Arrived at her house, Lizabetha Prokofievna paused in the first room. She could go no farther, and subsided on to a couch quite exhausted; too feeble to remember so much as to ask the prince to take a seat. This was a large reception-room, full of flowers, and with a glass door leading into the garden. Alexandra and Adelaida came in almost immediately, and looked inquiringly at the prince and their mother.
Войдя в свой дом, Лизавета Прокофьевна остановилась в первой же комнате; дальше она идти не могла и опустилась на кушетку, совсем обессиленная, позабыв даже пригласить князя садиться. Это была довольно большая зала, с круглым столом посредине, с камином, со множеством цветов на этажерках у окон и с другою стеклянною дверью в сад, в задней стене. Тотчас же вошли Аделаида и Александра, вопросительно и с недоумением смотря на князя и на мать.
The girls generally rose at about nine in the morning in the country; Aglaya, of late, had been in the habit of getting up rather earlier and having a walk in the garden, but not at seven o’clock; about eight or a little later was her usual time. Lizabetha Prokofievna, who really had not slept all night, rose at about eight on purpose to meet Aglaya in the garden and walk with her; but she could not find her either in the garden or in her own room. This agitated the old lady considerably; and she awoke her other daughters. Next, she learned from the maid that Aglaya had gone into the park before seven o’clock. The sisters made a joke of Aglaya’s last freak, and told their mother that if she went into the park to look for her, Aglaya would probably be very angry with her, and that she was pretty sure to be sitting reading on the green bench that she had talked of two or three days since, and about which she had nearly quarrelled with Prince S., who did not see anything particularly lovely in it. Arrived at the rendezvous of the prince and her daughter, and hearing the strange words of the latter, Lizabetha Prokofievna had been dreadfully alarmed, for many reasons. However, now that she had dragged the prince home with her, she began to feel a little frightened at what she had undertaken. Why should not Aglaya meet the prince in the park and have a talk with him, even if such a meeting should be by appointment?
Девицы обыкновенно вставали на даче около девяти часов; одна Аглая, в последние два-три дня, повадилась вставать несколько раньше и выходила гулять в сад, но все-таки не в семь часов, а в восемь или даже попозже. Лизавета Прокофьевна, действительно не спавшая ночь от разных своих тревог, поднялась около восьми часов, нарочно с тем, чтобы встретить в саду Аглаю, предполагая, что та уже встала; но ни в саду, ни в спальне ее не нашла. Тут она встревожилась окончательно и разбудила дочерей. От служанки узнали, что Аглая Ивановна еще в седьмом часу вышла в парк. Девицы усмехнулись новой фантазии их фантастической сестрицы и заметили мамаше, что Аглая, пожалуй, еще рассердится, если та пойдет в парк ее отыскивать, и что, наверно, она сидит теперь с книгой на зеленой скамейке, о которой она еще три дня назад говорила и за которую чуть не поссорилась с князем Щ., потому что тот не нашел в местоположении этой скамейки ничего особенного. Застав свидание и слыша странные слова дочери, Лизавета Прокофьевна была ужасно испугана, по многим причинам; но, приведя теперь с собой князя, струсила, что начала дело: «Почему ж Аглая не могла бы встретиться и разговориться с князем в парке, даже, наконец, если б это было и наперед условленное у них свидание?».
“Don’t suppose, prince,” she began, bracing herself up for the effort, “don’t suppose that I have brought you here to ask questions. After last night, I assure you, I am not so exceedingly anxious to see you at all; I could have postponed the pleasure for a long while.” She paused.
— Не подумайте, батюшка князь, — скрепилась она наконец, — что я нас допрашивать сюда притащила... Я, голубчик, после вчерашнего вечера, может, и встречаться-то с тобой долго не пожелала бы... Она было немного осеклась.
“But at the same time you would be very glad to know how I happened to meet Aglaya Ivanovna this morning?” The prince finished her speech for her with the utmost composure. “Well, what then? Supposing I should like to know?” cried Lizabetha Prokofievna, blushing. “I’m sure I am not afraid of plain speaking. I’m not offending anyone, and I never wish to, and—”
— Но все-таки вам бы очень хотелось узнать, как мы встретились сегодня с Аглаей Ивановной? — весьма спокойно докончил князь. — Ну что ж, и хотелось! — вспыхнула тотчас же Лизавета Прокофьевна. — Не струшу и прямых слов. Потому что никого не обижаю и никого не желала обидеть...
“Pardon me, it is no offence to wish to know this; you are her mother. We met at the green bench this morning, punctually at seven o’clock,—according to an agreement made by Aglaya Ivanovna with myself yesterday. She said that she wished to see me and speak to me about something important. We met and conversed for an hour about matters concerning Aglaya Ivanovna herself, and that’s all.”
— Помилуйте, и без обиды, натурально, хочется узнать; вы мать. Мы сошлись сегодня с Аглаей Ивановной у зеленой скамейки ровно в семь часов утра вследствие ее вчерашнего приглашения. Она дала мне знать вчера вечером запиской, что ей надо видеть меня и говорить со мной о важном деле. Мы свиделись и проговорили целый час о делах, собственно одной Аглаи Ивановны касающихся; вот и всё.
“Of course it is all, my friend. I don’t doubt you for a moment,” said Lizabetha Prokofievna with dignity.
— Конечно, всё, батюшка, и без всякого сомнения всё, — с достоинством произнесла Лизавета Прокофьевна.
“Well done, prince, capital!” cried Aglaya, who entered the room at this moment. “Thank you for assuming that I would not demean myself with lies. Come, is that enough, mamma, or do you intend to put any more questions?”
— Прекрасно, князь! — сказала Аглая, вдруг входя в комнату, — благодарю вас от всего сердца, что сочли и меня неспособною унизиться здесь до лжи. Довольно с вас, maman, или еще намерены допрашивать?
“You know I have never needed to blush before you, up to this day, though perhaps you would have been glad enough to make me,” said Lizabetha Prokofievna,—with majesty. “Good-bye, prince; forgive me for bothering you. I trust you will rest assured of my unalterable esteem for you.”
— Ты знаешь, что мне пред тобой краснеть еще ни в чем до сих пор не приходилось... хотя ты, может, и рада бы была тому, — назидательно ответила Лизавета Прокофьевна. — Прощайте, князь, простите и меня, что обеспокоила. И надеюсь, вы останетесь уверены в неизменном моем к вам уважении.
The prince made his bows and retired at once. Alexandra and Adelaida smiled and whispered to each other, while Lizabetha Prokofievna glared severely at them. “We are only laughing at the prince’s beautiful bows, mamma,” said Adelaida. “Sometimes he bows just like a meal-sack, but to-day he was like—like Evgenie Pavlovitch!”
Князь тотчас же откланялся на обе стороны и молча вышел. Александра и Аделаида усмехнулись и пошептались о чем-то промеж собой. Лизавета Прокофьевна строго на них поглядела. — Мы только тому, maman, — засмеялась Аделаида, — что князь так чудесно раскланялся: иной раз совсем мешок, а тут вдруг, как... как Евгений Павлыч.
“It is the heart which is the best teacher of refinement and dignity, not the dancing-master,” said her mother, sententiously, and departed upstairs to her own room, not so much as glancing at Aglaya.
— Деликатности и достоинству само сердце учит, а не танцмейстер, — сентенциозно заключила Лизавета Прокофьевна и прошла к себе наверх, даже и не поглядев на Аглаю.
When the prince reached home, about nine o’clock, he found Vera Lebedeff and the maid on the verandah. They were both busy trying to tidy up the place after last night’s disorderly party.
Когда князь воротился к себе, уже около девяти часов, то застал на террасе Веру Лукьяновну и служанку. Они вместе прибирали и подметали после вчерашнего беспорядка.
“Thank goodness, we’ve just managed to finish it before you came in!” said Vera, joyfully.
— Слава богу, успели покончить до приходу! — радостно сказала Вера.
“Good-morning! My head whirls so; I didn’t sleep all night. I should like to have a nap now.” “Here, on the verandah? Very well, I’ll tell them all not to come and wake you. Papa has gone out somewhere.”
— Здравствуйте; у меня немного голова кружится; я плохо спал; я бы заснул. — Здесь на террасе, как вчера? Хорошо. Я скажу всем, чтобы вас не будили. Папаша ушел куда-то.
The servant left the room. Vera was about to follow her, but returned and approached the prince with a preoccupied air.
Служанка вышла; Вера отправилась было за ней, но воротилась и озабоченно подошла к князю.
“Prince!” she said, “have pity on that poor boy; don’t turn him out today.”
— Князь, пожалейте этого... несчастного; не прогоняйте его сегодня.
“Not for the world; he shall do just as he likes.”
— Ни за что не прогоню; как он сам хочет.
“He won’t do any harm now; and—and don’t be too severe with him.”
— Он ничего теперь не сделает, и... не будьте с ним строги.
“Oh dear no! Why—”
— О нет, зачем же?
“And—and you won’t laugh at him? That’s the chief thing.”
— И... не смейтесь над ним; вот это самое главное.
“Oh no! Never.”
— О, отнюдь нет!
“How foolish I am to speak of such things to a man like you,” said Vera, blushing. “Though you do look tired,” she added, half turning away, “your eyes are so splendid at this moment—so full of happiness.”
— Глупа я, что такому человеку, как вы, говорю об этом, — закраснелась Вера. — А хоть вы и устали, — засмеялась она, полуобернувшись, чтоб уйти, — а у вас такие славные глаза в эту минуту... счастливые.
“Really?” asked the prince, gleefully, and he laughed in delight.
— Неужто счастливые? — с живостью спросил князь и радостно рассмеялся.
But Vera, simple-minded little girl that she was (just like a boy, in fact), here became dreadfully confused, of a sudden, and ran hastily out of the room, laughing and blushing.
Но Вера, простодушная и нецеремонная, как мальчик, вдруг что-то сконфузилась, покраснела еще больше и, продолжая смеяться, торопливо вышла из комнаты.
“What a dear little thing she is,” thought the prince, and immediately forgot all about her. He walked to the far end of the verandah, where the sofa stood, with a table in front of it. Here he sat down and covered his face with his hands, and so remained for ten minutes. Suddenly he put his hand in his coat-pocket and hurriedly produced three letters.
«Какая... славная...» — подумал князь и тотчас забыл о ней. Он зашел в угол террасы, где была кушетка и пред нею столик, сел, закрыл руками лицо и просидел минут десять; вдруг торопливо и тревожно опустил в боковой карман руку и вынул три письма.
But the door opened again, and out came Colia. The prince actually felt glad that he had been interrupted,—and might return the letters to his pocket. He was glad of the respite. “Well,” said Colia, plunging in medias res, as he always did, “here’s a go! What do you think of Hippolyte now? Don’t respect him any longer, eh?”
Но опять отворилась дверь, и вошел Коля. Князь точно обрадовался, что пришлось положить назад в карман письма и удалить минуту. — Ну, происшествие! — сказал Коля, усаживаясь на кушетке и прямо подходя к предмету, как и все ему подобные. — Как вы теперь смотрите на Ипполита? Без уважения?
“Why not? But look here, Colia, I’m tired; besides, the subject is too melancholy to begin upon again. How is he, though?”
— Почему же... но, Коля, я устал... Притом же об этом слишком грустно опять начинать... Что он, однако?
“Asleep—he’ll sleep for a couple of hours yet. I quite understand—you haven’t slept—you walked about the park, I know. Agitation—excitement—all that sort of thing—quite natural, too!”
— Спит и еще два часа проспит. Понимаю; вы дома не спали, ходили в парке... конечно, волнение... еще бы!
“How do you know I walked in the park and didn’t sleep at home?”
— Почему вы знаете, что я ходил в парке и дома не спал?
“Vera just told me. She tried to persuade me not to come, but I couldn’t help myself, just for one minute. I have been having my turn at the bedside for the last two hours; Kostia Lebedeff is there now. Burdovsky has gone. Now, lie down, prince, make yourself comfortable, and sleep well! I’m awfully impressed, you know.”
— Вера сейчас говорила. Уговаривала не входить; я не утерпел, на минутку. Я эти два часа продежурил у постели; теперь Костю Лебедева посадил на очередь. Бурдовский отправился. Так ложитесь же, князь; спокойной... ну, спокойного дня! Только, знаете, я поражен!
“Naturally, all this—”
— Конечно... всё это...
“No, no, I mean with the ‘explanation,’ especially that part of it where he talks about Providence and a future life. There is a gigantic thought there.”
— Нет, князь, нет; я поражен исповедью. Главное, тем местом, где он говорит о провидении и о будущей жизни. Там есть одна ги-гант-ская мысль!
The prince gazed affectionately at Colia, who, of course, had come in solely for the purpose of talking about this “gigantic thought.”
Князь ласково посмотрел на Колю, который, конечно, затем и зашел, чтобы поскорей поговорить про гигантскую мысль.
“But it is not any one particular thought, only; it is the general circumstances of the case. If Voltaire had written this now, or Rousseau, I should have just read it and thought it remarkable, but should not have been so impressed by it. But a man who knows for certain that he has but ten minutes to live and can talk like that—why—it’s—it’s pride, that is! It is really a most extraordinary, exalted assertion of personal dignity, it’s—it’s defiant! What a gigantic strength of will, eh? And to accuse a fellow like that of not putting in the cap on purpose; it’s base and mean! You know he deceived us last night, the cunning rascal. I never packed his bag for him, and I never saw his pistol. He packed it himself. But he put me off my guard like that, you see. Vera says you are going to let him stay on; I swear there’s no danger, especially as we are always with him.”
— Но главное, главное не в одной мысли, а во всей обстановке! Напиши это Вольтер, Руссо, Прудон, я прочту, замечу, но не поражусь до такой степени. Но человек, который знает наверно, что ему остается десять минут, и говорит так, — ведь это гордо! Ведь это высшая независимость собственного достоинства, ведь это значит бравировать прямо... Нет, это гигантская сила духа! И после этого утверждать, что он нарочно не положил капсюля, — это низко, неестественно! А знаете, ведь он обманул вчера, схитрил: я вовсе никогда с ним сак не укладывал и никакого пистолета не видал; он сам всё укладывал, так что он меня вдруг с толку сбил. Вера говорит, что вы оставляете его здесь; клянусь, что не будет опасности, тем более что мы все при нем безотлучно.
“Who was by him at night?”
— А кто из вас там был ночью?
“I, and Burdovsky, and Kostia Lebedeff. Keller stayed a little while, and then went over to Lebedeff’s to sleep. Ferdishenko slept at Lebedeff’s, too; but he went away at seven o’clock. My father is always at Lebedeff’s; but he has gone out just now. I dare say Lebedeff will be coming in here directly; he has been looking for you; I don’t know what he wants. Shall we let him in or not, if you are asleep? I’m going to have a nap, too. By-the-by, such a curious thing happened. Burdovsky woke me at seven, and I met my father just outside the room, so drunk, he didn’t even know me. He stood before me like a log, and when he recovered himself, asked hurriedly how Hippolyte was. ‘Yes,’ he said, when I told him, ‘that’s all very well, but I really came to warn you that you must be very careful what you say before Ferdishenko.’ Do you follow me, prince?” “Yes. Is it really so? However, it’s all the same to us, of course.”
— Я, Костя Лебедев, Бурдовский; Келлер побыл немного, а потом перешел спать к Лебедеву, потому что у нас не на чем было лечь. Фердыщенко тоже спал у Лебедева, в семь часов ушел. Генерал всегда у Лебедева, теперь тоже ушел... Лебедев, может быть, к вам придет сейчас; он, не знаю зачем, вас искал, два раза спрашивал. Пускать его или не пускать, коли вы спать ляжете? Я тоже спать иду. Ах да, сказал бы я вам одну вещь; удивил меня давеча генерал: Бурдовский разбудил меня в седьмом часу на дежурство, почти даже в шесть; я на минутку вышел, встречаю вдруг генерала, и до того еще хмельного, что меня не узнал: стоит предо мной как столб; так и накинулся на меня, как очнулся: «Что, дескать, больной? Я шел узнать про больного...». Я отрапортовал, ну — то, се. «Это всё хорошо, говорит, но я, главное, шел, затем и встал, чтобы тебя предупредить: я имею основание предполагать, что при господине Фердыщенке нельзя всего говорить и... надо удерживаться». Понимаете, князь? — Неужто? Впрочем... для нас всё равно.
“Of course it is; we are not a secret society; and that being the case, it is all the more curious that the general should have been on his way to wake me up in order to tell me this.”
— Да, без сомнения, всё равно, мы не масоны! Так что я даже подивился, что генерал нарочно шел меня из-за этого ночью будить.
“Ferdishenko has gone, you say?”
— Фердыщенко ушел, вы говорите?
“Yes, he went at seven o’clock. He came into the room on his way out; I was watching just then. He said he was going to spend ‘the rest of the night’ at Wilkin’s; there’s a tipsy fellow, a friend of his, of that name. Well, I’m off. Oh, here’s Lebedeff himself! The prince wants to go to sleep, Lukian Timofeyovitch, so you may just go away again.”
— В семь часов; зашел ко мне мимоходом: я дежурю. Сказал, что идет доночевывать к Вилкину, — пьяница такой есть один, Вилкин. Ну, иду! А вот и Лукьян Тимофеич... Князь хочет спать, Лукьян Тимофеич; оглобли назад!
“One moment, my dear prince, just one. I must absolutely speak to you about something which is most grave,” said Lebedeff, mysteriously and solemnly, entering the room with a bow and looking extremely important. He had but just returned, and carried his hat in his hand. He looked preoccupied and most unusually dignified. The prince begged him to take a chair.
— Единственно на минуту, многоуважаемый князь, по некоторому значительному, в моих глазах, делу, — натянуто и каким-то проникнутым тоном вполголоса проговорил вошедший Лебедев и с важностию поклонился. Он только что воротился и даже к себе не успел зайти, так что и шляпу еще держал в руках. Лицо его было озабоченное и с особенным, необыкновенным оттенком собственного достоинства. Князь пригласил его садиться.
“I hear you have called twice; I suppose you are still worried about yesterday’s affair.”
— Вы меня два раза спрашивали? Вы, может быть, всё беспокоитесь насчет вчерашнего...
“What, about that boy, you mean? Oh dear no, yesterday my ideas were a little—well—mixed. Today, I assure you, I shall not oppose in the slightest degree any suggestions it may please you to make.” “What’s up with you this morning, Lebedeff? You look so important and dignified, and you choose your words so carefully,” said the prince, smiling.
— Насчет этого вчерашнего мальчика, предполагаете вы, князь? О нет-с; вчера мои мысли были в беспорядке... но сегодня я уже не предполагаю контрекарировать хотя бы в чем-нибудь ваши предположения. — Контрека... как вы сказали? — Я сказал: контрекарировать; слово французское, как и множество других слов, вошедших в состав русского языка; но особенно не стою за него. — Что это вы сегодня, Лебедев, такой важный и чинный, и говорите как по складам, — усмехнулся князь.
“Nicolai Ardalionovitch!” said Lebedeff, in a most amiable tone of voice, addressing the boy. “As I have a communication to make to the prince which concerns only myself—”
— Николай Ардалионович! — чуть не умиленным голосом обратился Лебедев к Коле, — имея сообщить князю о деле, касающемся собственно...
“Of course, of course, not my affair. All right,” said Colia, and away he went.
— Ну да, разумеется, разумеется, не мое дело! До свидания, князь! — тотчас же удалился Коля.
“I love that boy for his perception,” said Lebedeff, looking after him. “My dear prince,” he continued, “I have had a terrible misfortune, either last night or early this morning. I cannot tell the exact time.”
— Люблю ребенка за понятливость, — произнес Лебедев, смотря ему вслед, — мальчик прыткий, хотя и назойливый. Чрезвычайное несчастие испытал я, многоуважаемый князь, вчера вечером или сегодня на рассвете... еще колеблюсь означить точное время.
“What is it?”
— Что такое?
“I have lost four hundred roubles out of my side pocket! They’re gone!” said Lebedeff, with a sour smile.
— Пропажа четырехсот рублей из бокового кармана, многоуважаемый князь; окрестили! — прибавил Лебедев с кислою усмешкой.
“You’ve lost four hundred roubles? Oh! I’m sorry for that.”
— Вы потеряли четыреста рублей? Это жаль.
“Yes, it is serious for a poor man who lives by his toil.”
— И особенно бедному, благородно живущему своим трудом человеку.
“Of course, of course! How was it?” “Oh, the wine is to blame, of course. I confess to you, prince, as I would to Providence itself. Yesterday I received four hundred roubles from a debtor at about five in the afternoon, and came down here by train. I had my purse in my pocket. When I changed, I put the money into the pocket of my plain clothes, intending to keep it by me, as I expected to have an applicant for it in the evening.”
— Конечно, конечно; как так? — Вследствие вина-с. Я к вам, как к провидению, многоуважаемый князь. Сумму четырехсот рублей серебром получил я вчера в пять часов пополудни от одного должника и с поездом воротился сюда. Бумажник имел в кармане. Переменив вицмундир на сюртук, переложил деньги в сюртук, имея в виду держать при себе, рассчитывая вечером же выдать их по одной просьбе... ожидая поверенного.
“It’s true then, Lebedeff, that you advertise to lend money on gold or silver articles?”
— Кстати, Лукьян Тимофеич, правда, что вы в газетах публиковались, что даете деньги под золотые и серебряные вещи?
“Yes, through an agent. My own name doesn’t appear. I have a large family, you see, and at a small percentage—”
— Чрез поверенного; собственного имени моего не означено, ниже адреса. Имея ничтожный капитал и в видах приращения фамилии, согласитесь сами, что честный процент...
“Quite so, quite so. I only asked for information—excuse the question. Go on.” “Well, meanwhile that sick boy was brought here, and those guests came in, and we had tea, and—well, we made merry—to my ruin! Hearing of your birthday afterwards, and excited with the circumstances of the evening, I ran upstairs and changed my plain clothes once more for my uniform [Civil Service clerks in Russia wear uniform.]—you must have noticed I had my uniform on all the evening? Well, I forgot the money in the pocket of my old coat—you know when God will ruin a man he first of all bereaves him of his senses—and it was only this morning at half-past seven that I woke up and grabbed at my coat pocket, first thing. The pocket was empty—the purse gone, and not a trace to be found!” “Dear me! This is very unpleasant!”
— Ну да, ну да; я только чтоб осведомиться; извините, что прервал. — Поверенный не явился. Тем временем привезли несчастного; я уже был в форсированном расположении, пообедав; зашли эти гости, выпили... чаю, и... я повеселел к моей пагубе. Когда же, уже поздно, вошел этот Келлер и возвестил о вашем торжественном дне и о распоряжении насчет шампанского, то я, дорогой и многоуважаемый князь, имея сердце (что вы уже, вероятно, заметили, ибо я заслуживаю), имея сердце, не скажу чувствительное, но благодарное, чем и горжусь, — я, для пущей торжественности изготовляемой встречи и во ожидании лично поздравить вас, вздумал пойти переменить старую рухлядь мою на снятый мною по возвращении моем вицмундир, что и исполнил, как, вероятно, князь, вы и заметили, видя меня в вицмундире весь вечер. Переменяя одежду, забыл в сюртуке бумажник... Подлинно, когда бог восхощет наказать, то прежде всего восхитит разум. И только сегодня, уже в половине восьмого, пробудясь, вскочил как полоумный, схватился первым делом за сюртук, — один пустой карман! Бумажника и след простыл.
“Unpleasant! Indeed it is. You have found a very appropriate expression,” said Lebedeff, politely, but with sarcasm.
— Ах, это неприятно! — Именно неприятно; и вы с истинным тактом нашли сейчас надлежащее выражение, — не без коварства прибавил Лебедев.
“But what’s to be done? It’s a serious matter,” said the prince, thoughtfully. “Don’t you think you may have dropped it out of your pocket whilst intoxicated?”
— Как же, однако... — затревожился князь, задумываясь, — ведь это серьезно. — Именно серьезно — еще другое отысканное вами слово, князь, для обозначения... — Ах, полноте, Лукьян Тимофеич, что тут отыскивать? Важность не в словах... Полагаете вы, что вы могли в пьяном виде выронить из кармана?
“Certainly. Anything is possible when one is intoxicated, as you neatly express it, prince. But consider—if I, intoxicated or not, dropped an object out of my pocket on to the ground, that object ought to remain on the ground. Where is the object, then?”
— Мог. Всё возможно в пьяном виде, как вы с искренностью выразились, многоуважаемый князь! Но прошу рассудить-с: если я вытрусил бумажник из кармана, переменяя сюртук, то вытрушенный предмет должен был лежать тут же на полу. Где же этот предмет-с?
“Didn’t you put it away in some drawer, perhaps?”
— Не заложили ли вы куда-нибудь в ящик, в стол?
“I’ve looked everywhere, and turned out everything.”
— Всё переискал, везде перерыл, тем более что никуда не прятал и никакого ящика не открывал, о чем ясно помню. — В шкапчике смотрели? — Первым делом-с, и даже несколько раз уже сегодня... Да и как бы мог я заложить в шкапчик, истинноуважаемый князь?
“I confess this disturbs me a good deal. Someone must have picked it up, then.”
— Признаюсь, Лебедев, это меня тревожит. Стало быть, кто-нибудь нашел на полу?
“Or taken it out of my pocket—two alternatives.”
— Или из кармана похитил! Две альтернативы-с.
“It is very distressing, because who—? That’s the question!”
— Меня это очень тревожит, потому что кто именно... Вот вопрос!
“Most undoubtedly, excellent prince, you have hit it—that is the very question. How wonderfully you express the exact situation in a few words!”
— Безо всякого сомнения, в этом главный вопрос; вы удивительно точно находите слова и мысли и определяете положения, сиятельнейший князь.
“Come, come, Lebedeff, no sarcasm! It’s a serious—”
— Ах, Лукьян Тимофеич, оставьте насмешки, тут...
“Sarcasm!” cried Lebedeff, wringing his hands. “All right, all right, I’m not angry. I’m only put out about this. Whom do you suspect?”
— Насмешки! — вскричал Лебедев, всплеснув руками. — Ну-ну-ну, хорошо, я ведь не сержусь; тут совсем другое... Я за людей боюсь. Кого вы подозреваете?
“That is a very difficult and complicated question. I cannot suspect the servant, for she was in the kitchen the whole evening, nor do I suspect any of my children.” “I should think not. Go on.”
— Вопрос труднейший и... сложнейший! Служанку подозревать не могу: она в своей кухне сидела. Детей родных тоже... — Еще бы.
“Then it must be one of the guests.”
— Стало быть, кто-нибудь из гостей-с.
“Is such a thing possible?”
— Но возможно ли это?
“Absolutely and utterly impossible—and yet, so it must be. But one thing I am sure of, if it be a theft, it was committed, not in the evening when we were all together, but either at night or early in the morning; therefore, by one of those who slept here. Burdovsky and Colia I except, of course. They did not even come into my room.”
— Совершенно и в высшей степени невозможно, но непременно так должно быть. Согласен, однако же, допустить, и даже убежден, что если была покража, то совершилась не вечером, когда все были в сборе, а уже ночью или даже под утро кем-нибудь из заночевавших. — Ах, боже мой! — Бурдовского и Николая Ардалионовича я, естественно, исключаю; они и не входили ко мне-с.
“Yes, or even if they had! But who did sleep with you?”
— Еще бы, да если бы даже и входили! Кто у вас ночевал?
“Four of us, including myself, in two rooms. The general, myself, Keller, and Ferdishenko. One of us four it must have been. I don’t suspect myself, though such cases have been known.”
— Считая со мной, ночевало нас четверо, в двух смежных комнатах: я, генерал, Келлер и господин Фердыщенко. Один, стало быть, из нас четверых-с! — Из трех то есть; но кто же? — Я причел и себя для справедливости и для порядку; но согласитесь, князь, что я обокрасть себя сам не мог, хотя подобные случаи и бывали на свете...
“Oh! do go on, Lebedeff! Don’t drag it out so.”
— Ах, Лебедев, как это скучно! — нетерпеливо вскричал князь. — К делу, чего вы тянете!..
“Well, there are three left, then—Keller firstly. He is a drunkard to begin with, and a liberal (in the sense of other people’s pockets), otherwise with more of the ancient knight about him than of the modern liberal. He was with the sick man at first, but came over afterwards because there was no place to lie down in the room and the floor was so hard.”
— Остаются, стало быть, трое-с, и во-первых, господин Келлер, человек непостоянный, человек пьяный и в некоторых случаях либерал, то есть насчет кармана-с; в остальном же с наклонностями, так сказать, более древнерыцарскими, чем либеральными. Он заночевал сначала здесь, в комнате больного, и уже ночью лишь перебрался к нам, под предлогом, что на голом полу жестко спать.
“You suspect him?”
— Вы подозреваете его?
“I did suspect him. When I woke up at half-past seven and tore my hair in despair for my loss and carelessness, I awoke the general, who was sleeping the sleep of innocence near me. Taking into consideration the sudden disappearance of Ferdishenko, which was suspicious in itself, we decided to search Keller, who was lying there sleeping like a top. Well, we searched his clothes thoroughly, and not a farthing did we find; in fact, his pockets all had holes in them. We found a dirty handkerchief, and a love-letter from some scullery-maid. The general decided that he was innocent. We awoke him for further inquiries, and had the greatest difficulty in making him understand what was up. He opened his mouth and stared—he looked so stupid and so absurdly innocent. It wasn’t Keller.”
— Подозревал-с. Когда я в восьмом часу утра вскочил как полоумный и хватил себя по лбу рукой, то тотчас же разбудил генерала, спавшего сном невинности. Приняв в соображение странное исчезновение Фердыщенка, что уже одно возбудило в нас подозрение, оба мы тотчас же решились обыскать Келлера, лежавшего как... как... почти подобно гвоздю-с. Обыскали совершенно: в карманах ни одного сантима, и даже ни одного кармана не дырявого не нашлось. Носовой платок синий, клетчатый, бумажный, в состоянии неприличном-с. Далее любовная записка одна, от какой-то горничной, с требованием денег и угрозами, и клочки известного вам фельетона-с. Генерал решил, что невинен. Для полнейших сведений мы его самого разбудили, насилу дотолкались; едва понял, в чем дело; разинул рот, вид пьяный, выражение лица нелепое и невинное; даже глупое, — не он-с!
“Oh, I’m so glad!” said the prince, joyfully. “I was so afraid.”
— Ну, как я рад! — радостно вздохнул князь. — Я таки за него боялся!
“Afraid! Then you had some grounds for supposing he might be the culprit?” said Lebedeff, frowning.
— Боялись? Стало быть, уже имели основания к тому? — прищурился Лебедев.
“Oh no—not a bit! It was foolish of me to say I was afraid! Don’t repeat it please, Lebedeff, don’t tell anyone I said that!”
— О нет, я так, — осекся князь, — я ужасно глупо сказал, что боялся. Сделайте одолжение, Лебедев, не передавайте никому...
“My dear prince! your words lie in the lowest depth of my heart—it is their tomb!” said Lebedeff, solemnly, pressing his hat to the region of his heart.
— Князь, князь! Слова ваши в моем сердце... в глубине моего сердца! Там могила-с!.. — восторженно проговорил Лебедев, прижимая шляпу к сердцу.
“Thanks; very well. Then I suppose it’s Ferdishenko; that is, I mean, you suspect Ferdishenko?”
— Хорошо, хорошо!.. Стало быть, Фердыщенко? То есть, я хочу сказать, вы подозреваете Фердыщенка?
“Whom else?” said Lebedeff, softly, gazing intently into the prince s face.
— Кого же более? — тихо произнес Лебедев, пристально смотря на князя.
“Of course—quite so, whom else? But what are the proofs?”
— Ну да, разумеется... кого же более... то есть, опять-таки, какие же улики?
“We have evidence. In the first place, his mysterious disappearance at seven o’clock, or even earlier.”
— Улики есть-с. Во-первых, исчезновение в семь часов или даже в седьмом часу утра.
“I know, Colia told me that he had said he was off to—I forget the name, some friend of his, to finish the night.”
— Знаю, мне Коля говорил, что он заходил к нему и сказал, что идет доночевывать к... забыл к кому, к своему приятелю.
“H’m! then Colia has spoken to you already?”
— Вилкину-с. Так, стало быть, Николай Ардалионович говорил уже вам?
“Not about the theft.”
— Он ничего не говорил о покраже.
“He does not know of it; I have kept it a secret. Very well, Ferdishenko went off to Wilkin’s. That is not so curious in itself, but here the evidence opens out further. He left his address, you see, when he went. Now prince, consider, why did he leave his address? Why do you suppose he went out of his way to tell Colia that he had gone to Wilkin’s? Who cared to know that he was going to Wilkin’s? No, no! prince, this is finesse, thieves’ finesse! This is as good as saying, ‘There, how can I be a thief when I leave my address? I’m not concealing my movements as a thief would.’ Do you understand, prince?”
— Он и не знает, ибо я держу дело в секрете. Итак, идет к Вилкину; казалось бы, что мудреного, что пьяный человек идет к такому же, как и он сам, пьяному человеку, хотя бы даже и чем свет и безо всякого повода-с? Но вот здесь-то и след открывается: уходя, он оставляет адрес... Теперь следите, князь, вопрос: зачем он оставил адрес?.. Зачем он заходит нарочно к Николаю Ардалионовичу, делая крюк-с, и передает ему, что «иду, дескать, доночевывать к Вилкину». И кто станет интересоваться тем, что он уходит, и даже именно к Вилкину? К чему возвещать? Нет, тут тонкость-с, воровская тонкость! Это значит: «Вот, дескать, нарочно не утаиваю следов моих, какой же я вор после этого? Разве бы вор возвестил, куда он уходит?». Излишняя заботливость отвести подозрения и, так сказать, стереть свои следы на песке... Поняли вы меня, многоуважаемый князь?
“Oh yes, but that is not enough.”
— Понял, очень хорошо понял, но ведь этого мало?
“Second proof. The scent turns out to be false, and the address given is a sham. An hour after—that is at about eight, I went to Wilkin’s myself, and there was no trace of Ferdishenko. The maid did tell me, certainly, that an hour or so since someone had been hammering at the door, and had smashed the bell; she said she would not open the door because she didn’t want to wake her master; probably she was too lazy to get up herself. Such phenomena are met with occasionally!”
— Вторая улика-с: след оказывается ложный, а данный адрес неточный. Час спустя, то есть в восемь часов, я уже стучался к Вилкину; он тут в Пятой улице-с, и даже знаком-с. Никакого не оказалось Фердыщенка. Хоть и добился от служанки, совершенно глухой-с, что назад тому час действительно кто-то стучался, и даже довольно сильно, так что и колокольчик сорвал. Но служанка не отворила, не желая будить господина Вилкина, а может быть, и сама не желая подняться. Это бывает-с.
“But is that all your evidence? It is not enough!” “Well, prince, whom are we to suspect, then? Consider!” said Lebedeff with almost servile amiability, smiling at the prince. There was a look of cunning in his eyes, however.
— И тут все ваши улики? Этого мало. — Князь, но кого же подозревать-с, рассудите? — умилительно заключил Лебедев, и что-то лукавое проглянуло в его усмешке.
“You should search your room and all the cupboards again,” said the prince, after a moment or two of silent reflection.
— Осмотрели бы вы еще раз комнаты и в ящиках! — озабоченно произнес князь после некоторой задумчивости.
“But I have done so, my dear prince!” said Lebedeff, more sweetly than ever.
— Осматривал-с! — еще умилительнее вздохнул Лебедев.
“H’m! why must you needs go up and change your coat like that?” asked the prince, banging the table with his fist, in annoyance. “Oh, don’t be so worried on my account, prince! I assure you I am not worth it! At least, not I alone. But I see you are suffering on behalf of the criminal too, for wretched Ferdishenko, in fact!”
— Гм!.. и зачем, зачем вам было переменять этот сюртук! — воскликнул князь, в досаде стукнув по столу. — Вопрос из одной старинной комедии-с. Но, благодушнейший князь! Вы уже слишком принимаете к сердцу несчастье мое! Я не стою того. То есть я один не стою того; но вы страдаете и за преступника... за ничтожного господина Фердыщенка?
“Of course you have given me a disagreeable enough thing to think about,” said the prince, irritably, “but what are you going to do, since you are so sure it was Ferdishenko?”
— Ну да, да, вы действительно меня озаботили, — рассеянно и с неудовольствием прервал его князь. — Итак, что же вы намерены делать... если вы так уверены, что это Фердыщенко?
“But who else could it be, my very dear prince?” repeated Lebedeff, as sweet as sugar again. “If you don’t wish me to suspect Mr. Burdovsky?”
— Князь, многоуважаемый князь, кто же другой-с? — с возраставшим умилением извивался Лебедев. — Ведь неимение другого на кого помыслить и, так сказать, совершенная невозможность подозревать кого-либо, кроме господина Фердыщенка, ведь это, так сказать, еще улика против господина Фердыщенка, уже третья улика! Ибо опять-таки, кто же другой? Ведь не господина же Бурдовского мне заподозрить, хе-хе-хе?
“Of course not.”
— Ну вот, вздор какой!
“Nor the general? Ha, ha, ha!”
— Не генерала же, наконец, хе-хе-хе?
“Nonsense!” said the prince, angrily, turning round upon him.
— Что за дичь? — почти сердито проговорил князь, нетерпеливо поворачиваясь на месте.
“Quite so, nonsense! Ha, ha, ha! dear me! He did amuse me, did the general! We went off on the hot scent to Wilkin’s together, you know; but I must first observe that the general was even more thunderstruck than I myself this morning, when I awoke him after discovering the theft; so much so that his very face changed—he grew red and then pale, and at length flew into a paroxysm of such noble wrath that I assure you I was quite surprised! He is a most generous-hearted man! He tells lies by the thousands, I know, but it is merely a weakness; he is a man of the highest feelings; a simple-minded man too, and a man who carries the conviction of innocence in his very appearance. I love that man, sir; I may have told you so before; it is a weakness of mine. Well—he suddenly stopped in the middle of the road, opened out his coat and bared his breast. ‘Search me,’ he says, ‘you searched Keller; why don’t you search me too? It is only fair!’ says he. And all the while his legs and hands were trembling with anger, and he as white as a sheet all over! So I said to him, ‘Nonsense, general; if anybody but yourself had said that to me, I’d have taken my head, my own head, and put it on a large dish and carried it round to anyone who suspected you; and I should have said: “There, you see that head? It’s my head, and I’ll go bail with that head for him! Yes, and walk through the fire for him, too.” There,’ says I, ‘that’s how I’d answer for you, general!’ Then he embraced me, in the middle of the street, and hugged me so tight (crying over me all the while) that I coughed fit to choke! ‘You are the one friend left to me amid all my misfortunes,’ says he. Oh, he’s a man of sentiment, that! He went on to tell me a story of how he had been accused, or suspected, of stealing five hundred thousand roubles once, as a young man; and how, the very next day, he had rushed into a burning, blazing house and saved the very count who suspected him, and Nina Alexandrovna (who was then a young girl), from a fiery death. The count embraced him, and that was how he came to marry Nina Alexandrovna, he said. As for the money, it was found among the ruins next day in an English iron box with a secret lock; it had got under the floor somehow, and if it had not been for the fire it would never have been found! The whole thing is, of course, an absolute fabrication, though when he spoke of Nina Alexandrovna he wept! She’s a grand woman, is Nina Alexandrovna, though she is very angry with me!”
— Еще бы не дичь! Хе-хе-хе! И насмешил же меня человек, то есть генерал-то-с! Идем мы с ним давеча по горячим следам к Вилкину-с... а надо вам заметить, что генерал был еще более моего поражен, когда я, после пропажи, первым делом его разбудил, даже так, что в лице изменился, покраснел, побледнел и наконец вдруг в такое ожесточенное и благородное негодование вошел, что я даже и не ожидал такой степени-с. Наиблагороднейший человек! Лжет он беспрерывно, по слабости, но человек высочайших чувств, человек при этом малосмысленный-с, внушающий полнейшее доверие своею невинностью. Я вам уже говорил, многоуважаемый князь, что имею к нему не только слабость, а даже любовь-с. Вдруг останавливается посредине улицы, распахивает сюртук, открывает грудь: «Обыскивай меня, говорит, ты Келлера обыскивал, зачем же ты меня не обыскиваешь? Того требует, говорит, справедливость!». У самого и руки и ноги трясутся, даже весь побледнел, грозный такой. Я засмеялся и говорю: «Слушай, говорю, генрал, если бы кто другой мне это сказал про тебя, то я бы тут же собственными руками мою голову снял, положил бы ее на большое блюдо и сам бы поднес ее на блюде всем сомневающимся: „Вот, дескать, видите эту голову, так вот этою собственною своею головой я за него поручусь, и не только голову, но даже в огонь“. Вот как я, говорю, за тебя ручаться готов!». Тут он бросился мне в объятия, всё среди улицы-с, прослезился, дрожит и так крепко прижал меня к груди, что я едва даже откашлялся: «Ты, говорит, единственный друг, который остался мне в несчастиях моих!». Чувствительный человек-с! Ну, разумеется, тут же дорогой и анекдот к случаю рассказал о том, что его тоже будто бы раз, еще в юности, заподозрили в покраже пятисот тысяч рублей, но что он на другой же день бросился в пламень горевшего дома и вытащил из огня подозревавшего его графа и Нину Александровну, еще бывшую в девицах. Граф его обнял, и таким образом произошел брак его с Ниной Александровной, а на другой же день в пожарных развалинах нашли и шкатулку с пропавшими деньгами; была она железная, английского устройства, с секретным замком, и как-то под пол провалилась, так что никто и не заметил, и только чрез этот пожар отыскалась. Совершенная ложь-с. Но когда о Нине Александровне заговорил, то даже захныкал. Благороднейшая особа Нина Александровна, хоть на меня и сердита.
“Are you acquainted with her?”
— Вы незнакомы?
“Well, hardly at all. I wish I were, if only for the sake of justifying myself in her eyes. Nina Alexandrovna has a grudge against me for, as she thinks, encouraging her husband in drinking; whereas in reality I not only do not encourage him, but I actually keep him out of harm’s way, and out of bad company. Besides, he’s my friend, prince, so that I shall not lose sight of him, again. Where he goes, I go. He’s quite given up visiting the captain’s widow, though sometimes he thinks sadly of her, especially in the morning, when he’s putting on his boots. I don’t know why it’s at that time. But he has no money, and it’s no use his going to see her without. Has he borrowed any money from you, prince?”
— Почти что нет-с, но всею душой желал бы, хотя бы только для того, чтобы пред нею оправдаться. Нина Александровна в претензии на меня, что я будто бы развращаю теперь ее супруга пьянством. Но я не только не развращаю, но скорее укрощаю его; я его, может быть, отвлекаю от компании пагубнейшей. Притом же он мне друг-с, и я, признаюсь вам, теперь уж не оставлю его-с, то есть даже так-с: куда он, туда и я, потому что с ним только чувствительностию одною и возьмешь. Теперь он даже совсем не посещает свою капитаншу, хотя втайне и рвется к ней, и даже иногда стонет по ней, особенно каждое утро, вставая и надевая сапоги, не знаю уж почему в это именно время. Денег у него нет-с, вот беда, а к той без денег явиться никак нельзя-с. Не просил он денег у вас, многоуважаемый князь?
“No, he has not.”
— Нет, не просил.
“Ah, he’s ashamed to! He meant to ask you, I know, for he said so. I suppose he thinks that as you gave him some once (you remember), you would probably refuse if he asked you again.”
— Стыдится. Он было и хотел: даже мне признавался, что хочет вас беспокоить, но стыдлив-с, так как вы еще недавно его одолжили, и, сверх того, полагает, что вы не дадите. Он мне как другу это излил.
“Do you ever give him money?”
— А вы ему денег не даете?
“Prince! Money! Why I would give that man not only my money, but my very life, if he wanted it. Well, perhaps that’s exaggeration; not life, we’ll say, but some illness, a boil or a bad cough, or anything of that sort, I would stand with pleasure, for his sake; for I consider him a great man fallen—money, indeed!”
— Князь! Многоуважаемый князь! Не только деньги, но за этого человека я, так сказать, даже жизнью... нет, впрочем, преувеличивать не хочу, — не жизнью, но если, так сказать, лихорадку, нарыв какой-нибудь или даже кашель, — то, ей-богу, готов буду перенести, если только за очень большую нужду; ибо считаю его за великого, но погибшего человека! Вот-с; не только деньги-с!
“H’m, then you do give him money?”
— Стало быть, деньги даете?
“N-no, I have never given him money, and he knows well that I will never give him any; because I am anxious to keep him out of intemperate ways. He is going to town with me now; for you must know I am off to Petersburg after Ferdishenko, while the scent is hot; I’m certain he is there. I shall let the general go one way, while I go the other; we have so arranged matters in order to pop out upon Ferdishenko, you see, from different sides. But I am going to follow that naughty old general and catch him, I know where, at a certain widow’s house; for I think it will be a good lesson, to put him to shame by catching him with the widow.”
— Н-нет-с; денег я не давал-с, и он сам знает, что я и не дам-с, но ведь единственно в видах воздержания и исправления его. Теперь увязался со мной в Петербург; я в Петербург ведь еду-с, чтобы застать господина Фердыщенка по самым горячим следам, ибо наверно знаю, что он уже там-с. Генерал мой так и кипит-с; но подозреваю, что в Петербурге улизнет от меня, чтобы посетить капитаншу. Я, признаюсь, даже нарочно его от себя отпущу, как мы уже и условились по приезде тотчас же разойтись в разные стороны, чтоб удобнее изловить господина Фердыщенка. Так вот я его отпущу, а потом вдруг, как снег на голову, и застану его у капитанши, — собственно чтоб его пристыдить, как семейного человека и как человека вообще говоря.
“Oh, Lebedeff, don’t, don’t make any scandal about it!” said the prince, much agitated, and speaking in a low voice.
— Только не делайте шуму, Лебедев, ради бога, не делайте шуму, — вполголоса и в сильном беспокойстве проговорил князь.
“Not for the world, not for the world! I merely wish to make him ashamed of himself. Oh, prince, great though this misfortune be to myself, I cannot help thinking of his morals! I have a great favour to ask of you, esteemed prince; I confess that it is the chief object of my visit. You know the Ivolgins, you have even lived in their house; so if you would lend me your help, honoured prince, in the general’s own interest and for his good.”
— О нет-с, собственно лишь чтобы пристыдить и посмотреть, какую он физиономию сделает, — ибо многое можно по физиономии заключить, многоуважаемый князь, и особенно в таком человеке! Ах, князь! Хоть и велика моя собственная беда, но не могу даже и теперь не подумать о нем и об исправлении его нравственности. Чрезвычайная просьба у меня к вам, многоуважаемый князь, даже, признаюсь, затем, собственно, и пришел-с: с их домом вы уже знакомы и даже жили у них-с; то если бы вы, благодушнейший князь, решились мне в этом способствовать, собственно лишь для одного генерала и для счастия его...
Lebedeff clasped his hands in supplication.
Лебедев даже руки сложил, как бы в мольбе.
“What help do you want from me? You may be certain that I am most anxious to understand you, Lebedeff.”
— Что же? Как же способствовать? Будьте уверены, что я весьма желаю вас вполне понять, Лебедев.
“I felt sure of that, or I should not have come to you. We might manage it with the help of Nina Alexandrovna, so that he might be closely watched in his own house. Unfortunately I am not on terms... otherwise... but Nicolai Ardalionovitch, who adores you with all his youthful soul, might help, too.”
— Единственно в сей уверенности я к вам и явился! Чрез Нину Александровну можно бы подействовать; наблюдая и, так сказать, следя за его превосходительством постоянно, в недрах собственного его семейства. Я, к несчастию, незнаком-с... к тому же тут и Николай Ардалионович, обожающий вас, так сказать, всеми недрами своей юной души, пожалуй, мог бы помочь...
“No, no! Heaven forbid that we should bring Nina Alexandrovna into this business! Or Colia, either. But perhaps I have not yet quite understood you, Lebedeff?”
— Н-нет... Нину Александровну в это дело... боже сохрани! Да и Колю... Я, впрочем, вас еще, может быть, и не понимаю, Лебедев.
Lebedeff made an impatient movement. “But there is nothing to understand! Sympathy and tenderness, that is all—that is all our poor invalid requires! You will permit me to consider him an invalid?”
— Да тут и понимать совсем нечего! — даже привскочил на стуле Лебедев. — Одна, одна чувствительность и нежность — вот всё лекарство для нашего больного. Вы, князь, позволяете мне считать его за больного?
“Yes, it shows delicacy and intelligence on your part.”
— Это даже показывает вашу деликатность и ум.
“I will explain my idea by a practical example, to make it clearer. You know the sort of man he is. At present his only failing is that he is crazy about that captain’s widow, and he cannot go to her without money, and I mean to catch him at her house today—for his own good; but supposing it was not only the widow, but that he had committed a real crime, or at least some very dishonourable action (of which he is, of course, incapable), I repeat that even in that case, if he were treated with what I may call generous tenderness, one could get at the whole truth, for he is very soft-hearted! Believe me, he would betray himself before five days were out; he would burst into tears, and make a clean breast of the matter; especially if managed with tact, and if you and his family watched his every step, so to speak. Oh, my dear prince,” Lebedeff added most emphatically, “I do not positively assert that he has... I am ready, as the saying is, to shed my last drop of blood for him this instant; but you will admit that debauchery, drunkenness, and the captain’s widow, all these together may lead him very far.”
— Объясню вам примером, для ясности взятым из практики. Видите, какой это человек-с: тут у него теперь одна слабость к этой капитанше, к которой без денег ему являться нельзя и у которой я сегодня намерен накрыть его, для его же счастия-с; но, положим, что не одна капитанша, а соверши он даже настоящее преступление, ну, там, бесчестнейший проступок какой-нибудь (хотя он и вполне не способен к тому), то и тогда, говорю я, одною благородною, так сказать, нежностью с ним до всего дойдешь, ибо чувствительнейший человек-с! Поверьте, что пяти дней не выдержит, сам проговорится, заплачет и во всем сознается, — и особенно если действовать ловко и благородно, чрез семейный и ваш надзор за всеми, так сказать, чертами и стопами его... О благодушнейший князь! — вскочил Лебедев, даже в каком-то вдохновении, — я ведь и не утверждаю, что он наверно... Я, так сказать, всю кровь мою за него готов хоть сейчас излить, хотя согласитесь, что невоздержание, и пьянство, и капитанша, и всё это, вместе взятое, могут до всего довести.
“I am, of course, quite ready to add my efforts to yours in such a case,” said the prince, rising; “but I confess, Lebedeff, that I am terribly perplexed. Tell me, do you still think... plainly, you say yourself that you suspect Mr. Ferdishenko?” Lebedeff clasped his hands once more.
— Такой цели я, конечно, всегда готов способствовать, — сказал князь, вставая, — только, признаюсь вам, Лебедев, я в беспокойстве ужасном; скажите, ведь вы всё еще... одним словом, сами же вы говорите, что подозреваете господина Фердыщенка.
“Why, who else could I possibly suspect? Who else, most outspoken prince?” he replied, with an unctuous smile.
— Да кого же более? Кого же более, искреннейший князь? — опить умилительно сложил руки Лебедев, умиленно улыбаясь.
Muishkin frowned, and rose from his seat.
Князь нахмурился и поднялся с места.
“You see, Lebedeff, a mistake here would be a dreadful thing. This Ferdishenko, I would not say a word against him, of course; but, who knows? Perhaps it really was he? I mean he really does seem to be a more likely man than... than any other.”
— Видите, Лукьян Тимофеич, тут страшное дело в ошибке. Этот Фердыщенко... я бы не желал говорить про него дурного... но этот Фердыщенко... то есть, кто знает, может быть, это и он!.. Я хочу сказать, что, может быть, он и в самом деле способнее к тому, чем... чем другой.
Lebedeff strained his eyes and ears to take in what the prince was saying. The latter was frowning more and more, and walking excitedly up and down, trying not to look at Lebedeff. “You see,” he said, “I was given to understand that Ferdishenko was that sort of man,—that one can’t say everything before him. One has to take care not to say too much, you understand? I say this to prove that he really is, so to speak, more likely to have done this than anyone else, eh? You understand? The important thing is, not to make a mistake.”
Лебедев навострил глаза и уши. — Видите, — запутывался и всё более и более нахмуривался князь, расхаживая взад и вперед по комнате и стараясь не взглядывать на Лебедева, — мне дали знать... мне сказали про господина Фердыщенка, что будто бы он, кроме всего, такой человек, при котором надо воздерживаться и не говорить ничего... лишнего, — понимаете? Я к тому, что, может быть, и действительно он был способнее, чем другой... чтобы не ошибиться, — вот в чем главное, понимаете?
“And who told you this about Ferdishenko?”
— А кто вам сообщил это про господина Фердыщенка? — так и вскинулся Лебедев.
“Oh, I was told. Of course I don’t altogether believe it. I am very sorry that I should have had to say this, because I assure you I don’t believe it myself; it is all nonsense, of course. It was stupid of me to say anything about it.”
— Так, мне шепнули; я, впрочем, сам этому не верю... мне ужасно досадно, что я принужден был это сообщить, уверяю вас. я сам этому не верю... это какой-нибудь вздор... Фу, как я глупо сделал!
“You see, it is very important, it is most important to know where you got this report from,” said Lebedeff, excitedly. He had risen from his seat, and was trying to keep step with the prince, running after him, up and down. “Because look here, prince, I don’t mind telling you now that as we were going along to Wilkin’s this morning, after telling me what you know about the fire, and saving the count and all that, the general was pleased to drop certain hints to the same effect about Ferdishenko, but so vaguely and clumsily that I thought better to put a few questions to him on the matter, with the result that I found the whole thing was an invention of his excellency’s own mind. Of course, he only lies with the best intentions; still, he lies. But, such being the case, where could you have heard the same report? It was the inspiration of the moment with him, you understand, so who could have told you? It is an important question, you see!” “It was Colia told me, and his father told him at about six this morning. They met at the threshold, when Colia was leaving the room for something or other.” The prince told Lebedeff all that Colia had made known to himself, in detail.
— Видите, князь, — весь даже затрясся Лебедев, — это важно, это слишком важно теперь, то есть не насчет господина Фердыщенка, а насчет того, как к вам дошло это известие. (Говоря это, Лебедев бегал вслед за князем взад и вперед, стараясь ступать с ним в ногу). Вот что, князь, и я теперь сообщу: давеча генерал, когда мы с ним шли к этому Вилкину, после того как уже он мне рассказал о пожаре и, кипя, разумеется, гневом, вдруг начал мне намекать то же самое про господина Фердыщенка, но так нескладно и неладно, что я поневоле сделал ему некоторые вопросы и вследствие того убедился вполне, что всё это известие единственно одно вдохновение его превосходительства... Собственно, так сказать, из одного благодушия. Ибо он и лжет единственно потому, что не может сдержать умиления. Теперь изволите видеть-с: если он солгал, а я в этом уверен, то каким же образом и вы могли об этом услышать? Поймите, князь, ведь это было в нем вдохновение минуты, — то кто же, стало быть, вам-то сообщил? Это важно-с, это... это очень важно-с и... так сказать... — Мне сказал это сейчас Коля, а ему сказал давеча отец, которого он встретил в шесть часов, в седьмом, в сенях, когда вышел зачем-то. И князь рассказал всё в подробности.
“There now, that’s what we may call scent!” said Lebedeff, rubbing his hands and laughing silently. “I thought it must be so, you see. The general interrupted his innocent slumbers, at six o’clock, in order to go and wake his beloved son, and warn him of the dreadful danger of companionship with Ferdishenko. Dear me! what a dreadfully dangerous man Ferdishenko must be, and what touching paternal solicitude, on the part of his excellency, ha! ha! ha!”
— Ну вот-с, это, что называется, след-с, — потирая руки, неслышно смеялся Лебедев, — так я и думал-с! Это значит, что его превосходительство нарочно прерывали свой сон невинности, в шестом часу, чтоб идти разбудить любимого сына и сообщить о чрезвычайной опасности соседства с господином Фердыщенком! Какой же после того опасный человек господин Фердыщенко, и каково родительское беспокойство его превосходительства, хе-хе-хе!..
“Listen, Lebedeff,” began the prince, quite overwhelmed; “do act quietly—don’t make a scandal, Lebedeff, I ask you—I entreat you! No one must know—no one, mind! In that case only, I will help you.”
— Послушайте, Лебедев, — смутился князь окончательно, — послушайте, действуйте тихо! Не делайте шуму! Я вас прошу, Лебедев, я вас умоляю... В таком случае, клянусь, я буду содействовать, но чтобы никто не знал; чтобы никто не знал!
“Be assured, most honourable, most worthy of princes—be assured that the whole matter shall be buried within my heart!” cried Lebedeff, in a paroxysm of exaltation. “I’d give every drop of my blood... Illustrious prince, I am a poor wretch in soul and spirit, but ask the veriest scoundrel whether he would prefer to deal with one like himself, or with a noble-hearted man like you, and there is no doubt as to his choice! He’ll answer that he prefers the noble-hearted man—and there you have the triumph of virtue! Au revoir, honoured prince! You and I together—softly! softly!”
— Будьте уверены, благодушнейший, искреннейший и благороднейший князь, — вскричал Лебедев в решительном вдохновении, — будьте уверены, что всё сие умрет в моем благороднейшем сердце! Тихими стопами-с, вместе! Тихими стопами-с, вместе! Я же всю даже кровь мою... Сиятельнейший князь, я низок и душой и духом, но спросите всякого даже подлеца, не только низкого человека: с кем ему лучше дело иметь, с таким ли, как он, подлецом или с наиблагороднейшим человеком, как вы, искреннейший князь? Он ответит, что с наиблагороднейшим человеком, и в том торжество добродетели! До свидания, многоуважаемый князь! Тихими стопами... тихими стопами и... вместе-с.