The prince suddenly approached Evgenie Pavlovitch.
Князь вдруг подошел к Евгению Павловичу.
“Evgenie Pavlovitch,” he said, with strange excitement and seizing the latter’s hand in his own, “be assured that I esteem you as a generous and honourable man, in spite of everything. Be assured of that.”
— Евгений Павлыч, — сказал он с странною горячностью, схватив его за руку, — будьте уверены, что я вас считаю за самого благороднейшего и лучшего человека, несмотря ни на что; будьте в этом уверены...
Evgenie Pavlovitch fell back a step in astonishment. For one moment it was all he could do to restrain himself from bursting out laughing; but, looking closer, he observed that the prince did not seem to be quite himself; at all events, he was in a very curious state.
Евгений Павлович даже отступил на шаг от удивления. Мгновение он удерживался от нестерпимого припадка смеха; но, приглядевшись ближе, он заметил, что князь был как бы не в себе, по крайней мере в каком-то особенном состоянии.
“I wouldn’t mind betting, prince,” he cried, “that you did not in the least mean to say that, and very likely you meant to address someone else altogether. What is it? Are you feeling unwell or anything?”
— Бьюсь об заклад, — вскричал он, — что вы, князь, хотели совсем не то сказать и, может быть, совсем и не мне... Но что с вами? Не дурно ли вам?
“Very likely, extremely likely, and you must be a very close observer to detect the fact that perhaps I did not intend to come up to you at all.”
— Может быть, очень может быть, и вы очень тонко заметили, что, может быть, я не к вам хотел подойти!
So saying he smiled strangely; but suddenly and excitedly he began again:
Сказав это, он как-то странно и даже смешно улыбнулся, но вдруг, как бы разгорячившись, воскликнул:
“Don’t remind me of what I have done or said. Don’t! I am very much ashamed of myself, I—” “Why, what have you done? I don’t understand you.”
— Не напоминайте мне про мой поступок три дня назад! Мне очень стыдно было эти три дня... Я знаю, что я виноват... — Да... да что же вы такого ужасного сделали?
“I see you are ashamed of me, Evgenie Pavlovitch; you are blushing for me; that’s a sign of a good heart. Don’t be afraid; I shall go away directly.”
— Я вижу, что вам, может быть, за меня всех стыднее, Евгений Павлович; вы краснеете, это черта прекрасного сердца. Я сейчас уйду, будьте уверены.
“What’s the matter with him? Do his fits begin like that?” said Lizabetha Prokofievna, in a high state of alarm, addressing Colia.
— Да что это он? Припадки, что ли, у него так начинаются? — испуганно обратилась Лизавета Прокофьевна к Коле.
“No, no, Lizabetha Prokofievna, take no notice of me. I am not going to have a fit. I will go away directly; but I know I am afflicted. I was twenty-four years an invalid, you see—the first twenty-four years of my life—so take all I do and say as the sayings and actions of an invalid. I’m going away directly, I really am—don’t be afraid. I am not blushing, for I don’t think I need blush about it, need I? But I see that I am out of place in society—society is better without me. It’s not vanity, I assure you. I have thought over it all these last three days, and I have made up my mind that I ought to unbosom myself candidly before you at the first opportunity. There are certain things, certain great ideas, which I must not so much as approach, as Prince S. has just reminded me, or I shall make you all laugh. I have no sense of proportion, I know; my words and gestures do not express my ideas—they are a humiliation and abasement of the ideas, and therefore, I have no right—and I am too sensitive. Still, I believe I am beloved in this household, and esteemed far more than I deserve. But I can’t help knowing that after twenty-four years of illness there must be some trace left, so that it is impossible for people to refrain from laughing at me sometimes; don’t you think so?”
— Не обращайте внимания, Лизавета Прокофьевна, у меня не припадок; я сейчас уйду. Я знаю, что я... обижен природой. Я был двадцать четыре года болен, до двадцатичетырехлетнего возраста от рождения. Примите же как от больного и теперь. Я сейчас уйду, сейчас, будьте уверены. Я не краснею, — потому что ведь от этого странно же краснеть, не правда ли? — но в обществе я лишний... Я не от самолюбия... Я в эти три дня передумал и решил, что я вас искренно и благородно должен уведомить при первом случае. Есть такие идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что я непременно всех насмешу; князь Щ. про это самое мне сейчас напомнил... У меня нет жеста приличного, чувства меры нет; у меня слова другие, а не соответственные мысли, а это унижение для этих мыслей. И потому я не имею права... к тому же я мнителен, я... я убежден, что в этом доме меня не могут обидеть и любят меня более, чем я стою, но я знаю (я ведь наверно знаю), что после двадцати лет болезни непременно должно было что-нибудь да остаться, так что нельзя не смеяться надо мной... иногда... ведь так?
He seemed to pause for a reply, for some verdict, as it were, and looked humbly around him. All present stood rooted to the earth with amazement at this unexpected and apparently uncalled-for outbreak; but the poor prince’s painful and rambling speech gave rise to a strange episode.
Он как бы ждал ответа и решения, озираясь кругом. Все стояли в тяжелом недоумении от этой неожиданной, болезненной и, казалось бы, во всяком случае беспричинной выходки. Но эта выходка подала повод к странному эпизоду.
“Why do you say all this here?” cried Aglaya, suddenly. “Why do you talk like this to them?”
— Для чего вы это здесь говорите? — вдруг вскричала Аглая, — для чего вы это им говорите? Им! Им!
She appeared to be in the last stages of wrath and irritation; her eyes flashed. The prince stood dumbly and blindly before her, and suddenly grew pale.
Казалось, она была в последней степени негодования: глаза ее метали искры. Князь стоял пред ней немой и безгласный и вдруг побледнел.
“There is not one of them all who is worthy of these words of yours,” continued Aglaya. “Not one of them is worth your little finger, not one of them has heart or head to compare with yours! You are more honest than all, and better, nobler, kinder, wiser than all. There are some here who are unworthy to bend and pick up the handkerchief you have just dropped. Why do you humiliate yourself like this, and place yourself lower than these people? Why do you debase yourself before them? Why have you no pride?”
— Здесь ни одного нет, который бы стоил таких слов! — разразилась Аглая, — здесь все, все не стоят вашего мизинца, ни ума, ни сердца вашего! Вы честнее всех, благороднее всех, лучше всех, добрее всех, умнее всех! Здесь есть недостойные нагнуться и поднять платок, который вы сейчас уронили... Для чего же вы себя унижаете и ставите ниже всех? Зачем вы всё в себе исковеркали, зачем в вас гордости нет?
“My God! Who would ever have believed this?” cried Mrs. Epanchin, wringing her hands. “Hurrah for the ‘poor knight’!” cried Colia.
— Господи, можно ли было подумать? — всплеснула руками Лизавета Прокофьевна. — Рыцарь бедный! Ура! — крикнул в упоении Коля.
“Be quiet! How dare they laugh at me in your house?” said Aglaya, turning sharply on her mother in that hysterical frame of mind that rides recklessly over every obstacle and plunges blindly through proprieties. “Why does everyone, everyone worry and torment me? Why have they all been bullying me these three days about you, prince? I will not marry you—never, and under no circumstances! Know that once and for all; as if anyone could marry an absurd creature like you! Just look in the glass and see what you look like, this very moment! Why, why do they torment me and say I am going to marry you? You must know it; you are in the plot with them!”
— Молчите!.. Как смеют меня здесь обижать в вашем доме! — набросилась вдруг Аглая на Лизавету Прокофьевну, уже в том истерическом состоянии, когда не смотрят ни на какую черту и переходят всякое препятствие. — Зачем меня все, все до единого мучают! Зачем они, князь, все три дня пристают ко мне из-за вас? Я ни за что за вас не выйду замуж! Знайте, что ни за что и никогда! Знайте это! Разве можно выйти за такого смешного, как вы? Вы посмотрите теперь в зеркало на себя, какой вы стоите теперь!.. Зачем, зачем они дразнят меня, что я за вас выйду замуж? Вы должны это знать! Вы тоже в заговоре с ними!
“No one ever tormented you on the subject,” murmured Adelaida, aghast.
— Никто никогда не дразнил! — пробормотала в испуге Аделаида.
“No one ever thought of such a thing! There has never been a word said about it!” cried Alexandra.
— На уме ни у кого не было, слова такого не было сказано! — вскричала Александра Ивановна.
“Who has been annoying her? Who has been tormenting the child? Who could have said such a thing to her? Is she raving?” cried Lizabetha Prokofievna, trembling with rage, to the company in general.
— Кто ее дразнил? Когда ее дразнили? Кто мог ей это сказать? Бредит она или нет? — трепеща от гнева, обращалась ко всем Лизавета Прокофьевна.
“Every one of them has been saying it—every one of them—all these three days! And I will never, never marry him!”
— Все говорили, все до одного, все три дня! Я никогда, никогда не выйду за него замуж!
So saying, Aglaya burst into bitter tears, and, hiding her face in her handkerchief, sank back into a chair.
Прокричав это, Аглая залилась горькими слезами, закрыла лицо платком и упала на стул.
“But he has never even—”
— Да он тебя еще и не прос...
“I have never asked you to marry me, Aglaya Ivanovna!” said the prince, of a sudden.
— Я вас не просил, Аглая Ивановна, — вырвалось вдруг у князя.
“What?” cried Mrs. Epanchin, raising her hands in horror. “What’s that?”
— Что-о? — в удивлении, в негодовании, в ужасе протянула вдруг Лизавета Прокофьевна, — что та-а-кое?
She could not believe her ears.
Она ушам своим не хотела верить.
“I meant to say—I only meant to say,” said the prince, faltering, “I merely meant to explain to Aglaya Ivanovna—to have the honour to explain, as it were—that I had no intention—never had—to ask the honour of her hand. I assure you I am not guilty, Aglaya Ivanovna, I am not, indeed. I never did wish to—I never thought of it at all—and never shall—you’ll see it yourself—you may be quite assured of it. Some wicked person has been maligning me to you; but it’s all right. Don’t worry about it.”
— Я хотел сказать... я хотел сказать, — затрепетал князь, — я хотел только изъяснить Аглае Ивановне... иметь такую честь объяснить, что я вовсе не имел намерения... иметь честь просить ее руки... даже когда-нибудь... Я тут ни в чем не виноват, ей-богу, не виноват, Аглая Ивановна! Я никогда не хотел, и никогда у меня в уме не было, никогда не захочу, вы сами увидите: будьте уверены! Тут какой-нибудь злой человек меня оклеветал пред вами! Будьте спокойны!
So saying, the prince approached Aglaya. She took the handkerchief from her face, glanced keenly at him, took in what he had said, and burst out laughing—such a merry, unrestrained laugh, so hearty and gay, that Adelaida could not contain herself. She, too, glanced at the prince’s panic-stricken countenance, then rushed at her sister, threw her arms round her neck, and burst into as merry a fit of laughter as Aglaya’s own. They laughed together like a couple of school-girls. Hearing and seeing this, the prince smiled happily, and in accents of relief and joy, he exclaimed “Well, thank God—thank God!”
Говоря это, он приблизился к Аглае. Она отняла платок, которым закрывала лицо, быстро взглянула на него и на всю его испуганную фигуру, сообразила его слова и вдруг разразилась хохотом прямо ему в глаза, — таким веселым и неудержимым хохотом, таким смешным и насмешливым хохотом, что Аделаида первая не выдержала, особенно когда тоже поглядела на князя, бросилась к сестре, обняла ее и захохотала таким же неудержимым, школьнически веселым смехом, как и та. Глядя на них, вдруг стал улыбаться и князь и с радостным и счастливым выражением стал повторять: — Ну, слава богу, слава богу!
Alexandra now joined in, and it looked as though the three sisters were going to laugh on for ever. “They are insane,” muttered Lizabetha Prokofievna. “Either they frighten one out of one’s wits, or else—”
Тут уже не выдержала и Александра и захохотала от всего сердца. Казалось, этому хохоту всех трех и конца не будет. — Ну, сумасшедшие! — пробормотала Лизавета Прокофьевна, — то напугают, а то...
But Prince S. was laughing now, too, so was Evgenie Pavlovitch, so was Colia, and so was the prince himself, who caught the infection as he looked round radiantly upon the others.
Но смеялся уже и князь Щ., смеялся и Евгений Павлович, хохотал Коля без умолку, хохотал, глядя на всех, и князь.
“Come along, let’s go out for a walk!” cried Adelaida. “We’ll all go together, and the prince must absolutely go with us. You needn’t go away, you dear good fellow! Isn’t he a dear, Aglaya? Isn’t he, mother? I must really give him a kiss for—for his explanation to Aglaya just now. Mother, dear, I may kiss him, mayn’t I? Aglaya, may I kiss your prince?” cried the young rogue, and sure enough she skipped up to the prince and kissed his forehead. He seized her hands, and pressed them so hard that Adelaida nearly cried out; he then gazed with delight into her eyes, and raising her right hand to his lips with enthusiasm, kissed it three times.
— Пойдемте гулять, пойдемте гулять! — кричала Аделаида, — все вместе и непременно князь с нами; незачем вам уходить, милый вы человек! Что за милый он человек, Аглая! Не правда ли, мамаша? К тому же я непременно, непременно должна его поцеловать и обнять за... за его объяснение сейчас с Аглаей. Maman, милая, позвольте мне поцеловать его? Аглая! позволь мне поцеловать твоего князя! — крикнула шалунья и действительно подскочила к князю и поцеловала его в лоб. Тот схватил ее руки, крепко сжал, так что Аделаида чуть не вскрикнула, с бесконечною радостию поглядел на нее и вдруг быстро поднес ее руки к губам и поцеловал три раза.
“Come along,” said Aglaya. “Prince, you must walk with me. May he, mother? This young cavalier, who won’t have me? You said you would never have me, didn’t you, prince? No—no, not like that; that’s not the way to give your arm. Don’t you know how to give your arm to a lady yet? There—so. Now, come along, you and I will lead the way. Would you like to lead the way with me alone, tête-à-tête?”
— Идемте же! — звала Аглая. — Князь, вы меня поведете. Можно это, maman? Отказавшему мне жениху? Ведь вы уж от меня отказались навеки, князь? Да не так, не так подают руку даме, разве вы не знаете, как надо взять под руку даму? Вот так, пойдемте, мы пойдем впереди всех; хотите вы идти впереди всех, tête-à-tête?
She went on talking and chatting without a pause, with occasional little bursts of laughter between.
Она говорила без умолку, всё еще смеясь порывами.
“Thank God—thank God!” said Lizabetha Prokofievna to herself, without quite knowing why she felt so relieved.
— Слава богу! Слава богу! — твердила Лизавета Прокофьевна, сама не зная чему радуясь.
“What extraordinary people they are!” thought Prince S., for perhaps the hundredth time since he had entered into intimate relations with the family; but—he liked these “extraordinary people,” all the same. As for Prince Lef Nicolaievitch himself, Prince S. did not seem quite to like him, somehow. He was decidedly preoccupied and a little disturbed as they all started off.
«Чрезвычайно странные люди!» — подумал князь Щ., может быть в сотый уже раз с тех пор, как сошелся с ними, но. ч. ему нравились эти странные люди. Что же касается до князя, то, может быть, он ему и не слишком нравился; князь Щ. был несколько нахмурен и как бы озабочен, когда все вышли на прогулку.
Evgenie Pavlovitch seemed to be in a lively humour. He made Adelaida and Alexandra laugh all the way to the Vauxhall; but they both laughed so very readily and promptly that the worthy Evgenie began at last to suspect that they were not listening to him at all. At this idea, he burst out laughing all at once, in quite unaffected mirth, and without giving any explanation. The sisters, who also appeared to be in high spirits, never tired of glancing at Aglaya and the prince, who were walking in front. It was evident that their younger sister was a thorough puzzle to them both. Prince S. tried hard to get up a conversation with Mrs. Epanchin upon outside subjects, probably with the good intention of distracting and amusing her; but he bored her dreadfully. She was absent-minded to a degree, and answered at cross purposes, and sometimes not at all. But the puzzle and mystery of Aglaya was not yet over for the evening. The last exhibition fell to the lot of the prince alone. When they had proceeded some hundred paces or so from the house, Aglaya said to her obstinately silent cavalier in a quick half-whisper:
Евгений Павлович, казалось, был в самом веселом расположении, всю дорогу до воксала смешил Александру и Аделаиду, которые с какою-то уже слишком особенною готовностию смеялись его шуткам, до того, что он стал мельком подозревать, что они, может быть, совсем его и не слушают. От этой мысли он вдруг и не объясняя причины расхохотался наконец чрезвычайно и совершенно искренно (таков уже был характер!). Сестры, бывшие, впрочем, в самом праздничном настроении, беспрерывно поглядывали на Аглаю и князя, шедших впереди; видно было, что младшая сестрица задала им большую загадку. Князь Щ. всё старался заговаривать с Лизаветой Прокофьевной о вещах посторонних, может быть, чтобы развлечь ее, и надоел ей ужасно. Она, казалось, была совсем с разбитыми мыслями, отвечала невпопад и не отвечала иной раз совсем. Но загадки Аглаи Ивановны еще не кончились в этот вечер. Последняя пришлась на долю уже одного князя. Когда отошли шагов сто от дачи, Аглая быстрым полушепотом сказала своему упорно молчавшему кавалеру:
“Look to the right!”
— Поглядите направо.
The prince glanced in the direction indicated.
Князь взглянул.
“Look closer. Do you see that bench, in the park there, just by those three big trees—that green bench?”
— Глядите внимательнее. Видите вы ту скамейку, в парке, вон где эти три большие дерева... зеленая скамейка?
The prince replied that he saw it.
Князь ответил, что видит.
“Do you like the position of it? Sometimes of a morning early, at seven o’clock, when all the rest are still asleep, I come out and sit there alone.”
— Нравится вам местоположение? Я иногда рано, часов в семь утра, когда все еще спят, сюда одна прихожу сидеть.
The prince muttered that the spot was a lovely one.
Князь пробормотал, что местоположение прекрасное.
“Now, go away, I don’t wish to have your arm any longer; or perhaps, better, continue to give me your arm, and walk along beside me, but don’t speak a word to me. I wish to think by myself.”
— А теперь идите от меня, я не хочу больше идти под руку. Или лучше идите под руку, но не говорите со мной ни слова. Я хочу одна думать про себя...
The warning was certainly unnecessary; for the prince would not have said a word all the rest of the time whether forbidden to speak or not. His heart beat loud and painfully when Aglaya spoke of the bench; could she—but no! he banished the thought, after an instant’s deliberation.
Предупреждение во всяком случае напрасное: князь наверно не выговорил бы ни одного слова во всю дорогу и без приказания. Сердце его застучало ужасно, когда он выслушал о скамейке. Чрез минуту он одумался и со стыдом прогнал свою нелепую мысль.
At Pavlofsk, on weekdays, the public is more select than it is on Sundays and Saturdays, when the townsfolk come down to walk about and enjoy the park. The ladies dress elegantly, on these days, and it is the fashion to gather round the band, which is probably the best of our pleasure-garden bands, and plays the newest pieces. The behaviour of the public is most correct and proper, and there is an appearance of friendly intimacy among the usual frequenters. Many come for nothing but to look at their acquaintances, but there are others who come for the sake of the music. It is very seldom that anything happens to break the harmony of the proceedings, though, of course, accidents will happen everywhere.
В Павловском воксале по будням, как известно и как все по крайней мере утверждают, публика собирается «избраннее», чем по воскресеньям и по праздникам, когда наезжают «всякие люди» из города. Туалеты не праздничные, но изящные. На музыку сходиться принято. Оркестр, может быть действительно лучший из наших садовых оркестров, играет вещи новые. Приличие и чинность чрезвычайные, несмотря на некоторый общий вид семейственности и даже интимности. Знакомые, всё дачники, сходятся оглядывать друг друга. Многие исполняют это с истинным удовольствием и приходят только для этого; но есть и такие, которые ходят для одной музыки. Скандалы необыкновенно редки, хотя, однако же, бывают даже и в будни. Но без этого ведь невозможно.
On this particular evening the weather was lovely, and there were a large number of people present. All the places anywhere near the orchestra were occupied. Our friends took chairs near the side exit. The crowd and the music cheered Mrs. Epanchin a little, and amused the girls; they bowed and shook hands with some of their friends and nodded at a distance to others; they examined the ladies’ dresses, noticed comicalities and eccentricities among the people, and laughed and talked among themselves. Evgenie Pavlovitch, too, found plenty of friends to bow to. Several people noticed Aglaya and the prince, who were still together. Before very long two or three young men had come up, and one or two remained to talk; all of these young men appeared to be on intimate terms with Evgenie Pavlovitch. Among them was a young officer, a remarkably handsome fellow—very good-natured and a great chatterbox. He tried to get up a conversation with Aglaya, and did his best to secure her attention. Aglaya behaved very graciously to him, and chatted and laughed merrily. Evgenie Pavlovitch begged the prince’s leave to introduce their friend to him. The prince hardly realized what was wanted of him, but the introduction came off; the two men bowed and shook hands. Evgenie Pavlovitch’s friend asked the prince some question, but the latter did not reply, or if he did, he muttered something so strangely indistinct that there was nothing to be made of it. The officer stared intently at him, then glanced at Evgenie, divined why the latter had introduced him, and gave his undivided attention to Aglaya again. Only Evgenie Pavlovitch observed that Aglaya flushed up for a moment at this.
На этот раз вечер был прелестный, да и публики было довольно. Все места около игравшего оркестра были заняты. Наша компания уселась на стульях несколько в стороне, близ самого левого выхода из воксала. Толпа, музыка несколько оживили Лизавету Прокофьевну и развлекли барышень; они успели переглянуться кое с кем из знакомых и издали любезно кивнуть кой-кому головой; успели оглядеть костюмы, заметить кой-какие странности, переговорить о них, насмешливо улыбнуться. Евгений Павлович тоже очень часто раскланивался. На Аглаю и князя, которые всё еще были вместе, кое-кто уже обратили внимание. Скоро к маменьке и к барышням подошли кое-кто из знакомых молодых людей; двое или трое остались разговаривать; все были приятели с Евгением Павловичем. Между ними находился один молодой и очень красивый собой офицер, очень веселый, очень разговорчивый; он поспешил заговорить с Аглаей и всеми силами старался обратить на себя ее внимание. Аглая была с ним очень милостива и чрезвычайно смешлива. Евгений Павлович попросил у князя позволения познакомить его с этим приятелем; князь едва понял, что с ним хотят делать, но знакомство состоялось, оба раскланялись и подали друг другу руки. Приятель Евгения Павловича сделал один вопрос, но князь, кажется, на него не ответил или до того странно промямлил что-то про себя, что офицер посмотрел на него очень пристально, взглянул потом на Евгения Павловича, тотчас понял, для чего тот выдумал это знакомство, чуть-чуть усмехнулся и обратился опять к Аглае. Один Евгений Павлович заметил, что Аглая внезапно при этом покраснела.
The prince did not notice that others were talking and making themselves agreeable to Aglaya; in fact, at moments, he almost forgot that he was sitting by her himself. At other moments he felt a longing to go away somewhere and be alone with his thoughts, and to feel that no one knew where he was. Or if that were impossible he would like to be alone at home, on the terrace—without either Lebedeff or his children, or anyone else about him, and to lie there and think—a day and night and another day again! He thought of the mountains—and especially of a certain spot which he used to frequent, whence he would look down upon the distant valleys and fields, and see the waterfall, far off, like a little silver thread, and the old ruined castle in the distance. Oh! how he longed to be there now—alone with his thoughts—to think of one thing all his life—one thing! A thousand years would not be too much time! And let everyone here forget him—forget him utterly! How much better it would have been if they had never known him—if all this could but prove to be a dream. Perhaps it was a dream! Now and then he looked at Aglaya for five minutes at a time, without taking his eyes off her face; but his expression was very strange; he would gaze at her as though she were an object a couple of miles distant, or as though he were looking at her portrait and not at herself at all.
Князь даже и не замечал того, что другие разговаривают и любезничают с Аглаей, даже чуть не забывал минутами, что и сам сидит подле нее. Иногда ему хотелось уйти куда-нибудь, совсем исчезнуть отсюда, и даже ему бы нравилось мрачное, пустынное место, только чтобы быть одному с своими мыслями и чтобы никто не знал, где он находится. Или по крайней мере быть у себя дома, на террасе, но так, чтобы никого при этом не было, ни Лебедева, ни детей; броситься на свой диван, уткнуть лицо в подушку и пролежать таким образом день, ночь, еще день. Мгновениями ему мечтались и горы, и именно одна знакомая точка в горах, которую он всегда любил припоминать и куда он любил ходить, когда еще жил там, и смотреть оттуда вниз на деревню, на чуть мелькавшую внизу белую нитку водопада, на белые облака, на заброшенный старый замок. О, как бы он хотел очутиться теперь там и думать об одном, — о! всю жизнь об этом только — и на тысячу лет бы хватило! И пусть, пусть здесь совсем забудут его. О, это даже нужно, даже лучше, если б и со-, всем не знали его и всё это видение было бы в одном только сне. Да и не всё ли равно, что во сне, что наяву! Иногда вдруг он начинал приглядываться к Аглае и по пяти минут не отрывался взглядом от ее лица; но взгляд его был слишком странен: казалось, он глядел на нее как на предмет, находящийся от него за две версты, или как бы на портрет ее, а не на нее самоё.
“Why do you look at me like that, prince?” she asked suddenly, breaking off her merry conversation and laughter with those about her. “I’m afraid of you! You look as though you were just going to put out your hand and touch my face to see if it’s real! Doesn’t he, Evgenie Pavlovitch—doesn’t he look like that?”
— Что вы на меня так смотрите, князь? — сказала она вдруг, прерывая веселый разговор и смех с окружающими. — Я вас боюсь; мне »сё кажется, что вы хотите протянуть вашу руку и дотронуться до моего лица пальцем, чтоб его пощупать. Не правда ли, Евгений Павлыч, он так смотрит?
The prince seemed surprised that he should have been addressed at all; he reflected a moment, but did not seem to take in what had been said to him; at all events, he did not answer. But observing that she and the others had begun to laugh, he too opened his mouth and laughed with them. The laughter became general, and the young officer, who seemed a particularly lively sort of person, simply shook with mirth. Aglaya suddenly whispered angrily to herself the word—
Князь выслушал, казалось, в удивлении, что к нему обратились, сообразил, хотя, может быть, и не совсем понял, не ответил, но, видя, что она и все смеются, вдруг раздвинул рот и начал смеяться и сам. Смех кругом усилился; офицер, должно быть человек смешливый, просто прыснул со смеху. Аглая вдруг гневно прошептала про себя:
“My goodness—surely she is not in love with such a—surely she isn’t mad!” groaned Mrs. Epanchin, under her breath.
— Господи! Да неужели она такого... неужели ж она совсем помешается! — проскрежетала про себя Лизавета Прокофьевна.
“It’s all a joke, mamma; it’s just a joke like the ‘poor knight’—nothing more whatever, I assure you!” Alexandra whispered in her ear. “She is chaffing him—making a fool of him, after her own private fashion, that’s all! But she carries it just a little too far—she is a regular little actress. How she frightened us just now—didn’t she?—and all for a lark!”
— Это шутка. Это та же шутка, что и тогда с «бедным рыцарем», — твердо прошептала ей на ухо Александра, — и ничего больше! Она, по-своему, его опять на зубок подняла. Только слишком далеко зашла эта шутка; это надо прекратить, maman! Давеча она как актриса коверкалась, нас из-за шалости напугала...
“Well, it’s lucky she has happened upon an idiot, then, that’s all I can say!” whispered Lizabetha Prokofievna, who was somewhat comforted, however, by her daughter’s remark.
— Еще хорошо, что на такого идиота напала, — перешепнулась с ней Лизавета Прокофьевна. Замечание дочери все-таки облегчило ее.
The prince had heard himself referred to as “idiot,” and had shuddered at the moment; but his shudder, it so happened, was not caused by the word applied to him. The fact was that in the crowd, not far from where he was sitting, a pale familiar face, with curly black hair, and a well-known smile and expression, had flashed across his vision for a moment, and disappeared again. Very likely he had imagined it! There only remained to him the impression of a strange smile, two eyes, and a bright green tie. Whether the man had disappeared among the crowd, or whether he had turned towards the Vauxhall, the prince could not say.
Князь, однако же, слышал, как его назвали идиотом, и вздрогнул, но не оттого, что его назвали идиотом. «Идиота» он тотчас забыл. Но в толпе, недалеко от того места, где он сидел, откуда-то сбоку — он бы никак не указал, в каком именно месте и в какой точке, — мелькнуло одно лицо, бледное лицо, с курчавыми темными волосами, с знакомыми, очень знакомыми улыбкой и взглядом, — мелькнуло и исчезло. Очень могло быть, что это только вообразилось ему; от всего видения остались у него в впечатлении кривая улыбка, глаза и светло-зеленый франтовской шейный галстук, бывший на промелькнувшем господине. Исчез ли этот господин в толпе или прошмыгнул в воксал, князь тоже не мог бы определить.
But a moment or two afterwards he began to glance keenly about him. That first vision might only too likely be the forerunner of a second; it was almost certain to be so. Surely he had not forgotten the possibility of such a meeting when he came to the Vauxhall? True enough, he had not remarked where he was coming to when he set out with Aglaya; he had not been in a condition to remark anything at all. Had he been more careful to observe his companion, he would have seen that for the last quarter of an hour Aglaya had also been glancing around in apparent anxiety, as though she expected to see someone, or something particular, among the crowd of people. Now, at the moment when his own anxiety became so marked, her excitement also increased visibly, and when he looked about him, she did the same. The reason for their anxiety soon became apparent. From that very side entrance to the Vauxhall, near which the prince and all the Epanchin party were seated, there suddenly appeared quite a large knot of persons, at least a dozen. Heading this little band walked three ladies, two of whom were remarkably lovely; and there was nothing surprising in the fact that they should have had a large troop of admirers following in their wake. But there was something in the appearance of both the ladies and their admirers which was peculiar, quite different for that of the rest of the public assembled around the orchestra. Nearly everyone observed the little band advancing, and all pretended not to see or notice them, except a few young fellows who exchanged glances and smiled, saying something to one another in whispers. It was impossible to avoid noticing them, however, in reality, for they made their presence only too conspicuous by laughing and talking loudly. It was to be supposed that some of them were more than half drunk, although they were well enough dressed, some even particularly well. There were one or two, however, who were very strange-looking creatures, with flushed faces and extraordinary clothes; some were military men; not all were quite young; one or two were middle-aged gentlemen of decidedly disagreeable appearance, men who are avoided in society like the plague, decked out in large gold studs and rings, and magnificently “got up,” generally. Among our suburban resorts there are some which enjoy a specially high reputation for respectability and fashion; but the most careful individual is not absolutely exempt from the danger of a tile falling suddenly upon his head from his neighbour’s roof. Such a tile was about to descend upon the elegant and decorous public now assembled to hear the music.
Но минуту спустя он вдруг быстро и беспокойно стал озираться кругом: это первое видение могло быть предвестником и предшественником второго видения. Это должно было быть наверно. Неужели он забыл о возможной встрече, когда отправлялись в воксал? Правда, когда он шел в воксал, то, кажется, и не знал совсем, что идет сюда, — в таком он был состоянии. Если б он умел или мог быть внимательнее, то он еще четверть часа назад мог бы заметить, что Аглая изредка и тоже как бы с беспокойством мельком оглядывается, тоже точно ищет чего-то кругом себя. Теперь, когда беспокойство его стало сильно заметно, возросло волнение и беспокойство Аглаи, и лишь только он оглядывался назад, почти тотчас же оглядывалась и она. Разрешение тревоги скоро последовало. Из того самого бокового выхода из воксала, близ которого помещались князь и вся компания Епанчиных, вдруг показалась целая толпа, человек по крайней мере в десять. Впереди толпы были три женщины; две из них были удивительно хороши собой, и не было ничего странного, что за ними двигается столько поклонников. Но и поклонники и женщины — всё это было нечто особенное, нечто совсем не такое, как остальная публика, собравшаяся на музыку. Их тотчас заметили почти все, но большею частию старались показывать вид, что совершенно их не видят, и только разве некоторые из молодежи улыбнулись на них, передавая друг другу что-то вполголоса. Не видеть их совсем было нельзя: они явно заявляли себя, говорили громко, смеялись. Можно было предположить, что между ними многие и хмельные, хотя на вид некоторые были в франтовских и изящных костюмах; но тут же были люди и весьма странного вида, в странном платье, с странно воспламененными лицами; между ними было несколько военных; были и не из молодежи; были комфортно одетые, в широко и изящно сшитом платье, с перстнями и запонками, в великолепных смоляно-черных париках и бакенбардах и с особенно благородною, хотя несколько брезгливою осанкой в лице, но от которых, впрочем, сторонятся в обществе как от чумы. Между нашими загородными собраниями, конечно, есть и отличающиеся необыкновенною чинностию и имеющие особенно хорошую репутацию; но самый осторожный человек не может всякую минуту защититься от кирпича, падающего с соседнего дома. Этот кирпич готовился теперь упасть и на чинную публику, собравшуюся у музыки.
In order to pass from the Vauxhall to the band-stand, the visitor has to descend two or three steps. Just at these steps the group paused, as though it feared to proceed further; but very quickly one of the three ladies, who formed its apex, stepped forward into the charmed circle, followed by two members of her suite. One of these was a middle-aged man of very respectable appearance, but with the stamp of parvenu upon him, a man whom nobody knew, and who evidently knew nobody. The other follower was younger and far less respectable-looking. No one else followed the eccentric lady; but as she descended the steps she did not even look behind her, as though it were absolutely the same to her whether anyone were following or not. She laughed and talked loudly, however, just as before. She was dressed with great taste, but with rather more magnificence than was needed for the occasion, perhaps. She walked past the orchestra, to where an open carriage was waiting, near the road.
Чтобы перейти из воксала на площадку, где расположен оркестр, надобно сойти три ступеньки. У самых этих ступенек и остановилась толпа; сходить не решались, но одна из женщин выдвинулась вперед; за нею осмелились последовать только двое из ее свиты. Один был довольно скромного вида человек средних лет, с порядочною наружностью во всех отношениях, но имевший вид решительного бобыля, то есть из таких, которые никогда никого не знают и которых никто не знает. Другой, не отставший от своей дамы, был совсем оборванец, самого двусмысленного вида. Никто больше не последовал за эксцентричною дамой; но, сходя вниз, она даже и не оглянулась назад, как будто ей решительно всё равно было, следуют ли за ней или нет. Она смеялась и громко разговаривала по-прежнему; одета была с чрезвычайным вкусом и богато, но несколько пышнее, чем следовало. Она направилась мимо оркестра на другую сторону площадки, где близ дороги ждала кого-то чья-то коляска.
The prince had not seen her for more than three months. All these days since his arrival from Petersburg he had intended to pay her a visit, but some mysterious presentiment had restrained him. He could not picture to himself what impression this meeting with her would make upon him, though he had often tried to imagine it, with fear and trembling. One fact was quite certain, and that was that the meeting would be painful. Several times during the last six months he had recalled the effect which the first sight of this face had had upon him, when he only saw its portrait. He recollected well that even the portrait face had left but too painful an impression. That month in the provinces, when he had seen this woman nearly every day, had affected him so deeply that he could not now look back upon it calmly. In the very look of this woman there was something which tortured him. In conversation with Rogojin he had attributed this sensation to pity—immeasurable pity, and this was the truth. The sight of the portrait face alone had filled his heart full of the agony of real sympathy; and this feeling of sympathy, nay, of actual suffering, for her, had never left his heart since that hour, and was still in full force. Oh yes, and more powerful than ever! But the prince was not satisfied with what he had said to Rogojin. Only at this moment, when she suddenly made her appearance before him, did he realize to the full the exact emotion which she called up in him, and which he had not described correctly to Rogojin. And, indeed, there were no words in which he could have expressed his horror, yes, horror, for he was now fully convinced from his own private knowledge of her, that the woman was mad. If, loving a woman above everything in the world, or at least having a foretaste of the possibility of such love for her, one were suddenly to behold her on a chain, behind bars and under the lash of a keeper, one would feel something like what the poor prince now felt.
Князь не видал ее уже с лишком три месяца. Все эти дни по приезде в Петербург он собирался быть у нее; но, может быть, тайное предчувствие останавливало его. По крайней мере, он никак не мог угадать предстоящее ему впечатление при встрече с нею, а он со страхом старался иногда представить его. Одно было ясно ему, — что встреча будет тяжелая. Несколько раз припоминал он в эти шесть месяцев то первое ощущение, которое произвело на него лицо этой женщины, еще когда он увидал его только на портрете; но даже во впечатлении от портрета, припоминал он, было слишком много тяжелого» Тот месяц в провинции, когда он чуть не каждый день виделся с нею, произвел на него действие ужасное, до того, что князь отгонял иногда даже воспоминание об этом еще недавнем времени. В самом лице этой женщины всегда было для него что-то мучительное; князь, разговаривая с Рогожиным, перевел это ощущение ощущением бесконечной жалости, и это был а правда: лицо это еще с портрета вызывало из его сердца целое страдание жалости; это впечатление сострадания и даже страдания за это существо не оставляло никогда его сердца, не оставило и теперь. О нет, даже было еще сильнее. Но тем, что он говорил Рогожину, князь остался недоволен; и только теперь, в это мгновение ее внезапного появления, он понял, может быть непосредственным ощущением, чего недоставало в его словах Рогожину, Недоставало слов, которые могли бы выразить ужас; да ужас! Он теперь, в эту минуту, вполне ощущал его; он был уверен, был вполне убежден, по своим особым причинам, что эта женщина — помешанная. Если бы, любя женщину более всего на свете или предвкушая возможность такой любви, вдруг увидеть ее на цепи, за железною решеткой, под палкой смотрителя, — то такое впечатление было бы несколько сходно с тем, что ощутил теперь князь.
“What’s the matter?” asked Aglaya, in a whisper, giving his sleeve a little tug.
— Что с вами? — быстро прошептала Аглая, оглядываясь на него и наивно дергая его за руку.
He turned his head towards her and glanced at her black and (for some reason) flashing eyes, tried to smile, and then, apparently forgetting her in an instant, turned to the right once more, and continued to watch the startling apparition before him. Nastasia Philipovna was at this moment passing the young ladies’ chairs. Evgenie Pavlovitch continued some apparently extremely funny and interesting anecdote to Alexandra, speaking quickly and with much animation. The prince remembered that at this moment Aglaya remarked in a half-whisper:
Он повернул к ней голову, поглядел на нее, взглянул в ее черные, непонятно для него сверкавшие в эту минуту глаза, попробовал усмехнуться ей, но вдруг, точно мгновенно забыв ее, опять отвел глаза направо и опять стал следить за своим чрезвычайным видением. Настасья Филипповна проходила в эту минуту мимо самых стульев барышень. Евгений Павлович продолжал рассказывать что-то, должно быть, очень смешное и интересное, Александре Ивановне, говорил быстро и одушевленно. Князь помнил, что Аглая вдруг произнесла полушепотом: «Какая... ».
“What a—” She did not finish her indefinite sentence; she restrained herself in a moment; but it was enough. Nastasia Philipovna, who up to now had been walking along as though she had not noticed the Epanchin party, suddenly turned her head in their direction, as though she had just observed Evgenie Pavlovitch sitting there for the first time. “Why, I declare, here he is!” she cried, stopping suddenly. “The man one can’t find with all one’s messengers sent about the place, sitting just under one’s nose, exactly where one never thought of looking! I thought you were sure to be at your uncle’s by this time.”
Слово неопределенное и недоговоренное; она мигом удержалась и не прибавила ничего более, но этого было уже довольно. Настасья Филипповна, проходившая как бы не примечая никого в особенности, вдруг обернулась в их сторону и как будто только теперь приметила Евгения Павловича. — Б-ба! Да ведь вот он! — воскликнула она, вдруг останавливаясь. — То ни с какими курьерами не отыщешь, то как нарочно там сидит, где и не вообразишь... Я ведь думала, что ты там... у дяди!
Evgenie Pavlovitch flushed up and looked angrily at Nastasia Philipovna, then turned his back on her.
Евгений Павлович вспыхнул, бешено посмотрел на Настасью Филипповну, но поскорей опять от нее отвернулся.
“What! don’t you know about it yet? He doesn’t know—imagine that! Why, he’s shot himself. Your uncle shot himself this very morning. I was told at two this afternoon. Half the town must know it by now. They say there are three hundred and fifty thousand roubles, government money, missing; some say five hundred thousand. And I was under the impression that he would leave you a fortune! He’s whistled it all away. A most depraved old gentleman, really! Well, ta, ta!—bonne chance! Surely you intend to be off there, don’t you? Ha, ha! You’ve retired from the army in good time, I see! Plain clothes! Well done, sly rogue! Nonsense! I see—you knew it all before—I dare say you knew all about it yesterday-”
— Что?! Разве не знаешь? Он еще не знает, представьте себе! Застрелился! Давеча утром дядя твой застрелился! Мне еще давеча, в два часа, сказывали; да уж полгорода теперь знает; трехсот пятидесяти тысяч казенных нет, говорят, а другие говорят: пятисот. А я-то всё рассчитывала, что он тебе еще наследство оставит; всё просвистал. Развратнейший был старикашка... Ну, прощай, bonne chance! Так неужели не съездишь? То-то ты в отставку заблаговременно вышел, хитрец! Да вздор, знал, знал заране: может, вчера еще знал...
Although the impudence of this attack, this public proclamation of intimacy, as it were, was doubtless premeditated, and had its special object, yet Evgenie Pavlovitch at first seemed to intend to make no show of observing either his tormentor or her words. But Nastasia’s communication struck him with the force of a thunderclap. On hearing of his uncle’s death he suddenly grew as white as a sheet, and turned towards his informant. At this moment, Lizabetha Prokofievna rose swiftly from her seat, beckoned her companions, and left the place almost at a run. Only the prince stopped behind for a moment, as though in indecision; and Evgenie Pavlovitch lingered too, for he had not collected his scattered wits. But the Epanchins had not had time to get more than twenty paces away when a scandalous episode occurred. The young officer, Evgenie Pavlovitch’s friend who had been conversing with Aglaya, said aloud in a great state of indignation:
Хотя в наглом приставании, в афишевании знакомства и короткости, которых не было, заключалась непременно цель, и в этом уже не могло быть теперь никакого сомнения, — но Евгений Павлович думал сначала отделаться как-нибудь так и во что бы ни стало не заметить обидчицы. Но слова Настасьи Филипповны ударили в него как громом; услыхав о смерти дяди, он побледнел как платок и повернулся к вестовщице. В эту минуту Лизавета Прокофьевна быстро поднялась с места, подняла всех за собой и чуть не побежала оттуда. Только князь Лев Николаевич остался на одну секунду на месте, как бы в нерешимости, да Евгений Павлович всё еще стоял, не опомнившись. Но Епанчины не успели отойти и двадцати шагов, как разразился страшный скандал. Офицер, большой приятель Евгения Павловича, разговаривавший с Аглаей, был в высшей степени негодования.
“She ought to be whipped—that’s the only way to deal with creatures like that—she ought to be whipped!” This gentleman was a confidant of Evgenie’s, and had doubtless heard of the carriage episode.
— Тут просто хлыст надо, иначе ничем не возьмешь с этою тварью! — почти громко проговорил он. (Он, кажется, был и прежде конфидентом Евгения Павловича).
Nastasia turned to him. Her eyes flashed; she rushed up to a young man standing near, whom she did not know in the least, but who happened to have in his hand a thin cane. Seizing this from him, she brought it with all her force across the face of her insulter. All this occurred, of course, in one instant of time. The young officer, forgetting himself, sprang towards her. Nastasia’s followers were not by her at the moment (the elderly gentleman having disappeared altogether, and the younger man simply standing aside and roaring with laughter). In another moment, of course, the police would have been on the spot, and it would have gone hard with Nastasia Philipovna had not unexpected aid appeared. Muishkin, who was but a couple of steps away, had time to spring forward and seize the officer’s arms from behind. The officer, tearing himself from the prince’s grasp, pushed him so violently backwards that he staggered a few steps and then subsided into a chair. But there were other defenders for Nastasia on the spot by this time. The gentleman known as the “boxer” now confronted the enraged officer.
Настасья Филипповна мигом обернулась к нему. Глаза ее сверкнули; она бросилась к стоявшему в двух шагах от нее и совсем незнакомому ей молодому человеку, державшему в руке тоненькую плетеную тросточку, вырвала ее у него из рук и изо всей силы хлестнула своего обидчика наискось по лицу. Всё это произошло в одно мгновение... Офицер, не помня себя, бросился на нее; около Настасьи Филипповны уже не было ее свиты: приличный господин средних лет уже успел стушеваться совершенно, а господин навеселе стоял в стороне и хохотал что было мочи. Через минуту, конечно, явилась бы полиция, но в эту минуту горько пришлось бы Настасье Филипповне, если бы не подоспела неожиданная помощь: князь, остановившийся тоже в двух шагах, успел схватить сзади за руки офицера. Вырывая свою руку, офицер сильно оттолкнул его в грудь; князь отлетел шага на три и упал на стул. Но у Настасьи Филипповны уже явились еще два защитника. Пред нападавшим офицером стоял боксер, автор знакомой читателю статьи и действительный член прежней рогожинской компании.
“Keller is my name, sir; ex-lieutenant,” he said, very loud. “If you will accept me as champion of the fair sex, I am at your disposal. English boxing has no secrets from me. I sympathize with you for the insult you have received, but I can’t permit you to raise your hand against a woman in public. If you prefer to meet me—as would be more fitting to your rank—in some other manner, of course you understand me, captain.”
— Келлер! Поручик в отставке, — отрекомендовался он с форсом. — Угодно врукопашную, капитан, то, заменяя слабый пол, к вашим услугам; произошел весь английский бокс. Не толкайтесь, капитан; сочувствую кровавой обиде, но не могу позволить кулачного права с женщиной на глазах публики. Если же, как прилично блага-ароднейшему лицу на другой манер, то — вы меня, разумеется, понимать должны, капитан...
But the young officer had recovered himself, and was no longer listening. At this moment Rogojin appeared, elbowing through the crowd; he took Nastasia’s hand, drew it through his arm, and quickly led her away. He appeared to be terribly excited; he was trembling all over, and was as pale as a corpse. As he carried Nastasia off, he turned and grinned horribly in the officer’s face, and with low malice observed:
Но капитан уже опомнился и уже не слушал его. В эту минуту появившийся из толпы Рогожин быстро подхватил под руку Настасью Филипповну и повел ее за собой. С своей стороны, Рогожин казался потрясенным ужасно, был бледен и дрожал. Уводя Настасью Филипповну, он успел-таки злобно засмеяться в глаза офицеру и с видом торжествующего гостинодворца проговорить:
“Tfu! look what the fellow got! Look at the blood on his cheek! Ha, ha!”
— Тью! Что, взял! Рожа-то в крови! Тью!
Recollecting himself, however, and seeing at a glance the sort of people he had to deal with, the officer turned his back on both his opponents, and courteously, but concealing his face with his handkerchief, approached the prince, who was now rising from the chair into which he had fallen.
Опомнившись и совершенно догадавшись, с кем имеет дело, офицер вежливо (закрывая, впрочем, лицо платком) обратился к князю, уже вставшему со стула:
“Prince Muishkin, I believe? The gentleman to whom I had the honour of being introduced?”
— Князь Мышкин, с которым я имел удовольствие познакомиться?
“She is mad, insane—I assure you, she is mad,” replied the prince in trembling tones, holding out both his hands mechanically towards the officer.
— Она сумасшедшая! Помешанная! Уверяю вас! — отвечал князь дрожащим голосом, протянув к нему для чего-то свои дрожащие руки.
“I cannot boast of any such knowledge, of course, but I wished to know your name.”
— Я, конечно, не могу похвалиться такими сведениями; но мне надо знать ваше имя.
He bowed and retired without waiting for an answer. Five seconds after the disappearance of the last actor in this scene, the police arrived. The whole episode had not lasted more than a couple of minutes. Some of the spectators had risen from their places, and departed altogether; some merely exchanged their seats for others a little further off; some were delighted with the occurrence, and talked and laughed over it for a long time. In a word, the incident closed as such incidents do, and the band began to play again. The prince walked away after the Epanchin party. Had he thought of looking round to the left after he had been pushed so unceremoniously into the chair, he would have observed Aglaya standing some twenty yards away. She had stayed to watch the scandalous scene in spite of her mother’s and sisters’ anxious cries to her to come away. Prince S. ran up to her and persuaded her, at last, to come home with them. Lizabetha Prokofievna saw that she returned in such a state of agitation that it was doubtful whether she had even heard their calls. But only a couple of minutes later, when they had reached the park, Aglaya suddenly remarked, in her usual calm, indifferent voice:
Он кивнул головой и отошел. Полиция подоспела ровно пять секунд спустя после того, как скрылись последние действующие лица. Впрочем, скандал продолжался никак не долее двух минут. Кое-кто из публики встали со стульев и ушли, другие только пересели с одних мест на другие; третьи были очень рады скандалу; четвертые сильно заговорили и заинтересовались. Одним словом, дело кончилось по обыкновению. Оркестр заиграл снова. Князь пошел вслед за Епанчиными. Если б он догадался или успел взглянуть налево, когда сидел на стуле, после того как его оттолкнули, то увидел бы Аглаю, шагах в двадцати от него, остановившуюся глядеть на скандальную сцену и не слушавшую призывов матери и сестер, отошедших уже далее. Князь Щ., подбежав к ней, уговорил ее наконец поскорее уйти. Лизавета Прокофьевна запомнила, что Аглая воротилась к ним в таком волнении, что вряд ли и слышала их призывы. Но ровно через две минуты, когда только вошли в парк, Аглая проговорила своим обыкновенным равнодушным и капризным голосом:
“I wanted to see how the farce would end.”
— Мне хотелось посмотреть, чем кончится комедия