Приходите ко мне. как-нибудь поскорее пить шампанское. Все напьемся пьяны! Знаете ли вы, что у меня двенадцать бутылок шампанского есть, у Лебедева на погребе? Лебедев мне «по случаю» продал третьего дня, на другой же день, как я к нему переехал, я все и купил! Я всю компанию соберу! А что, вы будете спать эту ночь?
“As much as usual, prince—why?”
— Как и всякую, князь.
“Pleasant dreams then—ha, ha!”
— Ну, так спокойных снов! Ха-ха!
The prince crossed the road, and disappeared into the park, leaving the astonished Keller in a state of ludicrous wonder. He had never before seen the prince in such a strange condition of mind, and could not have imagined the possibility of it.
Князь перешел через дорогу и исчез в парке, оставив в раздумье несколько озадаченного Келлера. Он еще не видывал князя в таком странном настроении, да и вообразить до сих пор не мог.
“Fever, probably,” he said to himself, “for the man is all nerves, and this business has been a little too much for him. He is not afraid, that’s clear; that sort never funks! H’m! champagne! That was an interesting item of news, at all events!—Twelve bottles! Dear me, that’s a very respectable little stock indeed! I bet anything Lebedeff lent somebody money on deposit of this dozen of champagne. Hum! he’s a nice fellow, is this prince! I like this sort of man. Well, I needn’t be wasting time here, and if it’s a case of champagne, why—there’s no time like the present!”
«Лихорадка, может быть, потому что нервный человек, и всё это подействовало, но, уж конечно, не струсит. Вот эти-то и не трусят, ей-богу! — думал про себя Келлер. — Гм, шампанское! Интересное, однако ж, известие. Двенадцать бутылок-с, дюжинка; ничего, порядочный гарнизон. А бьюсь об заклад, что Лебедев под заклад от кого-нибудь это шампанское принял. Гм... он, однако ж, довольно мил, этот князь; право, я люблю этаких; терять, однако же, времени нечего и... если шампанское, то самое время и есть...».
That the prince was almost in a fever was no more than the truth. He wandered about the park for a long while, and at last came to himself in a lonely avenue. He was vaguely conscious that he had already paced this particular walk—from that large, dark tree to the bench at the other end—about a hundred yards altogether—at least thirty times backwards and forwards. As to recollecting what he had been thinking of all that time, he could not. He caught himself, however, indulging in one thought which made him roar with laughter, though there was nothing really to laugh at in it; but he felt that he must laugh, and go on laughing. It struck him that the idea of the duel might not have occurred to Keller alone, but that his lesson in the art of pistol-loading might have been not altogether accidental! “Pooh! nonsense!” he said to himself, struck by another thought, of a sudden. “Why, she was immensely surprised to find me there on the verandah, and laughed and talked about tea! And yet she had this little note in her hand, therefore she must have known that I was sitting there. So why was she surprised? Ha, ha, ha!”
Что князь был как в лихорадке, это, разумеется, было справедливо. Он долго бродил по темному парку и наконец «нашел себя» расхаживающим по одной аллее. В сознании его оставалось воспоминание, что по этой аллее он уже прошел, начиная от скамейки до одного старого дерева, высокого и заметного, всего шагов сотню, раз тридцать или сорок взад и вперед. Припомнить то, что он думал в этот, по крайней мере, целый час в парке, он бы никак не смог, если бы даже захотел. Он уловил себя, впрочем, на одной мысли, от которой покатился вдруг со смеху; хотя смеяться было и нечему, но ему всё хотелось смеяться. Ему вообразилось, что предположение о дуэли могло зародиться и не в одной голове Келлера и что, стало быть, история о том, как заряжают пистолет, могла быть и не случайная... «Ба! — остановился он вдруг, озаренный другою идеей, — давеча она сошла на террасу, когда я сидел в углу, и ужасно удивилась, найдя меня там, и — так смеялась... о чае заговорила; а ведь у ней в это время уже была эта бумажка в руках, стало быть, она непременно знала, что я сижу на террасе, так зачем же она удивилась? Ха-ха-ха!».
He pulled the note out and kissed it; then paused and reflected. “How strange it all is! how strange!” he muttered, melancholy enough now. In moments of great joy, he invariably felt a sensation of melancholy come over him—he could not tell why. He looked intently around him, and wondered why he had come here; he was very tired, so he approached the bench and sat down on it. Around him was profound silence; the music in the Vauxhall was over. The park seemed quite empty, though it was not, in reality, later than half-past eleven. It was a quiet, warm, clear night—a real Petersburg night of early June; but in the dense avenue, where he was sitting, it was almost pitch dark.
Он выхватил записку из кармана и поцеловал ее, но тотчас же остановился и задумался. «Как это странно! Как это странно!» — проговорил он чрез минуту даже с какою-то грустью: в сильные минуты ощущения радости ему всегда становилось грустно, он сам не знал отчего. Он пристально осмотрелся кругом и удивился, что зашел сюда. Он очень устал, подошел к скамейке и сел на нее. Кругом была чрезвычайная тишина. Музыка уже кончилась в воксале. В парке уже, может быть, не было никого; конечно, было не меньше половины двенадцатого. Ночь была тихая, теплая, светлая — петербургская ночь начала июня месяца, но в густом, тенистом парке, в аллее, где он находился, было почти уже совсем темно.
If anyone had come up at this moment and told him that he was in love, passionately in love, he would have rejected the idea with astonishment, and, perhaps, with irritation. And if anyone had added that Aglaya’s note was a love-letter, and that it contained an appointment to a lover’s rendezvous, he would have blushed with shame for the speaker, and, probably, have challenged him to a duel. All this would have been perfectly sincere on his part. He had never for a moment entertained the idea of the possibility of this girl loving him, or even of such a thing as himself falling in love with her. The possibility of being loved himself, “a man like me,” as he put it, he ranked among ridiculous suppositions. It appeared to him that it was simply a joke on Aglaya’s part, if there really were anything in it at all; but that seemed to him quite natural. His preoccupation was caused by something different. As to the few words which the general had let slip about Aglaya laughing at everybody, and at himself most of all—he entirely believed them. He did not feel the slightest sensation of offence; on the contrary, he was quite certain that it was as it should be. His whole thoughts were now as to next morning early; he would see her; he would sit by her on that little green bench, and listen to how pistols were loaded, and look at her. He wanted nothing more. The question as to what she might have to say of special interest to himself occurred to him once or twice. He did not doubt, for a moment, that she really had some such subject of conversation in store, but so very little interested in the matter was he that it did not strike him to wonder what it could be. The crunch of gravel on the path suddenly caused him to raise his head. A man, whose face it was difficult to see in the gloom, approached the bench, and sat down beside him. The prince peered into his face, and recognized the livid features of Rogojin.
Если бы кто сказал ему в эту минуту, что он влюбился, влюблен страстною любовью, то он с удивлением отверг бы эту мысль и, может быть, даже с негодованием. И если бы кто прибавил к тому, что записка Аглаи есть записка любовная, назначение любовного свидания, то он сгорел бы со стыда за того человека и, может быть, вызвал бы его на дуэль. Всё это было вполне искренно, и он ни разу не усомнился и не допустил ни малейшей «двойной» мысли о возможности любви к нему этой девушки или даже о возможности своей любви к этой девушке. Возможность любви к нему, «к такому человеку, как он», он почел бы делом чудовищным. Ему мерещилось, что это была просто шалость с ее стороны, если действительно тут что-нибудь есть; но он как-то слишком был равнодушен собственно к шалости и находил ее слишком в порядке вещей; сам же был занят и озабочен чем-то совершенно другим. Словам, проскочившим давеча у взволнованного генерала насчет того, что она смеется над всеми, а над ним, над князем, в особенности, он поверил вполне. Ни малейшего оскорбления не почувствовал он при этом; по его мнению, так и должно было быть. Всё состояло для него главным образом в том, что завтра он опять увидит ее, рано утром, будет сидеть с нею рядом на зеленой скамейке, слушать, как заряжают пистолет, и глядеть на нее. Больше ему ничего и не надо было. Вопрос о том, — что такое она ему намерена сказать и какое такое это важное дело, до него прямо касающееся? — раз или два тоже мелькнул в его голове. Кроме того, в действительном существовании этого «важного дела», по которому звали его, он не усомнился ни на одну минуту, но совсем почти не думал об этом важном деле теперь, до того, что даже не чувствовал ни малейшего побуждения думать о нем. Скрип тихих шагов на песке аллеи заставил его поднять голову. Человек, лицо которого трудно было различить в темноте, подошел к скамейке и сел подле него. Князь быстро придвинулся к нему, почти вплоть, и различил бледное лицо Рогожина.
“I knew you’d be wandering about somewhere here. I didn’t have to look for you very long,” muttered the latter between his teeth.
— Так и знал, что где-нибудь здесь бродишь, недолго и проискал, — пробормотал сквозь зубы Рогожин.
It was the first time they had met since the encounter on the staircase at the hotel. Painfully surprised as he was at this sudden apparition of Rogojin, the prince, for some little while, was unable to collect his thoughts. Rogojin, evidently, saw and understood the impression he had made; and though he seemed more or less confused at first, yet he began talking with what looked like assumed ease and freedom. However, the prince soon changed his mind on this score, and thought that there was not only no affectation of indifference, but that Rogojin was not even particularly agitated. If there were a little apparent awkwardness, it was only in his words and gestures. The man could not change his heart.
В первый раз сходились они после встречи их в коридоре трактира. Пораженный внезапным появлением Рогожина, князь некоторое время не мог собраться с мыслями, и мучительное ощущение воскресло в его сердце. Рогожин, видимо, понимал впечатление, которое производил; но хоть он и сбивался вначале, говорил как бы с видом какой-то заученной развязности, но князю скоро показалось, что в нем не было ничего заученного и даже никакого особенного смущения: если была какая неловкость в его жестах и разговоре, то разве только снаружи; в душе этот человек не мог измениться.
“How did you—find me here?” asked the prince for the sake of saying something.
— Как ты... отыскал меня, здесь? — спросил князь, чтобы что-нибудь выговорить.
“Keller told me (I found him at your place) that you were in the park. ‘Of course he is!’ I thought.”
— От Келлера слышал (я к тебе заходил), «в парк-де пошел»; ну, думаю, так оно и есть.
“Why so?” asked the prince uneasily.
— Что такое «есть»? — тревожно подхватил князь выскочившее слово.
Rogojin smiled, but did not explain.
Рогожин усмехнулся, но объяснения не дал.
“I received your letter, Lef Nicolaievitch—what’s the good of all that?—It’s no use, you know. I’ve come to you from her,—she bade me tell you that she must see you, she has something to say to you. She told me to find you today.”
— Я получил твое письмо, Лев Николаич; ты это всё напрасно... и охота тебе!.. А теперь я к тебе от нее: беспременно велит тебя звать; что-то сказать тебе очень надо. Сегодня же и просила.
“I’ll come tomorrow. Now I’m going home—are you coming to my house?”
— Я приду завтра. Я сейчас домой иду; ты... ко мне?
“Why should I? I’ve given you the message.—Goodbye!”
— Зачем? Я тебе всё сказал; прощай.
“Won’t you come?” asked the prince in a gentle voice.
— Не зайдешь разве? — тихо спросил его князь.
“What an extraordinary man you are! I wonder at you!” Rogojin laughed sarcastically.
— Чуден ты человек, Лев Николаич, на тебя подивиться надо. Рогожин язвительно усмехнулся.
“Why do you hate me so?” asked the prince, sadly. “You know yourself that all you suspected is quite unfounded. I felt you were still angry with me, though. Do you know why? Because you tried to kill me—that’s why you can’t shake off your wrath against me. I tell you that I only remember the Parfen Rogojin with whom I exchanged crosses, and vowed brotherhood. I wrote you this in yesterday’s letter, in order that you might forget all that madness on your part, and that you might not feel called to talk about it when we met. Why do you avoid me? Why do you hold your hand back from me? I tell you again, I consider all that has passed a delirium, an insane dream. I can understand all you did, and all you felt that day, as if it were myself. What you were then imagining was not the case, and could never be the case. Why, then, should there be anger between us?”
— Почему? С чего у тебя такая злоба теперь на меня? — грустно и с жаром подхватил князь. — Ведь ты сам знаешь теперь, что всё, что ты думал, — неправда. А ведь я, впрочем, так и думал, что злоба в тебе до сих пор на меня не прошла, и знаешь почему? Потому что ты же на меня посягнул, оттого и злоба твоя не проходит. Говорю тебе, что помню одного того Парфена Рогожина, с которым я крестами в тот день побратался; писал я это тебе во вчерашнем письме, чтобы ты и думать обо всем этом бреде забыл и говорить об этом не зачинал со мной. Чего ты сторонишься от меня? Чего руку от меня прячешь? Говорю тебе, что всё это, что было тогда, за один только бред почитаю: я тебя наизусть во весь тогдашний день теперь знаю, как себя самого. То, что ты вообразил, не существовало и не могло существовать. Для чего же злоба наша будет существовать?
“You don’t know what anger is!” laughed Rogojin, in reply to the prince’s heated words. He had moved a pace or two away, and was hiding his hands behind him.
— Какая у тебя будет злоба! — засмеялся опять Рогожин в ответ на горячую, внезапную речь князя. Он действительно стоял, сторонясь от него, отступив шага на два и пряча свои руки.
“No, it is impossible for me to come to your house again,” he added slowly. “Why? Do you hate me so much as all that?”
— Теперь мне не стать к тебе вовсе ходить, Лев Николаич, — медленно и сентенциозно прибавил он в заключение. — До того уж меня ненавидишь, что ли?
“I don’t love you, Lef Nicolaievitch, and, therefore, what would be the use of my coming to see you? You are just like a child—you want a plaything, and it must be taken out and given you—and then you don’t know how to work it. You are simply repeating all you said in your letter, and what’s the use? Of course I believe every word you say, and I know perfectly well that you neither did or ever can deceive me in any way, and yet, I don’t love you. You write that you’ve forgotten everything, and only remember your brother Parfen, with whom you exchanged crosses, and that you don’t remember anything about the Rogojin who aimed a knife at your throat. What do you know about my feelings, eh?” (Rogojin laughed disagreeably.) “Here you are holding out your brotherly forgiveness to me for a thing that I have perhaps never repented of in the slightest degree. I did not think of it again all that evening; all my thoughts were centred on something else—”
— Я тебя не люблю, Лев Николаич, так зачем я к тебе пойду? Эх, князь, ты точно как ребенок какой, захотелось игрушки — вынь да положь, а дела не понимаешь. Это ты всё точно так в письме отписал, что и теперь говоришь, да разве я не верю тебе? Каждому твоему слову верю и знаю, что ты меня не обманывал никогда и впредь не обманешь; а я тебя все-таки не люблю. Ты вот пишешь, что ты всё забыл и что одного только крестового брата Рогожина помнишь, а не того Рогожина, который на тебя тогда нож подымал. Да почему ты-то мои чувства знаешь? (Рогожин опять усмехнулся). Да я, может, в том ни разу с тех пор и не покаялся, а ты уже свое братское прошение мне прислал. Может, я в тот же вечер о другом совсем уже думал, а об этом...
“Not think of it again? Of course you didn’t!” cried the prince. “And I dare swear that you came straight away down here to Pavlofsk to listen to the music and dog her about in the crowd, and stare at her, just as you did today. There’s nothing surprising in that! If you hadn’t been in that condition of mind that you could think of nothing but one subject, you would, probably, never have raised your knife against me. I had a presentiment of what you would do, that day, ever since I saw you first in the morning. Do you know yourself what you looked like? I knew you would try to murder me even at the very moment when we exchanged crosses. What did you take me to your mother for? Did you think to stay your hand by doing so? Perhaps you did not put your thoughts into words, but you and I were thinking the same thing, or feeling the same thing looming over us, at the same moment. What should you think of me now if you had not raised your knife to me—the knife which God averted from my throat? I would have been guilty of suspecting you all the same—and you would have intended the murder all the same; therefore we should have been mutually guilty in any case. Come, don’t frown; you needn’t laugh at me, either. You say you haven’t ‘repented.’ Repented! You probably couldn’t, if you were to try; you dislike me too much for that. Why, if I were an angel of light, and as innocent before you as a babe, you would still loathe me if you believed that she loved me, instead of loving yourself. That’s jealousy—that is the real jealousy. “But do you know what I have been thinking out during this last week, Parfen? I’ll tell you. What if she loves you now better than anyone? And what if she torments you because she loves you, and in proportion to her love for you, so she torments you the more? She won’t tell you this, of course; you must have eyes to see. Why do you suppose she consents to marry you? She must have a reason, and that reason she will tell you some day. Some women desire the kind of love you give her, and she is probably one of these. Your love and your wild nature impress her. Do you know that a woman is capable of driving a man crazy almost, with her cruelties and mockeries, and feels not one single pang of regret, because she looks at him and says to herself, ‘There! I’ll torment this man nearly into his grave, and then, oh! how I’ll compensate him for it all with my love!’”
— И думать забыл! — подхватил князь. — Да еще бы! И бьюсь об заклад, что ты прямо тогда на чугунку и сюда в Павловск на музыку прикатил и в толпе ее точно так же, как и сегодня, следил да высматривал. Эк чем удивил! Да не был бы ты тогда в таком положении, что об одном только и способен был думать, так, может быть, и ножа бы на меня не поднял. Предчувствие тогда я с утра еще имел, на тебя глядя; ты знаешь ли, каков ты тогда был? Как крестами менялись, тут, может, и зашевелилась во мне эта мысль. Для чего ты меня к старушке тогда водил? Свою руку этим думал сдержать? Да и не может быть, чтобы подумал, а так только почувствовал, как и я... Мы тогда в одно слово почувствовали. Не подыми ты руку тогда на меня (которую бог отвел), чем бы я теперь пред тобой оказался? Ведь я ж тебя всё равно в этом подозревал, один наш грех, в одно слово! (Да не морщись! Ну, и чего ты смеешься?). «Не каялся»! Да если б и хотел, то, может быть, не смог бы покаяться, потому что и не любишь меня вдобавок. И будь я как ангел пред тобою невинен, ты все-таки терпеть меня не будешь, пока будешь думать, что она не тебя, а меня любит. Вот это ревность, стало быть, и есть. А только вот что я в эту неделю надумал, Парфен, и скажу тебе: знаешь ли ты, что она тебя теперь, может, больше всех любит, и так даже, что, чем больше мучает, тем больше и любит. Она этого не скажет тебе, да надо видеть уметь. Для чего она в конце концов за тебя все-таки замуж идет? Когда-нибудь скажет это тебе самому. Иные женщины даже хотят, чтоб их так любили, а она именно такого характера! А твой характер и любовь твоя должны ее поразить! Знаешь ли, что женщина способна замучить человека жестокостями и насмешками и ни разу угрызения совести не почувствует, потому что про себя каждый раз будет думать, смотря на тебя: «Вот теперь я его измучаю до смерти, да зато потом ему любовью моею наверстаю...».
Rogojin listened to the end, and then burst out laughing:
Рогожин захохотал, выслушав князя.
“Why, prince, I declare you must have had a taste of this sort of thing yourself—haven’t you? I have heard tell of something of the kind, you know; is it true?” “What? What can you have heard?” said the prince, stammering.
— Да что, князь, ты и сам как-нибудь к этакой, не попал ли? Я кое-что слышал про тебя, если правда? — Что, что ты мог слышать? — вздрогнул вдруг князь и остановился в чрезвычайном смущении.
Rogojin continued to laugh loudly. He had listened to the prince’s speech with curiosity and some satisfaction. The speaker’s impulsive warmth had surprised and even comforted him. “Why, I’ve not only heard of it; I see it for myself,” he said. “When have you ever spoken like that before? It wasn’t like yourself, prince. Why, if I hadn’t heard this report about you, I should never have come all this way into the park—at midnight, too!”
Рогожин продолжал смеяться. Он не без любопытства и, может быть, не без удовольствия выслушал князя; радостное и горячее увлечение князя очень поразило и ободрило его. — Да и не то что слышал, а и сам теперь вижу, что правда, — прибавил он, — ну когда ты так говорил, как теперь? Ведь этакой разговор точно и не от тебя. Не слышал бы я о тебе такого, так и не пришел бы сюда; да еще в парк, в полночь.
“I don’t understand you in the least, Parfen.”
— Я тебя совсем не понимаю, Парфен Семеныч.
“Oh, she told me all about it long ago, and tonight I saw for myself. I saw you at the music, you know, and whom you were sitting with. She swore to me yesterday, and again today, that you are madly in love with Aglaya Ivanovna. But that’s all the same to me, prince, and it’s not my affair at all; for if you have ceased to love her, she has not ceased to love you. You know, of course, that she wants to marry you to that girl? She’s sworn to it! Ha, ha! She says to me, ‘Until then I won’t marry you. When they go to church, we’ll go too—and not before.’ What on earth does she mean by it? I don’t know, and I never did. Either she loves you without limits or—yet, if she loves you, why does she wish to marry you to another girl? She says, ‘I want to see him happy,’ which is to say—she loves you.”
— Она-то давно еще мне про тебя разъясняла, а теперь я давеча и сам рассмотрел, как ты на музыке с тою сидел. Божилась мне, вчера и сегодня божилась, что ты в Аглаю Епанчину как кошка влюблен. Мне это, князь, всё равно, да и дело оно не мое: если ты ее разлюбил, так она еще не разлюбила тебя. Ты ведь знаешь, что она тебя с тою непременно повенчать хочет, слово такое дала, хе-хе! Говорит мне: «Без эфтого за тебя не выйду, они в церковь, и мы в церковь». Что тут такое, я понять не могу и ни разу не понимал: или любит тебя без предела, или... коли любит, так как же с другою тебя венчать хочет? Говорит: «Хочу его счастливым видеть», — значит, стало быть, любит.
“I wrote, and I say to you once more, that she is not in her right mind,” said the prince, who had listened with anguish to what Rogojin said.
— Я говорил и писал тебе, что она... не в своем уме, — сказал князь, с мучением выслушав Рогожина.
“Goodness knows—you may be wrong there! At all events, she named the day this evening, as we left the gardens. ‘In three weeks,’ says she, ‘and perhaps sooner, we shall be married.’ She swore to it, took off her cross and kissed it. So it all depends upon you now, prince, You see! Ha, ha!” “That’s all madness. What you say about me, Parfen, never can and never will be. Tomorrow, I shall come and see you—”
— Господь знает! Это ты, может, и ошибся... она мне, впрочем, день сегодня назначила, как с музыки привел ее: через три недели, а может и раньше, наверно, говорит, под венец пойдем; поклялась, образ сняла, поцеловала. За тобой, стало быть, князь, теперь дело, хе-хе! — Это всё бред! Этому, что ты про меня говоришь, никогда, никогда не бывать! Завтра я к вам приду...
“How can she be mad,” Rogojin interrupted, “when she is sane enough for other people and only mad for you? How can she write letters to her, if she’s mad? If she were insane they would observe it in her letters.”
— Какая же сумасшедшая? — заметил Рогожин. — Как же она для всех прочих в уме, а только для тебя одного как помешанная? Как же она письма-то пишет туда? Коли сумасшедшая, так и там бы по письмам заметили.
“What letters?” said the prince, alarmed.
— Какие письма? — спросил князь в испуге.
“She writes to her—and the girl reads the letters. Haven’t you heard?—You are sure to hear; she’s sure to show you the letters herself.”
— Туда пишет, к той, а та читает. Аль не знаешь? Ну, так узнаешь; наверно, покажет тебе сама.
“I won’t believe this!” cried the prince.
— Этому верить нельзя! — вскричал князь.
“Why, prince, you’ve only gone a few steps along this road, I perceive. You are evidently a mere beginner. Wait a bit! Before long, you’ll have your own detectives, you’ll watch day and night, and you’ll know every little thing that goes on there—that is, if—”
— Эх! Да ты, Лев Николаич, знать, не много этой дорожки еще прошел, сколько вижу, а только еще начинаешь. Пожди мало: будешь свою собственную полицию содержать, сам день и ночь дежурить и каждый шаг оттуда знать, коли только...
“Drop that subject, Rogojin, and never mention it again. And listen: as I have sat here, and talked, and listened, it has suddenly struck me that tomorrow is my birthday. It must be about twelve o’clock, now; come home with me—do, and we’ll see the day in! We’ll have some wine, and you shall wish me—I don’t know what—but you, especially you, must wish me a good wish, and I shall wish you full happiness in return. Otherwise, hand me my cross back again. You didn’t return it to me next day. Haven’t you got it on now?”
— Оставь и не говори про это никогда! — вскричал князь. — Слушай, Парфен, я вот сейчас пред тобой здесь ходил и вдруг стал смеяться, чему — не знаю, а только причиной было, что я припомнил, что завтрашний день — день моего рождения как нарочно приходится. Теперь чуть ли не двенадцать часов. Пойдем, встретим день! У меня вино есть, выпьем вина, пожелай мне того, чего я и сам не знаю теперь пожелать, и именно ты пожелай, а я тебе твоего счастья полного пожелаю. Не то подавай назад крест! Ведь не прислал же мне крест на другой-то день! Ведь на тебе? На тебе и теперь?
“Yes, I have,” said Rogojin.
— На мне, — проговорил Рогожин.
“Come along, then. I don’t wish to meet my new year without you—my new life, I should say, for a new life is beginning for me. Did you know, Parfen, that a new life had begun for me?”
— Ну, и пойдем. Я без тебя не хочу мою новую жизнь встречать, потому что новая моя жизнь началась! Ты не знаешь, Парфен, что моя новая жизнь сегодня началась?
“I see for myself that it is so—and I shall tell her. But you are not quite yourself, Lef Nicolaievitch.”
— Теперь сам вижу и сам знаю, что началась; так и ей донесу. Не в себе ты совсем, Лев Николаич!