She laughed, but she was rather angry too.
Она смеялась, но она и негодовала.
“He’s asleep! You were asleep,” she said, with contemptuous surprise.
— Спит! Вы спали! — вскричала она с презрительным удивлением.
“Is it really you?” muttered the prince, not quite himself as yet, and recognizing her with a start of amazement. “Oh yes, of course,” he added, “this is our rendezvous. I fell asleep here.”
— Это вы! — пробормотал князь, еще не совсем опомнившись и с удивлением узнавая ее. — Ах, да! Это свидание... я здесь спал.
“Did no one awake me besides yourself? Was there no one else here? I thought there was another woman.”
— Меня никто не будил, кроме вас? Никого здесь, кроме вас, не было? Я думал, здесь была... другая женщина...
“There was another woman here?”
— Здесь была другая женщина?!
At last he was wide awake.
Наконец он совсем очнулся.
“It was a dream, of course,” he said, musingly. “Strange that I should have a dream like that at such a moment. Sit down—”
— Это был только сон, — задумчиво проговорил он, — странно, что в этакую минуту такой сон... Садитесь.
He took her hand and seated her on the bench; then sat down beside her and reflected. Aglaya did not begin the conversation, but contented herself with watching her companion intently. He looked back at her, but at times it was clear that he did not see her and was not thinking of her. Aglaya began to flush up.
Он взял ее за руку и посадил на скамейку; сел подле нее и задумался. Аглая не начинала разговора, а только пристально оглядывала своего собеседника. Он тоже взглядывал на нее, но иногда так, как будто совсем не видя ее пред собой. Она начала краснеть.
“Oh yes!” cried the prince, starting. “Hippolyte’s suicide—”
— Ах, да! — вздрогнул князь, — Ипполит застрелился!
“What? At your house?” she asked, but without much surprise. “He was alive yesterday evening, wasn’t he? How could you sleep here after that?” she cried, growing suddenly animated.
— Когда? У вас? — спросила она, но без большого удивления. — Ведь вчера вечером он был, кажется, еще жив? Как же вы могли тут спать после всего этого? — вскричала она, внезапно оживляясь.
“Oh, but he didn’t kill himself; the pistol didn’t go off.” Aglaya insisted on hearing the whole story. She hurried the prince along, but interrupted him with all sorts of questions, nearly all of which were irrelevant. Among other things, she seemed greatly interested in every word that Evgenie Pavlovitch had said, and made the prince repeat that part of the story over and over again.
— Да ведь он не умер, пистолет не выстрелил. По настоянию Аглаи князь должен был рассказать тотчас же, и даже в большой подробности, всю историю прошлой ночи. Она торопила его в рассказе поминутно, но сама перебивала беспрерывными вопросами, и почти всё посторонними. Между прочим, она с большим любопытством выслушала о том, что говорил Евгений Павлович, и несколько раз даже переспросила.
“Well, that’ll do; we must be quick,” she concluded, after hearing all. “We have only an hour here, till eight; I must be home by then without fail, so that they may not find out that I came and sat here with you; but I’ve come on business. I have a great deal to say to you. But you have bowled me over considerably with your news. As to Hippolyte, I think his pistol was bound not to go off; it was more consistent with the whole affair. Are you sure he really wished to blow his brains out, and that there was no humbug about the matter?”
— Ну, довольно, надо торопиться, — заключила она, выслушав всё, — всего нам только час здесь быть, до восьми часов, потому что в восемь часов мне надо непременно быть дома, чтобы не узнали, что я здесь сидела, а я за делом пришла; мне много нужно вам сообщить. Только вы меня совсем теперь сбили. Об Ипполите я думаю, что пистолет у него так и должен был не выстрелить, это к нему больше идет. Но вы уверены, что он непременно хотел застрелиться и что тут не было обману?
“No humbug at all.”
— Никакого обману.
“Very likely. So he wrote that you were to bring me a copy of his confession, did he? Why didn’t you bring it?”
— Это и вероятнее. Он так и написал, чтобы вы мне принесли его исповедь? Зачем же вы не принесли?
“Why, he didn’t die! I’ll ask him for it, if you like.”
— Да ведь он не умер. Я у него спрошу.
“Bring it by all means; you needn’t ask him. He will be delighted, you may be sure; for, in all probability, he shot at himself simply in order that I might read his confession. Don’t laugh at what I say, please, Lef Nicolaievitch, because it may very well be the case.”
— Непременно принесите, и нечего спрашивать. Ему, наверно, это будет очень приятно, потому что он, может быть, с тою целью и стрелял в себя, чтоб я исповедь потом прочла. Пожалуйста, прошу вас не смеяться над моими словами, Лев Николаич, потому что это очень может так быть.
“I’m not laughing. I am convinced, myself, that that may have been partly the reason.”
— Я не смеюсь, потому что и сам уверен, что отчасти это очень может так быть.
“You are convinced? You don’t really mean to say you think that honestly?” asked Aglaya, extremely surprised.
— Уверены? Неужели вы тоже так думаете? — вдруг ужасно удивилась Аглая.
She put her questions very quickly and talked fast, every now and then forgetting what she had begun to say, and not finishing her sentence. She seemed to be impatient to warn the prince about something or other. She was in a state of unusual excitement, and though she put on a brave and even defiant air, she seemed to be rather alarmed. She was dressed very simply, but this suited her well. She continually trembled and blushed, and she sat on the very edge of the seat. The fact that the prince confirmed her idea, about Hippolyte shooting himself that she might read his confession, surprised her greatly.
Она спрашивала быстро, говорила скоро, но как будто иногда сбивалась и часто не договаривала; поминутно торопилась о чем-то предупреждать; вообще она была в необыкновенной тревоге и хоть смотрела очень храбро и с каким-то вызовом, но, может быть, немного и трусила. На ней было самое буднишнее, простое платье, которое очень к ней шло. Она часто вздрагивала, краснела и сидела на краю скамейки. Подтверждение князя, что Ипполит застрелился для того, чтобы она прочла его исповедь, очень ее удивило.
“Of course,” added the prince, “he wished us all to applaud his conduct—besides yourself.”
— Конечно, — объяснил князь, — ему хотелось, чтобы, кроме вас, и мы все его похвалили...
“How do you mean—applaud?”
— Как это похвалили?
“Well—how am I to explain? He was very anxious that we should all come around him, and say we were so sorry for him, and that we loved him very much, and all that; and that we hoped he wouldn’t kill himself, but remain alive. Very likely he thought more of you than the rest of us, because he mentioned you at such a moment, though perhaps he did not know himself that he had you in his mind’s eye.”
— То есть это... как вам сказать? Это очень трудно сказать. Только ему, наверно, хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться в живых. Очень может быть, что он вас имел всех больше в виду, потому что в такую минуту о вас упомянул... хоть, пожалуй, и сам не знал, что имеет вас в виду.
“I don’t understand you. How could he have me in view, and not be aware of it himself? And yet, I don’t know—perhaps I do. Do you know I have intended to poison myself at least thirty times—ever since I was thirteen or so—and to write to my parents before I did it? I used to think how nice it would be to lie in my coffin, and have them all weeping over me and saying it was all their fault for being so cruel, and all that—what are you smiling at?” she added, knitting her brow. “What do you think of when you go mooning about alone? I suppose you imagine yourself a field-marshal, and think you have conquered Napoleon?”
— Этого уж я не понимаю совсем: имел в виду и не знал, что имел в виду. А впрочем, я, кажется, понимаю: знаете ли, что я сама раз тридцать, еще даже когда тринадцатилетнею девочкой была, думала отравиться, и всё это написать в письме к родителям, и тоже думала, как я буду в гробу лежать и все будут надо мною плакать, а себя обвинять, что были со мной такие жестокие... Чего вы опять улыбаетесь, — быстро прибавила она, нахмуривая брови, — вы-то об чем еще думаете про себя, когда один мечтаете? Может, фельдмаршалом себя воображаете и что Наполеона разбили?
“Well, I really have thought something of the sort now and then, especially when just dozing off,” laughed the prince. “Only it is the Austrians whom I conquer—not Napoleon.”
— Ну вот честное слово, я об этом думаю, особенно когда засыпаю, — засмеялся князь, — только я не Наполеона, а всё австрийцев разбиваю.
“I don’t wish to joke with you, Lef Nicolaievitch. I shall see Hippolyte myself. Tell him so. As for you, I think you are behaving very badly, because it is not right to judge a man’s soul as you are judging Hippolyte’s. You have no gentleness, but only justice—so you are unjust.”
— Я вовсе не желаю с вами шутить, Лев Николаич. С Ипполитом я увижусь сама; прошу вас предупредить его. А с вашей стороны я нахожу, что всё это очень дурно, потому что очень грубо так смотреть и судить душу человека, как вы судите Ипполита. У вас нежности нет: одна правда, стало быть, — несправедливо.
The prince reflected.
Князь задумался.
“I think you are unfair towards me,” he said. “There is nothing wrong in the thoughts I ascribe to Hippolyte; they are only natural. But of course I don’t know for certain what he thought. Perhaps he thought nothing, but simply longed to see human faces once more, and to hear human praise and feel human affection. Who knows? Only it all came out wrong, somehow. Some people have luck, and everything comes out right with them; others have none, and never a thing turns out fortunately.”
— Мне кажется, вы ко мне несправедливы, — сказал он, — ведь я ничего не нахожу дурного в том, что он так думал, потому что все склонны так думать; к тому же; может быть, он и не думал совсем, а только этого хотел... ему хотелось в последний раз с людьми встретиться, их уважение и любовь заслужить; это ведь очень хорошие чувства, только как-то всё тут не так вышло; тут болезнь и еще что-то! Притом же у одних всё всегда хорошо выходит, а у других ни на что не похоже...
“I suppose you have felt that in your own case,” said Aglaya.
— Это, верно, вы о себе прибавили? — заметила Аглая.
“Yes, I have,” replied the prince, quite unsuspicious of any irony in the remark.
— Да, о себе, — ответил князь, не замечая никакого злорадства в вопросе.
“H’m—well, at all events, I shouldn’t have fallen asleep here, in your place. It wasn’t nice of you, that. I suppose you fall asleep wherever you sit down?”
— Только все-таки я бы никак не заснула на вашем месте; стало быть, вы, куда ни приткнетесь, так уж и спите; это очень нехорошо с вашей стороны.
“But I didn’t sleep a wink all night. I walked and walked about, and went to where the music was—”
— Да ведь я всю ночь не спал, а потом ходил, ходил, был на музыке...
“What music?”
— На какой музыке?
“Where they played last night. Then I found this bench and sat down, and thought and thought—and at last I fell fast asleep.”
— Там, где играли вчера, а потом пришел сюда, сел, думал-думал и заснул.
“Oh, is that it? That makes a difference, perhaps. What did you go to the bandstand for?”
— А, так вот как? Это изменяет в вашу пользу... А зачем вы на музыку ходили?
“I don’t know; I—”
— Не знаю, так...
“Very well—afterwards. You are always interrupting me. What woman was it you were dreaming about?”
— Хорошо, хорошо, потом; вы всё меня перебиваете, и что мне за дело, что вы ходили на музыку? О какой это женщине вам приснилось?
“It was—about—you saw her—”
— Это... об... вы ее видели...
“Quite so; I understand. I understand quite well. You are very—Well, how did she appear to you? What did she look like? No, I don’t want to know anything about her,” said Aglaya, angrily; “don’t interrupt me—”
— Понимаю, очень понимаю. Вы очень ее... Как она вам приснилась, в каком виде? А впрочем, я и знать ничего не хочу, — отрезала она вдруг с досадой. — Не перебивайте меня...
She paused a moment as though getting breath, or trying to master her feeling of annoyance.
Она переждала немного, как бы собираясь с духом или стараясь разогнать досаду.
“Look here; this is what I called you here for. I wish to make you a—to ask you to be my friend. What do you stare at me like that for?” she added, almost angrily.
— Вот в чем всё дело, для чего я вас позвала: я хочу сделать вам предложение быть моим другом. Что вы так вдруг на меня уставились? — прибавила она почти с гневом.
The prince certainly had darted a rather piercing look at her, and now observed that she had begun to blush violently. At such moments, the more Aglaya blushed, the angrier she grew with herself; and this was clearly expressed in her eyes, which flashed like fire. As a rule, she vented her wrath on her unfortunate companion, be it who it might. She was very conscious of her own shyness, and was not nearly so talkative as her sisters for this reason—in fact, at times she was much too quiet. When, therefore, she was bound to talk, especially at such delicate moments as this, she invariably did so with an air of haughty defiance. She always knew beforehand when she was going to blush, long before the blush came.
Князь действительно очень вглядывался в нее в эту минуту, заметив, что она опять начала ужасно краснеть. В таких случаях, чем более она краснела, тем более, казалось, и сердилась на себя за это, что видимо выражалось в ее сверкавших глазах; обыкновенно минуту спустя она уже переносила свой гнев на того, с кем говорила, был или не был тот виноват, и начинала с ним ссориться. Зная и чувствуя свою дикость и стыдливость, она обыкновенно входила в разговор мало и была молчаливее других сестер, иногда даже уж слишком молчалива. Когда же, особенно в таких щекотливых случаях, непременно надо было заговорить, то начинала разговор с необыкновенным высокомерием и как будто с каким-то вызовом. Она всегда предчувствовала наперед, когда начинала или хотела начать краснеть.
“Perhaps you do not wish to accept my proposition?” she asked, gazing haughtily at the prince.
— Вы, может быть, не хотите принять предложение, — высокомерно поглядела она на князя.
“Oh yes, I do; but it is so unnecessary. I mean, I did not think you need make such a proposition,” said the prince, looking confused.
— О нет, хочу, только это совсем не нужно... то есть я никак не думал, что надо делать такое предложение, — сконфузился князь.
“What did you suppose, then? Why did you think I invited you out here? I suppose you think me a ‘little fool,’ as they all call me at home?”
— А что же вы думали? Для чего же бы я сюда вас позвала? Что у вас на уме? Впрочем, вы, может, считаете меня маленькою дурой, как все меня дома считают?
“I didn’t know they called you a fool. I certainly don’t think you one.” “You don’t think me one! Oh, dear me!—that’s very clever of you; you put it so neatly, too.”
— Я не знал, что вас считают дурой, я... я не считаю. — Не считаете? Очень умно с вашей стороны. Особенно умно высказано.
“In my opinion, you are far from a fool sometimes—in fact, you are very intelligent. You said a very clever thing just now about my being unjust because I had only justice. I shall remember that, and think about it.”
— По-моему, вы даже, может быть, и очень умны иногда, — продолжал князь, — вы давеча вдруг сказали одно слово очень умное. Вы сказали про мое сомнение об Ипполите: «Тут одна только правда, а стало быть, и несправедливо». Это я запомню и обдумаю.
Aglaya blushed with pleasure. All these changes in her expression came about so naturally and so rapidly—they delighted the prince; he watched her, and laughed.
Аглая вдруг вспыхнула от удовольствия. Все эти перемены происходили в ней чрезвычайно откровенно и с необыкновенною быстротой. Князь тоже обрадовался и даже рассмеялся от радости, смотря на нее.
“Listen,” she began again; “I have long waited to tell you all this, ever since the time when you sent me that letter—even before that. Half of what I have to say you heard yesterday. I consider you the most honest and upright of men—more honest and upright than any other man; and if anybody says that your mind is—is sometimes affected, you know—it is unfair. I always say so and uphold it, because even if your surface mind be a little affected (of course you will not feel angry with me for talking so—I am speaking from a higher point of view) yet your real mind is far better than all theirs put together. Such a mind as they have never even dreamed of; because really, there are two minds—the kind that matters, and the kind that doesn’t matter. Isn’t it so?”
— Слушайте же, — начала она опять, — я долго ждала вас, чтобы вам всё это рассказать, с тех самых пор ждала, как вы мне то письмо оттуда написали, и даже раньше... Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю за самого честного и за самого правдивого человека, всех честнее и правдивее, и если говорят про вас, что у вас ум... то есть что вы больны иногда умом, то это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю), то зато главный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже, какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и неглавный. Так? Ведь так?
“May be! may be so!” said the prince, faintly; his heart was beating painfully.
— Может быть, и так, — едва проговорил князь; у него ужасно дрожало и стукало сердце.
“I knew you would not misunderstand me,” she said, triumphantly. “Prince S. and Evgenie Pavlovitch and Alexandra don’t understand anything about these two kinds of mind, but, just fancy, mamma does!”
— Я так и знала, что вы поймете, — с важностью продолжала она. — Князь Щ. и Евгений Павлыч ничего в этих двух умах не понимают, Александра тоже, а представьте себе: maman поняла.
“You are very like Lizabetha Prokofievna.”
— Вы очень похожи на Лизавету Прокофьевну.
“What! surely not?” said Aglaya.
— Как это? Неужели? — удивилась Аглая.
“Yes, you are, indeed.”
— Ей-богу, так.
“Thank you; I am glad to be like mamma,” she said, thoughtfully. “You respect her very much, don’t you?” she added, quite unconscious of the naiveness of the question.
— Я благодарю вас, — сказала она подумав, — я очень рада, что похожа на maman. Вы, стало быть, очень ее уважаете? — прибавила она, совсем не замечая наивности вопроса.
“Very much; and I am so glad that you have realized the fact.”
— Очень, очень, и я рад, что вы это так прямо поняли.
“I am very glad, too, because she is often laughed at by people. But listen to the chief point. I have long thought over the matter, and at last I have chosen you. I don’t wish people to laugh at me; I don’t wish people to think me a ‘little fool.’ I don’t want to be chaffed. I felt all this of a sudden, and I refused Evgenie Pavlovitch flatly, because I am not going to be forever thrown at people’s heads to be married. I want—I want—well, I’ll tell you, I wish to run away from home, and I have chosen you to help me.”
— И я рада, потому что я заметила, как над ней иногда... смеются. Но слушайте главное: я долго думала и наконец вас выбрала. Я не хочу, чтобы надо мной дома смеялись, я не хочу, чтобы меня считали за маленькую дуру; я не хочу, чтобы меня дразнили... Я это всё сразу поняла и наотрез отказала Евгению Павлычу, потому что я не хочу, чтобы меня беспрерывно выдавали замуж! Я хочу... я хочу... ну, я хочу бежать из дому, а вас выбрала, чтобы вы мне способствовали.
“Run away from home?” cried the prince.
— Бежать из дому! — вскричал князь.
“Yes—yes—yes! Run away from home!” she repeated, in a transport of rage. “I won’t, I won’t be made to blush every minute by them all! I don’t want to blush before Prince S. or Evgenie Pavlovitch, or anyone, and therefore I have chosen you. I shall tell you everything, everything, even the most important things of all, whenever I like, and you are to hide nothing from me on your side. I want to speak to at least one person, as I would to myself. They have suddenly begun to say that I am waiting for you, and in love with you. They began this before you arrived here, and so I didn’t show them the letter, and now they all say it, every one of them. I want to be brave, and be afraid of nobody. I don’t want to go to their balls and things—I want to do good. I have long desired to run away, for I have been kept shut up for twenty years, and they are always trying to marry me off. I wanted to run away when I was fourteen years old—I was a little fool then, I know—but now I have worked it all out, and I have waited for you to tell me about foreign countries. I have never seen a single Gothic cathedral. I must go to Rome; I must see all the museums; I must study in Paris. All this last year I have been preparing and reading forbidden books. Alexandra and Adelaida are allowed to read anything they like, but I mayn’t. I don’t want to quarrel with my sisters, but I told my parents long ago that I wish to change my social position. I have decided to take up teaching, and I count on you because you said you loved children. Can we go in for education together—if not at once, then afterwards? We could do good together. I won’t be a general’s daughter any more! Tell me, are you a very learned man?”
— Да, да, да, бежать из дому! — вскричала она вдруг, воспламеняясь необыкновенным гневом. — Я не хочу, не хочу, чтобы там вечно заставляли меня краснеть. Я не хочу краснеть ни пред ними, ни пред князем Щ., ни пред Евгением Павлычем, ни перед кем, а потому и выбрала вас. С вами я хочу всё, всё говорить, даже про самое главное, когда захочу; с своей стороны, и вы не должны ничего скрывать от меня. Я хочу хоть с одним человеком обо всем говорить, как с собой. Они вдруг стали говорить, что я вас жду и что я вас люблю. Это еще до вашего приезда было, а я им письма не показывала; а теперь уж все говорят. Я хочу быть смелою и ничего не бояться. Я не хочу по их балам ездить, я хочу пользу приносить. Я уж давно хотела уйти. Я двадцать лет как у них закупорена, и всё меня замуж выдают. Я еще четырнадцати лет думала бежать, хоть и дура была. Теперь я уже всё рассчитала и вас ждала, чтобы всё расспросить об загранице. Я ни одного собора готического не видала, я хочу в Риме быть, я хочу все кабинеты ученые осмотреть, я хочу в Париже учиться; я весь последний год готовилась и училась и очень много книг прочла; я все запрещенные книги прочла. Александра и Аделаида все книги читают, им можно, а мне не все дают, за мной надзор. Я с сестрами не хочу ссориться, но матери и отцу я давно уже объявила, что хочу совершенно изменить мое социальное положение. Я положила заняться воспитанием, и я на вас рассчитывала, потому что вы говорили, что любите детей. Можем мы вместе заняться воспитанием, хоть не сейчас, так в будущем? Мы вместе будем пользу приносить; я не хочу быть генеральскою дочкою... Скажите, вы очень ученый человек?
“Oh no; not at all.”
— О, совсем нет.
“Oh-h-h! I’m sorry for that. I thought you were. I wonder why I always thought so—but at all events you’ll help me, won’t you? Because I’ve chosen you, you know.”
— Это жаль, а я думала... как же я это думала? Вы все-таки меня будете руководить, потому что я вас выбрала.
“Aglaya Ivanovna, it’s absurd.”
— Это нелепо, Аглая Ивановна.
“But I will, I will run away!” she cried—and her eyes flashed again with anger—“and if you don’t agree I shall go and marry Gavrila Ardalionovitch! I won’t be considered a horrible girl, and accused of goodness knows what.”
— Я хочу, я хочу бежать из дому! — вскричала она, и опять глаза ее засверкали. — Если вы не согласитесь, так я выйду замуж за Гаврилу Ардалионовича. Я не хочу, чтобы меня дома мерзкою женщиной почитали и обвиняли бог знает в чем.
“Are you out of your mind?” cried the prince, almost starting from his seat. “What do they accuse you of? Who accuses you?”
— В уме ли вы? — чуть не вскочил князь с места. — В чем вас обвиняют, кто вас обвиняет?
“At home, everybody, mother, my sisters, Prince S., even that detestable Colia! If they don’t say it, they think it. I told them all so to their faces. I told mother and father and everybody. Mamma was ill all the day after it, and next day father and Alexandra told me that I didn’t understand what nonsense I was talking. I informed them that they little knew me—I was not a small child—I understood every word in the language—that I had read a couple of Paul de Kok’s novels two years since on purpose, so as to know all about everything. No sooner did mamma hear me say this than she nearly fainted!”
— Дома, все, мать, сестры, отец, князь Щ., даже мерзкий ваш Коля! Если прямо не говорят, то так думают. Я им всем в глаза это высказала, и матери, и отцу. Maman была больна целый день; а на другой день Александра и папаша сказали мне, что я сама не понимаю, что вру и какие слова говорю. А я им тут прямо отрезала, что я уже всё понимаю, все слова, что я уже не маленькая, что я еще два года назад нарочно два романа Поль де Кока прочла, чтобы про всё узнать. Maman, как услышала, чуть в обморок не упала.
A strange thought passed through the prince’s brain; he gazed intently at Aglaya and smiled.
У князя мелькнула вдруг странная мысль. Он посмотрел пристально на Аглаю и улыбнулся.
He could not believe that this was the same haughty young girl who had once so proudly shown him Gania’s letter. He could not understand how that proud and austere beauty could show herself to be such an utter child—a child who probably did not even now understand some words.
Ему даже не верилось, что пред ним сидит та самая высокомерная девушка, которая так гордо и заносчиво прочитала ему когда-то письмо Гаврилы Ардалионовича. Он понять не мог, как в такой заносчивой, суровой красавице мог оказаться такой ребенок, может быть действительно даже и теперь не понимающий всех слов ребенок.
“Have you always lived at home, Aglaya Ivanovna?” he asked. “I mean, have you never been to school, or college, or anything?”
— Вы всё дома жили, Аглая Ивановна? — спросил он, — я хочу сказать, вы никуда не ходили, в школу какую-нибудь, не учились в институте?
“No—never—nowhere! I’ve been at home all my life, corked up in a bottle; and they expect me to be married straight out of it. What are you laughing at again? I observe that you, too, have taken to laughing at me, and range yourself on their side against me,” she added, frowning angrily. “Don’t irritate me—I’m bad enough without that—I don’t know what I am doing sometimes. I am persuaded that you came here today in the full belief that I am in love with you, and that I arranged this meeting because of that,” she cried, with annoyance.
— Никогда и никуда не ходила; всё дома сидела, закупоренная как в бутылке, и из бутылки прямо замуж пойду; что вы опять усмехаетесь? Я замечаю, что вы тоже, кажется, надо мной смеетесь и их сторону держите, — прибавила она, грозно нахмурившись, — не сердите меня, я и без того не знаю, что со мной делается... я убеждена, что вы пришли сюда в полной уверенности, что я в вас влюблена и позвала вас на свидание, — отрезала она раздражительно.
“I admit I was afraid that that was the case, yesterday,” blundered the prince (he was rather confused), “but today I am quite convinced that—”
— Я действительно вчера боялся этого, — простодушно проболтался князь (он был очень смущен), — но сегодня я убежден, что вы...
“How?” cried Aglaya—and her lower lip trembled violently. “You were afraid that I—you dared to think that I—good gracious! you suspected, perhaps, that I sent for you to come here in order to catch you in a trap, so that they should find us here together, and make you marry me—”
— Как! — вскричала Аглая, и нижняя губка ее вдруг задрожала, — вы боялись, что я... вы смели думать, что я... Господи! Вы подозревали, пожалуй, что я позвала вас сюда с тем, чтобы вас в сети завлечь и потом чтобы нас тут застали и принудили вас на мне жениться...
“Aglaya Ivanovna, aren’t you ashamed of saying such a thing? How could such a horrible idea enter your sweet, innocent heart? I am certain you don’t believe a word of what you say, and probably you don’t even know what you are talking about.”
— Аглая Ивановна! как вам не совестно? Как могла такая грязная мысль зародиться в вашем чистом, невинном сердце? Бьюсь об заклад, что вы сами ни одному вашему слову не верите и... сами не знаете, что говорите!
Aglaya sat with her eyes on the ground; she seemed to have alarmed even herself by what she had said.
Аглая сидела, упорно потупившись, точно сама испугавшись того, что сказала.
“No, I’m not; I’m not a bit ashamed!” she murmured. “And how do you know my heart is innocent? And how dared you send me a love-letter that time?”
— Совсем мне не стыдно, — пробормотала она, — почему вы знаете, что у меня сердце невинное? Как смели вы тогда мне любовное письмо прислать?
“Love-letter? My letter a love-letter? That letter was the most respectful of letters; it went straight from my heart, at what was perhaps the most painful moment of my life! I thought of you at the time as a kind of light. I—”
— Любовное письмо? Мое письмо — любовное! Это письмо самое почтительное, это письмо из сердца моего вылилось в самую тяжелую минуту моей жизни! Я вспомнил тогда о вас как о каком-то свете... я...
“Well, very well, very well!” she said, but quite in a different tone. She was remorseful now, and bent forward to touch his shoulder, though still trying not to look him in the face, as if the more persuasively to beg him not to be angry with her. “Very well,” she continued, looking thoroughly ashamed of herself, “I feel that I said a very foolish thing. I only did it just to try you. Take it as unsaid, and if I offended you, forgive me. Don’t look straight at me like that, please; turn your head away. You called it a ‘horrible idea’; I only said it to shock you. Very often I am myself afraid of saying what I intend to say, and out it comes all the same. You have just told me that you wrote that letter at the most painful moment of your life. I know what moment that was!” she added softly, looking at the ground again.
— Ну, хорошо, хорошо, — перебила вдруг она, но совершенно не тем уже тоном, а в совершенном раскаянии и чуть ли не в испуге, даже наклонилась к нему, стараясь всё еще не глядеть на него прямо, хотела было тронуть его за плечо, чтоб еще убедительнее попросить не сердиться, — хорошо, — прибавила она, ужасно застыдившись, — я чувствую, что я очень глупое выражение употребила. Это я так... чтобы вас испытать. Примите, как будто и не было говорено. Если же я вас обидела, то простите. Не смотрите на меня, пожалуйста, прямо, отвернитесь. Вы сказали, что это очень грязная мысль: я нарочно сказала, чтобы вас уколоть. Иногда я сама боюсь того, что мне хочется сказать, да вдруг и скажу. Вы сказали сейчас, что написали это письмо в самую тяжелую минуту вашей жизни... Я знаю, в какую это минуту, — тихо проговорила она, опять смотря в землю.
“Oh, if you could know all!”
— О, если бы вы могли всё знать!
“I do know all!” she cried, with another burst of indignation. “You were living in the same house as that horrible woman with whom you ran away.” She did not blush as she said this; on the contrary, she grew pale, and started from her seat, apparently oblivious of what she did, and immediately sat down again. Her lip continued to tremble for a long time. There was silence for a moment. The prince was taken aback by the suddenness of this last reply, and did not know to what he should attribute it.
— Я всё знаю! — вскричала она с новым волнением. — Вы жили тогда в одних комнатах, целый месяц, с этою мерзкою женщиной, с которою вы убежали... Она уже не покраснела, а побледнела, выговаривая это, и вдруг встала с места, точно забывшись, но тотчас же, опомнившись, села; губка ее долго еще продолжала вздрагивать. Молчание продолжалось с минуту. Князь был ужасно поражен внезапностью выходки и не знал, чему приписать ее.
“I don’t love you a bit!” she said suddenly, just as though the words had exploded from her mouth. The prince did not answer, and there was silence again. “I love Gavrila Ardalionovitch,” she said, quickly; but hardly audibly, and with her head bent lower than ever.
— Я вас совсем не люблю, — вдруг сказала она, точно отрезала. Князь не ответил; опять помолчали с минуту. — Я люблю Гаврилу Ардалионовича... — проговорила она скороговоркой, но чуть слышно и еще больше наклонив голову.
“That is not true,” said the prince, in an equally low voice.
— Это неправда, — проговорил князь тоже почти шепотом.
“What! I tell stories, do I? It is true! I gave him my promise a couple of days ago on this very seat.”
— Стало быть, я лгу? Это правда; я дала ему слово, третьего дня, на этой самой скамейке.
The prince was startled, and reflected for a moment.
Князь испугался и на мгновение задумался.
“It is not true,” he repeated, decidedly; “you have just invented it!”
— Это неправда, — повторил он решительно, — вы всё это выдумали.
“You are wonderfully polite. You know he is greatly improved. He loves me better than his life. He let his hand burn before my very eyes in order to prove to me that he loved me better than his life!”
— Удивительно вежливо. Знайте, что он исправился; он любит меня более своей жизни. Он предо мной сжег свою руку, чтобы только доказать, что любит меня более своей жизни.
“He burned his hand!”
— Сжег свою руку?
“Yes, believe it or not! It’s all the same to me!”
— Да, свою руку. Верьте не верьте — мне всё равно.
The prince sat silent once more. Aglaya did not seem to be joking; she was too angry for that.
Князь опять замолчал. В словах Аглаи не было шутки; она сердилась.
“What! he brought a candle with him to this place? That is, if the episode happened here; otherwise I can’t.”
— Что ж, он приносил сюда с собой свечку, если это здесь происходило? Иначе я не придумаю...
“Yes, a candle! What’s there improbable about that?”
— Да... свечку. Что же тут невероятного?
“A whole one, and in a candlestick?”
— Целую или в подсвечнике?
“Yes—no—half a candle—an end, you know—no, it was a whole candle; it’s all the same. Be quiet, can’t you! He brought a box of matches too, if you like, and then lighted the candle and held his finger in it for half an hour and more!—There! Can’t that be?”
— Ну да... нет... половину свечки... огарок... целую свечку, — всё равно, отстаньте!.. И спички, если хотите, принес. Зажег свечку и целые полчаса держал палец на свечке; разве это не может быть?
“I saw him yesterday, and his fingers were all right!”
— Я видел его вчера; у него здоровые пальцы.
Aglaya suddenly burst out laughing, as simply as a child.
Аглая вдруг прыснула со смеху, совсем как ребенок.
“Do you know why I have just told you these lies?” She appealed to the prince, of a sudden, with the most childlike candour, and with the laugh still trembling on her lips. “Because when one tells a lie, if one insists on something unusual and eccentric—something too ‘out of the way’ for anything, you know—the more impossible the thing is, the more plausible does the lie sound. I’ve noticed this. But I managed it badly; I didn’t know how to work it.” She suddenly frowned again at this point as though at some sudden unpleasant recollection.
— Знаете, для чего я сейчас солгала? — вдруг обернулась она к князю с самою детскою доверчивостью и еще со смехом, дрожавшим на ее губах. — Потому что когда лжешь, то если ловко вставишь что-нибудь не совсем обыкновенное, что-нибудь эксцентрическое, ну, знаете, что-нибудь, что уж слишком редко или даже совсем не бывает, то ложь становится гораздо вероятнее. Это я заметила. У меня только дурно вышло, потому что я не сумела... Вдруг она опять нахмурилась, как бы опомнившись.
“If”—she began, looking seriously and even sadly at him—“if when I read you all that about the ‘poor knight,’ I wished to-to praise you for one thing—I also wished to show you that I knew all—and did not approve of your conduct.”
— Если я тогда, — обратилась она к князю, серьезно и даже грустно смотря на него, — если я тогда и прочла вам про «бедного рыцаря», то этим хоть и хотела... похвалить вас за одно, но тут же хотела и заклеймить вас за поведение ваше и показать вам, что я всё знаю...
“You are very unfair to me, and to that unfortunate woman of whom you spoke just now in such dreadful terms, Aglaya.”
— Вы очень несправедливы ко мне... к той несчастной, о которой вы сейчас так ужасно выразились, Аглая.
“Because I know all, all—and that is why I speak so. I know very well how you—half a year since—offered her your hand before everybody. Don’t interrupt me. You see, I am merely stating facts without any comment upon them. After that she ran away with Rogojin. Then you lived with her at some village or town, and she ran away from you.” (Aglaya blushed dreadfully.) “Then she returned to Rogojin again, who loves her like a madman. Then you—like a wise man as you are—came back here after her as soon as ever you heard that she had returned to Petersburg. Yesterday evening you sprang forward to protect her, and just now you dreamed about her. You see, I know all. You did come back here for her, for her—now didn’t you?”
— Потому что я всё знаю, всё, потому так и выразилась! Я знаю, как вы, полгода назад, при всех предложили ей вашу руку. Не перебивайте, вы видите, я говорю без комментариев. После этого она бежала с Рогожиным; потом вы жили с ней в деревне какой-то или в городе, и она от вас ушла к кому-то. (Аглая ужасно покраснела). Потом она опять воротилась к Рогожину, который любит ее как... как сумасшедший. Потом вы, тоже очень умный человек, прискакали теперь за ней сюда, тотчас же как узнали, что она в Петербург воротилась. Вчера вечером вы бросились ее защищать, а сейчас во сне ее видели... Видите, что я всё знаю; ведь вы для нее, для нее сюда приехали?
“Yes—for her!” said the prince softly and sadly, and bending his head down, quite unconscious of the fact that Aglaya was gazing at him with eyes which burned like live coals. “I came to find out something—I don’t believe in her future happiness as Rogojin’s wife, although—in a word, I did not know how to help her or what to do for her—but I came, on the chance.”
— Да, для нее, — тихо ответил князь, грустно и задумчиво склонив голову и не подозревая, каким сверкающим взглядом глянула на него Аглая, — для нее, чтобы только узнать... Я не верю в ее счастье с Рогожиным, хотя... одним словом, я не знаю, что бы я мог тут для нее сделать и чем помочь, но я приехал.
He glanced at Aglaya, who was listening with a look of hatred on her face.
Он вздрогнул и поглядел на Аглаю; та с ненавистью слушала его.
“If you came without knowing why, I suppose you love her very much indeed!” she said at last.
— Если приехали не зная зачем, стало быть, уж очень любите, — проговорила она наконец.
“No,” said the prince, “no, I do not love her. Oh! if you only knew with what horror I recall the time I spent with her!”
— Нет, — ответил князь, — нет, не люблю. О, если бы вы знали, с каким ужасом вспоминаю я то время, которое провел с нею!
A shudder seemed to sweep over his whole body at the recollection.
Даже содрогание прошло по его телу при этих словах.
“Tell me about it,” said Aglaya.
— Говорите всё, — сказала Аглая.
“There is nothing which you might not hear. Why I should wish to tell you, and only you, this experience of mine, I really cannot say; perhaps it really is because I love you very much. This unhappy woman is persuaded that she is the most hopeless, fallen creature in the world. Oh, do not condemn her! Do not cast stones at her! She has suffered too much already in the consciousness of her own undeserved shame. “And she is not guilty—oh God!—Every moment she bemoans and bewails herself, and cries out that she does not admit any guilt, that she is the victim of circumstances—the victim of a wicked libertine. “But whatever she may say, remember that she does not believe it herself,—remember that she will believe nothing but that she is a guilty creature. “When I tried to rid her soul of this gloomy fallacy, she suffered so terribly that my heart will never be quite at peace so long as I can remember that dreadful time!—Do you know why she left me? Simply to prove to me what is not true—that she is base. But the worst of it is, she did not realize herself that that was all she wanted to prove by her departure! She went away in response to some inner prompting to do something disgraceful, in order that she might say to herself—‘There—you’ve done a new act of shame—you degraded creature!’ “Oh, Aglaya—perhaps you cannot understand all this. Try to realize that in the perpetual admission of guilt she probably finds some dreadful unnatural satisfaction—as though she were revenging herself upon someone. “Now and then I was able to persuade her almost to see light around her again; but she would soon fall, once more, into her old tormenting delusions, and would go so far as to reproach me for placing myself on a pedestal above her (I never had an idea of such a thing!), and informed me, in reply to my proposal of marriage, that she ‘did not want condescending sympathy or help from anybody.’ You saw her last night. You don’t suppose she can be happy among such people as those—you cannot suppose that such society is fit for her? You have no idea how well-educated she is, and what an intellect she has! She astonished me sometimes.”
— Тут ничего нет такого, чего бы вы не могли выслушать. Почему именно вам хотел я всё это рассказать, и вам одной, — не знаю; может быть, потому, что вас в самом деле очень любил. Эта несчастная женщина глубоко убеждена, что она самое павшее, самое порочное существо из всех на свете. О, не позорьте ее, не бросайте камня. Она слишком замучила себя самое сознанием своего незаслуженного позора! И чем она виновата, о боже мой! О, она поминутно в исступлении кричит, что не признаёт за собой вины, что она жертва людей, жертва развратника и злодея; но, что бы она вам ни говорила, знайте, что она сама, первая, не верит себе и что она всею совестью своею верит, напротив, что она... сама виновна. Когда я пробовал разогнать этот мрак, то она доходила до таких страданий, что мое сердце никогда не заживет, пока я буду помнить об этом ужасном времени. У меня точно сердце прокололи раз навсегда. Она бежала от меня, знаете для чего? Именно чтобы доказать только мне, что она — низкая. Но всего тут ужаснее то, что она и сама, может быть, не знала того, что только мне хочет доказать это, а бежала потому, что ей непременно, внутренно хотелось сделать позорное дело, чтобы самой себе сказать тут же: «Вот ты сделала новый позор, стало быть, ты низкая тварь!». О, может быть, вы этого не поймете, Аглая! Знаете ли, что в этом беспрерывном сознании позора для нее, может быть, заключается какое-то ужасное, неестественное наслаждение, точно отмщение кому-то. Иногда я доводил ее до того, что она как бы опять видела кругом себя свет; но тотчас же опять возмущалась и до того доходила, что меня же с горечью обвиняла за то, что я высоко себя над нею ставлю (когда у меня и в мыслях этого не было), и прямо объявила мне наконец на предложение брака, что она ни от кого не требует ни высокомерного сострадания, ни помощи, ни «возвеличения до себя». Вы видели ее вчера; неужто вы думаете, что она счастлива с этою компанией, что это ее общество? Вы не знаете, как она развита и что она может понять! Она даже удивляла меня иногда!
“And you preached her sermons there, did you?”
— Вы и там читали ей такие же... проповеди?
“Oh no,” continued the prince thoughtfully, not noticing Aglaya’s mocking tone, “I was almost always silent there. I often wished to speak, but I really did not know what to say. In some cases it is best to say nothing, I think. I loved her, yes, I loved her very much indeed; but afterwards—afterwards she guessed all.”
— О нет, — задумчиво продолжал князь, не замечая тона вопроса, — я почти всё молчал. Я часто хотел говорить, но я, право, не знал, что сказать. Знаете, в иных случаях лучше совсем не говорить. О, я любил ее; о, очень любил... но потом... потом... потом она всё угадала.
“What did she guess?”
— Что угадала?
“That I only pitied her—and—and loved her no longer!”
— Что мне только жаль ее, а что я... уже не люблю ее.
“How do you know that? How do you know that she is not really in love with that—that rich cad—the man she eloped with?”
— Почему вы знаете, может, она в самом деле влюбилась в того... помещика, с которым ушла?
“Oh no! I know she only laughs at him; she has made a fool of him all along.”
— Нет, я всё знаю; она лишь насмеялась над ним.
“Has she never laughed at you?”
— А над вами никогда не смеялась?
“No—in anger, perhaps. Oh yes! she reproached me dreadfully in anger; and suffered herself, too! But afterwards—oh! don’t remind me—don’t remind me of that!”
— Н-нет. Она смеялась со злобы; о, тогда она меня ужасно укоряла, в гневе, — и сама страдала! Но... потом... о, не напоминайте, не напоминайте мне этого!
He hid his face in his hands.
Он закрыл себе лицо руками.
“Are you aware that she writes to me almost every day?”
— А знаете ли вы, что она почти каждый день пишет ко мне письма?
“So that is true, is it?” cried the prince, greatly agitated. “I had heard a report of it, but would not believe it.”
— Стало быть, это правда! — вскричал князь в тревоге. — Я слышал, но всё еще не хотел верить.
“Whom did you hear it from?” asked Aglaya, alarmed. “Rogojin said something about it yesterday, but nothing definite.”
— От кого слышали? — пугливо встрепенулась Аглая. — Рогожин сказал мне вчера, только не совсем ясно.
“Yesterday! Morning or evening? Before the music or after?”
— Вчера? Утром вчера? Когда вчера? Пред музыкой или после?
“After—it was about twelve o’clock.”
— После; вечером, в двенадцатом часу.
“Ah! Well, if it was Rogojin—but do you know what she writes to me about?”
— А-а, ну коли Рогожин... А знаете, о чем она пишет мне в этих письмах?
“I should not be surprised by anything. She is mad!”
— Я ничему не удивляюсь; она безумная.
“There are the letters.” (Aglaya took three letters out of her pocket and threw them down before the prince.) “For a whole week she has been entreating and worrying and persuading me to marry you. She—well, she is clever, though she may be mad—much cleverer than I am, as you say. Well, she writes that she is in love with me herself, and tries to see me every day, if only from a distance. She writes that you love me, and that she has long known it and seen it, and that you and she talked about me—there. She wishes to see you happy, and she says that she is certain only I can ensure you the happiness you deserve. She writes such strange, wild letters—I haven’t shown them to anyone. Now, do you know what all this means? Can you guess anything?”
— Вот эти письма (Аглая вынула из кармана три письма в трех конвертах и бросила их пред князем). Вот уже целую неделю она умоляет, склоняет, обольщает меня, чтоб я за вас вышла замуж. Она... ну да, она умна, хоть и безумная, и вы правду говорите, что она гораздо умнее меня... она пишет мне, что в меня влюблена, что каждый день ищет случая видеть меня хоть издали. Она пишет, что вы любите меня, что она это знает, давно заметила, и что вы с ней обо мне там говорили. Она хочет видеть вас счастливым; она уверена, что только я составлю ваше счастие... Она так дико пишет... странно... Я никому не показала писем, я вас ждала; вы знаете, что это значит? Ничего не угадываете?
“It is madness—it is merely another proof of her insanity!” said the prince, and his lips trembled.
— Это сумасшествие; доказательство ее безумия, — проговорил князь, и губы его задрожали.
“You are crying, aren’t you?”
— Вы уж не плачете ли?
“No, Aglaya. No, I’m not crying.” The prince looked at her.
— Нет, Аглая, нет, я не плачу, — посмотрел на нее князь.
“Well, what am I to do? What do you advise me? I cannot go on receiving these letters, you know.”
— Что же мне тут делать? Что вы мне посоветуете? Не могу же я получать эти письма!
“Oh, let her alone, I entreat you!” cried the prince. “What can you do in this dark, gloomy mystery? Let her alone, and I’ll use all my power to prevent her writing you any more letters.”
— О, оставьте ее, умоляю вас! — вскричал князь, — что вам делать в этом мраке; я употреблю все усилия, чтоб она вам не писала больше.
“If so, you are a heartless man!” cried Aglaya. “As if you can’t see that it is not myself she loves, but you, you, and only you! Surely you have not remarked everything else in her, and only not this? Do you know what these letters mean? They mean jealousy, sir—nothing but pure jealousy! She—do you think she will ever really marry this Rogojin, as she says here she will? She would take her own life the day after you and I were married.”
— Если так, то вы человек без сердца! — вскричала Аглая. — Неужели вы не видите, что не в меня она влюблена, а вас, вас одного она любит! Неужели вы всё в ней успели заметить, а этого не заметили? Знаете, что это такое, что означают эти письма? Это ревность; это больше чем ревность! Она... вы думаете, она в самом деле замуж за Рогожина выйдет, как она пишет здесь в письмах? Она убьет себя на другой день, только что мы обвенчаемся!
The prince shuddered; his heart seemed to freeze within him. He gazed at Aglaya in wonderment; it was difficult for him to realize that this child was also a woman.
Князь вздрогнул; сердце его замерло. Но он в удивлении смотрел на Аглаю: странно ему было признать, что этот ребенок давно уже женщина.
“God knows, Aglaya, that to restore her peace of mind and make her happy I would willingly give up my life. But I cannot love her, and she knows that.”
— Бог видит, Аглая, чтобы возвратить ей спокойствие и сделать ее счастливою, я отдал бы жизнь мою, но... я уже не могу любить ее, и она это знает!
“Oh, make a sacrifice of yourself! That sort of thing becomes you well, you know. Why not do it? And don’t call me ‘Aglaya’; you have done it several times lately. You are bound, it is your duty to ‘raise’ her; you must go off somewhere again to soothe and pacify her. Why, you love her, you know!”
— Так пожертвуйте собой, это же так к вам идет! Вы ведь такой великий благотворитель. И не говорите мне «Аглая»... Вы и давеча сказали мне просто «Аглая»... Вы должны, вы обязаны воскресить ее, вы должны уехать с ней опять, чтоб умирять и успокоивать ее сердце. Да ведь вы же ее и любите!
“I cannot sacrifice myself so, though I admit I did wish to do so once. Who knows, perhaps I still wish to! But I know for certain, that if she married me it would be her ruin; I know this and therefore I leave her alone. I ought to go to see her today; now I shall probably not go. She is proud, she would never forgive me the nature of the love I bear her, and we should both be ruined. This may be unnatural, I don’t know; but everything seems unnatural. You say she loves me, as if this were love! As if she could love me, after what I have been through! No, no, it is not love.”
— Я не могу так пожертвовать собой, хоть я и хотел один раз и... может быть, и теперь хочу. Но я знаю наверно, что она со мной погибнет, и потому оставляю ее. Я должен был се видеть сегодня в семь часов; я, может быть, не пойду теперь. В своей гордости она никогда не простит мне любви моей, — и мы оба погибнем! Это неестественно, но тут всё неестественно. Вы говорите, она любит меня, но разве это любовь? Неужели может быть такая любовь, после того, что я уже вытерпел! Нет, тут другое, а не любовь!
“How pale you have grown!” cried Aglaya in alarm.
— Как вы побледнели! — испугалась вдруг Аглая.
“Oh, it’s nothing. I haven’t slept, that’s all, and I’m rather tired. I—we certainly did talk about you, Aglaya.” “Oh, indeed, it is true then! You could actually talk about me with her; and—and how could you have been fond of me when you had only seen me once?”
— Ничего; я мало спал; ослаб, я... мы действительно про вас говорили тогда, Аглая... — Так это правда? Вы действительно могли с нею обо мне говорить и... и как могли вы меня полюбить, когда всего один раз меня видели?
“I don’t know. Perhaps it was that I seemed to come upon light in the midst of my gloom. I told you the truth when I said I did not know why I thought of you before all others. Of course it was all a sort of dream, a dream amidst the horrors of reality. Afterwards I began to work. I did not intend to come back here for two or three years—”
— Я не знаю как. В моем тогдашнем мраке мне мечталась... мерещилась, может быть, новая заря. Я не знаю, как подумал о вас об первой. Я правду вам тогда написал, что не знаю. Всё это была только мечта, от тогдашнего ужаса... Я потом стал заниматься; я три года бы сюда не приехал...
“Then you came for her sake?” Aglaya’s voice trembled.
— Стало быть, приехали для нее? И что-то задрожало в голосе Аглаи.
“Yes, I came for her sake.”
— Да, для нее.
There was a moment or two of gloomy silence. Aglaya rose from her seat.
Прошло минуты две мрачного молчания с обеих сторон. Аглая поднялась с места.
“If you say,” she began in shaky tones, “if you say that this woman of yours is mad—at all events I have nothing to do with her insane fancies. Kindly take these three letters, Lef Nicolaievitch, and throw them back to her, from me. And if she dares,” cried Aglaya suddenly, much louder than before, “if she dares so much as write me one word again, tell her I shall tell my father, and that she shall be taken to a lunatic asylum.”
— Если вы говорите, — начала она нетвердым голосом, — если вы сами верите, что эта... ваша женщина... безумная, то мне ведь дела нет до ее безумных фантазий... Прошу вас, Лев Николаич, взять эти три письма и бросить ей от меня! И если она, — вскричала вдруг Аглая, — если она осмелится еще раз мне прислать одну строчку, то скажите ей, что я пожалуюсь отцу и что ее сведут в смирительный дом...
The prince jumped up in alarm at Aglaya’s sudden wrath, and a mist seemed to come before his eyes.
Князь вскочил и в испуге смотрел на внезапную ярость Аглаи; и вдруг как бы туман упал пред ним...
“You cannot really feel like that! You don’t mean what you say. It is not true,” he murmured. “It is true, it is true,” cried Aglaya, almost beside herself with rage.
— Вы не можете так чувствовать... это неправда! — бормотал он. — Это правда! Правда! — вскричала Аглая, почти не помня себя.
“What’s true? What’s all this? What’s true?” said an alarmed voice just beside them.
— Что такое правда? Какая правда? — раздался подле них испуганный голос.
Before them stood Lizabetha Prokofievna.
Пред ними стояла Лизавета Прокофьевна.
“Why, it’s true that I am going to marry Gavrila Ardalionovitch, that I love him and intend to elope with him tomorrow,” cried Aglaya, turning upon her mother. “Do you hear? Is your curiosity satisfied? Are you pleased with what you have heard?”
— То правда, что я за Гаврилу Ардалионовича замуж иду! Что я Гаврилу Ардалионовича люблю и бегу с ним завтра же из дому! — набросилась на нее Аглая. — Слышали вы? Удовлетворено ваше любопытство? Довольны вы этим?
Aglaya rushed away homewards with these words.
И она побежала домой.
“H’m! well, you are not going away just yet, my friend, at all events,” said Lizabetha, stopping the prince. “Kindly step home with me, and let me have a little explanation of the mystery. Nice goings on, these! I haven’t slept a wink all night as it is.”
— Нет, уж вы, батюшка, теперь не уходите, — остановила князя Лизавета Прокофьевна, — сделайте одолжение, пожалуйте ко мне объясниться... Что же это за мука такая, я и так всю ночь не спала...
The prince followed her.
Князь пошел за нею.