Hippolyte had now been five days at the Ptitsins’. His flitting from the prince’s to these new quarters had been brought about quite naturally and without many words. He did not quarrel with the prince—in fact, they seemed to part as friends. Gania, who had been hostile enough on that eventful evening, had himself come to see him a couple of days later, probably in obedience to some sudden impulse. For some reason or other, Rogojin too had begun to visit the sick boy. The prince thought it might be better for him to move away from his (the prince’s) house. Hippolyte informed him, as he took his leave, that Ptitsin “had been kind enough to offer him a corner,” and did not say a word about Gania, though Gania had procured his invitation, and himself came to fetch him away. Gania noticed this at the time, and put it to Hippolyte’s debit on account.
Ипполит уже пять дней как переселился в дом Птицына. Это случилось как-то натурально, без особых слов и без всякой размолвки между ним и князем; они не только не поссорились, но с виду как будто даже расстались друзьями. Гаврила Ардалионович, так враждебный к Ипполиту на тогдашнем вечере, сам пришел навестить его, уже на третий, впрочем, день после происшествия, вероятно руководимый какою-нибудь внезапною мыслью. Почему-то и Рогожин стал тоже приходить к больному. Князю в первое время казалось, что даже и лучше будет для «бедного мальчика», если он переселится из его дома. Но и во время своего переселения Ипполит уже выражался, что он переселяется к Птицыну, «который так добр, что дает ему угол», и ни разу, точно нарочно, не выразился, что переезжает к Гане, хотя Ганя-то и настоял, чтоб его приняли в дом. Ганя это тогда же заметил и обидчиво заключил в свое сердце.
Gania was right when he told his sister that Hippolyte was getting better; that he was better was clear at the first glance. He entered the room now last of all, deliberately, and with a disagreeable smile on his lips. Nina Alexandrovna came in, looking frightened. She had changed much since we last saw her, half a year ago, and had grown thin and pale. Colia looked worried and perplexed. He could not understand the vagaries of the general, and knew nothing of the last achievement of that worthy, which had caused so much commotion in the house. But he could see that his father had of late changed very much, and that he had begun to behave in so extraordinary a fashion both at home and abroad that he was not like the same man. What perplexed and disturbed him as much as anything was that his father had entirely given up drinking during the last few days. Colia knew that he had quarrelled with both Lebedeff and the prince, and had just bought a small bottle of vodka and brought it home for his father.
Он был прав, говоря сестре, что больной поправился. Действительно, Ипполиту было несколько лучше прежнего, что заметно было с первого на него взгляда. Он вошел в комнату не торопясь, позади всех, с насмешливою и недоброю улыбкой. Нина Александровна вошла очень испуганная. (Она сильно переменилась в эти полгода, похудела; выдав замуж дочь и переехав к ней жить, она почти перестала вмешиваться наружно в дела своих детей). Коля был озабочен и как бы в недоумении; он многого не понимал n «сумасшествии генерала», как он выражался, конечно не зная основных причин этой новой сумятицы в доме. Но ему ясно было, что отец до того уже вздорит, ежечасно и повсеместно, и до того вдруг переменился, что как будто совсем стал не тот человек, как прежде. Беспокоило его тоже, что старик в последние три дня совсем даже перестал пить. Он знал, что он разошелся и даже поссорился с Лебедевым и с князем. Коля только что воротился домой с полуштофом водки, который приобрел на собственные деньги.
“Really, mother,” he had assured Nina Alexandrovna upstairs, “really you had better let him drink. He has not had a drop for three days; he must be suffering agonies—” The general now entered the room, threw the door wide open, and stood on the threshold trembling with indignation.
— Право, мамаша, — уверял он еще наверху Нину Александровну, — право, лучше пусть выпьет. Вот уже три дня как не прикасался; тоска, стало быть. Право, лучше; я ому и в долговое носил... Генерал растворил дверь наотлет и стал па пороге, как бы дрожа от негодования.
“Look here, my dear sir,” he began, addressing Ptitsin in a very loud tone of voice; “if you have really made up your mind to sacrifice an old man—your father too or at all events father of your wife—an old man who has served his emperor—to a wretched little atheist like this, all I can say is, sir, my foot shall cease to tread your floors. Make your choice, sir; make your choice quickly, if you please! Me or this—screw! Yes, screw, sir; I said it accidentally, but let the word stand—this screw, for he screws and drills himself into my soul—”
— Милостивый государь! — закричал он громовым голосом Птицыну, — если вы действительно решились пожертвовать молокососу и атеисту почтенным стариком, отцом вашим, то есть по крайней мере отцом жены вашей, заслуженным у государя своего, то нога моя с сего же часу перестанет быть в доме вашем. Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот... винт! Да, винт! Я сказал нечаянно, но это — винт! Потому что он винтом сверлит мою душу, и безо всякого уважения... винтом!
“Hadn’t you better say corkscrew?” said Hippolyte.
— Не штопор ли? — вставил Ипполит.
“No, sir, not corkscrew. I am a general, not a bottle, sir. Make your choice, sir—me or him.” Here Colia handed him a chair, and he subsided into it, breathless with rage.
— Нет, не штопор, ибо я пред тобой генерал, а не бутылка. Я знаки имею, знаки отличия... а ты шиш имеешь. Или он, или я! Решайте, сударь, сейчас же, сей же час! — крикнул он опять в исступлении Птицыну. Тут Коля подставил ему стул, и он опустился на него почти в изнеможении.
“Hadn’t you better—better—take a nap?” murmured the stupefied Ptitsin.
— Право бы, вам лучше... заснуть, — пробормотал было ошеломленный Птицын. — Он же еще и угрожает! — проговорил сестре вполголоса Ганя.
“A nap?” shrieked the general. “I am not drunk, sir; you insult me! I see,” he continued, rising, “I see that all are against me here. Enough—I go; but know, sirs—know that—” He was not allowed to finish his sentence. Somebody pushed him back into his chair, and begged him to be calm. Nina Alexandrovna trembled, and cried quietly. Gania retired to the window in disgust.
— Заснуть! — крикнул генерал. — Я не пьян, милостивый государь, и вы меня оскорбляете. Я вижу, — продолжал он, вставая опять, — я вижу, что здесь всё против меня, всё и все. Довольно! Я ухожу... Но знайте, милостивый государь, знайте... Ему не дали договорить и усадили опять; стали упрашивать успокоиться. Ганя в ярости ушел в угол. Нина Александровна трепетала и плакала.
“But what have I done? What is his grievance?” asked Hippolyte, grinning.
— Да что я сделал ему? На что он жалуется! — вскричал Ипполит, скаля зубы.
“What have you done, indeed?” put in Nina Alexandrovna. “You ought to be ashamed of yourself, teasing an old man like that—and in your position, too.”
— А разве не сделали? — заметила вдруг Нина Александровна. — Уж вам-то особенно стыдно и... бесчеловечна старика мучить... да еще на вашем месте.
“And pray what is my position, madame? I have the greatest respect for you, personally; but—”
— Во-первых, какое такое мое место, сударыня! Я вас очень уважаю, вас именно, лично, но...
“He’s a little screw,” cried the general; “he drills holes in my heart and soul. He wishes me to be a pervert to atheism. Know, you young greenhorn, that I was covered with honours before ever you were born; and you are nothing better than a wretched little worm, torn in two with coughing, and dying slowly of your own malice and unbelief. What did Gavrila bring you over here for? They’re all against me, even to my own son—all against me.”
— Это винт! — кричал генерал. — Он сверлит мою душу и сердце! Он хочет, чтоб я атеизму поверил! Знай, молокосос, что еще ты не родился, а я уже был осыпан почестями; а ты только завистливый червь, перерванный надвое, с кашлем... и умирающий от злобы и от неверия... И зачем тебя Гаврила перевел сюда? Все на меня, от чужих до родного сына!
“Oh, come—nonsense!” cried Gania; “if you did not go shaming us all over the town, things might be better for all parties.” “What—shame you? I?—what do you mean, you young calf? I shame you? I can only do you honour, sir; I cannot shame you.”
— Да полноте, трагедию завел! — крикнул Ганя. — Не срамили бы нас по всему городу, так лучше бы было! — Как, я срамлю тебя, молокосос! Тебя? Я честь только сделать могу тебе, а не обесчестить тебя!
He jumped up from his chair in a fit of uncontrollable rage. Gania was very angry too.
Он вскочил, и его уже не могли сдержать; но и Гаврила Ардалионович, видимо, прорвался.
“Honour, indeed!” said the latter, with contempt.
— Туда же, о чести! — крикнул он злобно.
“What do you say, sir?” growled the general, taking a step towards him.
— Что ты сказал? — загремел генерал, бледнея и шагнув к нему шаг.
“I say that I have but to open my mouth, and you—” Gania began, but did not finish. The two—father and son—stood before one another, both unspeakably agitated, especially Gania.
— А то, что мне стоит только рот открыть, чтобы... — завопил вдруг Ганя и не договорил. Оба стояли друг пред другом, не в меру потрясенные, особенно Ганя.
“Gania, Gania, reflect!” cried his mother, hurriedly.
— Ганя, что ты! — крикнула Нина Александровна, бросаясь останавливать сына.
“It’s all nonsense on both sides,” snapped out Varia. “Let them alone, mother.”
— Экой вздор со всех сторон! — отрезала в негодовании Варя. — Полноте, мамаша, — схватила она ее.
“It’s only for mother’s sake that I spare him,” said Gania, tragically.
— Только для матери и щажу, — трагически произнес Ганя.
“Speak!” said the general, beside himself with rage and excitement; “speak—under the penalty of a father’s curse!”
— Говори! — ревел генерал в совершенном исступлении, — говори, под страхом отцовского проклятия... говори!
“Oh, father’s curse be hanged—you don’t frighten me that way!” said Gania. “Whose fault is it that you have been as mad as a March hare all this week? It is just a week—you see, I count the days. Take care now; don’t provoke me too much, or I’ll tell all. Why did you go to the Epanchins’ yesterday—tell me that? And you call yourself an old man, too, with grey hair, and father of a family! H’m—nice sort of a father.”
— Ну вот, так я и испугался вашего проклятия! И кто в том виноват, что вы восьмой день как помешанный? Восьмой день, видите, я по числам знаю... Смотрите, не доведите меня до черты: всё скажу... Вы зачем к Епанчиным вчера потащились? Еще стариком называется, седые волосы, отец семейства! Хорош!
“Be quiet, Gania,” cried Colia. “Shut up, you fool!”
— Молчи, Ганька! — закричал Коля, — молчи, дурак!
“Yes, but how have I offended him?” repeated Hippolyte, still in the same jeering voice. “Why does he call me a screw? You all heard it. He came to me himself and began telling me about some Captain Eropegoff. I don’t wish for your company, general. I always avoided you—you know that. What have I to do with Captain Eropegoff? All I did was to express my opinion that probably Captain Eropegoff never existed at all!” “Of course he never existed!” Gania interrupted.
— Да чем я-то, я-то чем его оскорбил? — настаивал Ипполит, но всё как будто тем же насмешливым тоном. — Зачем он меня винтом называет, вы слышали? Сам ко мне пристал; пришел сейчас и заговорил о каком-то капитане Еропегове. Я вовсе не желаю вашей компании, генерал; избегал и прежде, сами знаете. Что мне за дело до капитана Еропегова, согласитесь сами? Я не для капитана Еропегова сюда переехал. Я только выразил ему вслух мое мнение, что, может, этого капитана Еропегова совсем никогда не существовало. Он и поднял дым коромыслом. — Без сомнения, не существовало! — отрезал Ганя.
But the general only stood stupefied and gazed around in a dazed way. Gania’s speech had impressed him, with its terrible candour. For the first moment or two he could find no words to answer him, and it was only when Hippolyte burst out laughing, and said: “There, you see! Even your own son supports my statement that there never was such a person as Captain Eropegoff!” that the old fellow muttered confusedly:
Но генерал стоял как ошеломленный и только бессмысленно озирался кругом. Слова сына поразили его своею чрезвычайною откровенностью. В первое мгновение он не мог даже и слов найти. И наконец, только когда Ипполит расхохотался на ответ Гани и прокричал: «Ну вот, слышали, собственный ваш сын тоже говорит, что никакого капитана Еропегова не было», — старик проболтал, совсем сбившись:
“Kapiton Eropegoff—not Captain Eropegoff!—Kapiton—major retired—Eropegoff—Kapiton.”
— Капитона Еропегова, а не капитана... Капитона... подполковник в отставке, Еропегов... Капитон.
“Kapiton didn’t exist either!” persisted Gania, maliciously.
— Да и Капитона не было! — совсем уж разозлился Ганя.
“What? Didn’t exist?” cried the poor general, and a deep blush suffused his face.
— По... почему не было? — пробормотал генерал, и краска бросилась ему в лицо.
“That’ll do, Gania!” cried Varia and Ptitsin.
— Да полноте! — унимали Птицын и Варя.
“Shut up, Gania!” said Colia.
— Молчи, Ганька! — крикнул опять Коля.
But this intercession seemed to rekindle the general.
Но заступничество как бы опамятовало и генерала.
“What did you mean, sir, that he didn’t exist? Explain yourself,” he repeated, angrily.
— Как не было? Почему не существовало? — грозно вскинулся он на сына.
“Because he didn’t exist—never could and never did—there! You’d better drop the subject, I warn you!”
— Так, потому что не было. Не было, да и только, да совсем и не может быть! Вот вам. Отстаньте, говорю вам.
“And this is my son—my own son—whom I—oh, gracious Heaven! Eropegoff—Eroshka Eropegoff didn’t exist!”
— И это сын... это мой родной сын, которого я... о боже! Еропегова, Ерошки Еропегова не было!
“Ha, ha! it’s Eroshka now,” laughed Hippolyte.
— Ну вот, то Ерошки, то Капитошки! — ввернул Ипполит.
“No, sir, Kapitoshka—not Eroshka. I mean, Kapiton Alexeyevitch—retired major—married Maria Petrovna Lu—Lu—he was my friend and companion—Lutugoff—from our earliest beginnings. I closed his eyes for him—he was killed. Kapiton Eropegoff never existed! tfu!”
— Капитошки, сударь, Капитошки, а не Ерошки! Капитон, Капитан Алексеевич, то бишь Капитон... подполковник... в отставке... женился на Марье... на Марье Петровне Су... Су... друг и товарищ... Сутуговой... с самого даже юнкерства. Я за него пролил... я заслонил... убит. Капитошки Еропегова не было! Не существовало!
The general shouted in his fury; but it was to be concluded that his wrath was not kindled by the expressed doubt as to Kapiton’s existence. This was his scapegoat; but his excitement was caused by something quite different. As a rule he would have merely shouted down the doubt as to Kapiton, told a long yarn about his friend, and eventually retired upstairs to his room. But today, in the strange uncertainty of human nature, it seemed to require but so small an offence as this to make his cup to overflow. The old man grew purple in the face, he raised his hands. “Enough of this!” he yelled. “My curse—away, out of the house I go! Colia, bring my bag away!” He left the room hastily and in a paroxysm of rage. His wife, Colia, and Ptitsin ran out after him.
Генерал кричал в азарте, но так, что можно было подумать, что дело шло об одном, а крик шел о другом. Правда, в другое время он, конечно, вынес бы что-нибудь и гораздо пообиднее известия о совершенном небытии Капитона Еропегова, покричал бы, затеял бы историю, вышел бы из себя, но все-таки в конце концов удалился бы к себе наверх спать. Но теперь, по чрезвычайной странности сердца человеческого, случилось так, что именно подобная обида, как сомнение в Еропегове, и должна была переполнить чашу. Старик побагровел, поднял руки и прокричал: — Довольно! Проклятие мое... прочь из этого дома! Николай, неси мой сак, иду... прочь! Он вышел, торопясь и в чрезвычайном гневе. За ним бросились Нина Александровна, Коля и Птицын.
“What have you done now?” said Varia to Gania. “He’ll probably be making off there again! What a disgrace it all is!”
— Ну, что ты наделал теперь! — сказала Варя брату. — Он опять, пожалуй, туда потащится. Сраму-то, сраму-то!
“Well, he shouldn’t steal,” cried Gania, panting with fury. And just at this moment his eye met Hippolyte’s. “As for you, sir,” he cried, “you should at least remember that you are in a strange house and—receiving hospitality; you should not take the opportunity of tormenting an old man, sir, who is too evidently out of his mind.”
— А не воруй! — крикнул Ганя, чуть не захлебываясь от злости; вдруг взгляд его встретился с Ипполитом; Ганя чуть не затрясся. — А вам, милостивый государь, — крикнул он, — следовало бы помнить, что вы все-таки в чужом доме и... пользуетесь гостеприимством, а не раздражать старика, который очевидно с ума сошел...
Hippolyte looked furious, but he restrained himself.
Ипполита тоже как будто передернуло, но он мигом сдержал себя.
“I don’t quite agree with you that your father is out of his mind,” he observed, quietly. “On the contrary, I cannot help thinking he has been less demented of late. Don’t you think so? He has grown so cunning and careful, and weighs his words so deliberately; he spoke to me about that Kapiton fellow with an object, you know! Just fancy—he wanted me to—”
— Я не совсем с вами согласен, что ваш папаша с ума сошел, — спокойно ответил он, — мне кажется, напротив, что ему ума даже прибыло в последнее время, ей-богу; вы не верите? Такой стал осторожный, мнительный, всё-то выведывает, каждое слово взвешивает... Об этом Капитошке он со мной ведь с целью заговорил; представьте, он хотел навести меня на...
“Oh, devil take what he wanted you to do! Don’t try to be too cunning with me, young man!” shouted Gania. “If you are aware of the real reason for my father’s present condition (and you have kept such an excellent spying watch during these last few days that you are sure to be aware of it)—you had no right whatever to torment the—unfortunate man, and to worry my mother by your exaggerations of the affair; because the whole business is nonsense—simply a drunken freak, and nothing more, quite unproved by any evidence, and I don’t believe that much of it!” (he snapped his fingers). “But you must needs spy and watch over us all, because you are a—a—”
— Э, черт ли мне в том, на что он хотел вас навести! Прошу вас не хитрить и не вилять со мной, сударь! — взвизгнул Ганя. — Если вы тоже знаете настоящую причину, почему старик в таком состоянии (а вы так у меня шпионили в эти пять дней, что наверно знаете), то вам вовсе бы не следовало раздражать... несчастного и мучить мою мать преувеличением дела, потому что всё это дело вздор, одна только пьяная история, больше ничего, ничем даже не доказанная, и я вот во столечко ее не ценю... Но вам надо язвить и шпионить, потому что вы... вы...
“Screw!” laughed Hippolyte.
— Винт, — усмехнулся Ипполит.
“Because you are a humbug, sir; and thought fit to worry people for half an hour, and tried to frighten them into believing that you would shoot yourself with your little empty pistol, pirouetting about and playing at suicide! I gave you hospitality, you have fattened on it, your cough has left you, and you repay all this—”
— Потому что вы дрянь, полчаса мучили людей, думая испугать их, что застрелитесь вашим незаряженным пистолетом, с которым вы так постыдно сбрендили, манкированный самоубийца, разлившаяся желчь... на двух ногах. Я вам гостеприимство дал, вы потолстели, кашлять перестали, и вы же платите...
“Excuse me—two words! I am Varvara Ardalionovna’s guest, not yours; you have extended no hospitality to me. On the contrary, if I am not mistaken, I believe you are yourself indebted to Mr. Ptitsin’s hospitality. Four days ago I begged my mother to come down here and find lodgings, because I certainly do feel better here, though I am not fat, nor have I ceased to cough. I am today informed that my room is ready for me; therefore, having thanked your sister and mother for their kindness to me, I intend to leave the house this evening. I beg your pardon—I interrupted you—I think you were about to add something?”
— Два слова только, позвольте-с; я у Варвары Ардалионовны, а не у вас; вы мне не давали никакого гостеприимства, и я даже думаю, что вы сами пользуетесь гостеприимством господина Птицына. Четыре дня тому я просил мою мать отыскать в Павловске для меня квартиру и самой переехать, потому что я действительно чувствую себя здесь легче, хотя вовсе не потолстел и все-таки кашляю. Мать уведомила меня вчера вечером, что квартира готова, а я спешу вас уведомить с своей стороны, что, отблагодарив вашу маменьку и сестрицу, сегодня же переезжаю к себе, о чем и решил еще вчера вечером. Извините, я вас прервал; вам, кажется, хотелось еще много сказать.
“Oh—if that is the state of affairs—” began Gania.
— О, если так... — задрожал Ганя.
“Excuse me—I will take a seat,” interrupted Hippolyte once more, sitting down deliberately; “for I am not strong yet. Now then, I am ready to hear you. Especially as this is the last chance we shall have of a talk, and very likely the last meeting we shall ever have at all.”
— А если так, то позвольте мне сесть, — прибавил Ипполит, преспокойно усаживаясь на стуле, на котором сидел генерал, — я ведь все-таки болен; ну, теперь готов вас слушать, тем более что это последний наш разговор и даже, может быть, последняя встреча.
Gania felt a little guilty.
Гане вдруг стало совестно.
“I assure you I did not mean to reckon up debits and credits,” he began, “and if you—”
— Поверьте, что я не унижусь до счетов с вами, — сказал он, — и если вы...
“I don’t understand your condescension,” said Hippolyte. “As for me, I promised myself, on the first day of my arrival in this house, that I would have the satisfaction of settling accounts with you in a very thorough manner before I said good-bye to you. I intend to perform this operation now, if you like; after you, though, of course.”
— Напрасно вы так свысока, — прервал Ипполит, — я, с своей стороны, еще в первый день переезда моего сюда, дал себе слово не отказать себе в удовольствии отчеканить вам всё, и совершенно откровеннейшим образом, когда мы будем прощаться. Я намерен это исполнить именно теперь, после вас разумеется.
“May I ask you to be so good as to leave this room?”
— А я прошу вас оставить эту комнату.
“You’d better speak out. You’ll be sorry afterwards if you don’t.”
— Лучше говорите, ведь будете раскаиваться, что не высказались.
“Hippolyte, stop, please! It’s so dreadfully undignified,” said Varia.
— Перестаньте, Ипполит; всё это ужасно стыдно; сделайте одолжение, перестаньте! — сказала Варя.
“Well, only for the sake of a lady,” said Hippolyte, laughing. “I am ready to put off the reckoning, but only put it off, Varvara Ardalionovna, because an explanation between your brother and myself has become an absolute necessity, and I could not think of leaving the house without clearing up all misunderstandings first.”
— Разве только для дамы, — рассмеялся Ипполит, вставая. — Извольте, Варвара Ардалионовна, для вас я готов сократить, но только сократить, потому что некоторое объяснение между мной и вашим братцем стало совершенно необходимым, а я ни за что не решусь уйти, оставив недоумения.
“In a word, you are a wretched little scandal-monger,” cried Gania, “and you cannot go away without a scandal!”
— Просто-запросто вы сплетник, — вскричал Ганя, — оттого и не решаетесь без сплетен уйти.
“You see,” said Hippolyte, coolly, “you can’t restrain yourself. You’ll be dreadfully sorry afterwards if you don’t speak out now. Come, you shall have the first say. I’ll wait.”
— Вот видите, — хладнокровно заметил Ипполит, — вы уж и не удержались. Право, будете раскаиваться, что не высказались. Еще раз уступаю вам слово. Я подожду.
Gania was silent and merely looked contemptuously at him.
Гаврила Ардалионович молчал и смотрел презрительно.
“You won’t? Very well. I shall be as short as possible, for my part. Two or three times to-day I have had the word ‘hospitality’ pushed down my throat; this is not fair. In inviting me here you yourself entrapped me for your own use; you thought I wished to revenge myself upon the prince. You heard that Aglaya Ivanovna had been kind to me and read my confession. Making sure that I should give myself up to your interests, you hoped that you might get some assistance out of me. I will not go into details. I don’t ask either admission or confirmation of this from yourself; I am quite content to leave you to your conscience, and to feel that we understand one another capitally.”
— Не хотите. Выдержать характер намерены, — воля ваша. С своей стороны, буду краток по возможности. Два или три раза услышал я сегодня упрек в гостеприимстве; это несправедливо. Приглашая меня к себе, вы сами меня ловили в сети; вы рассчитывали, что я хочу отметить князю. Вы услышали к тому же, что Аглая Ивановна изъявила ко мне участие и прочла мою исповедь. Рассчитывая почему-то, что я весь так и передамся в ваши интересы, вы надеялись, что, может быть, найдете во мне подмогу. Я не объясняюсь подробнее! С вашей стороны тоже не требую ни признания, ни подтверждения; довольно того, что я вас оставляю с вашею совестью и что мы отлично понимаем теперь друг друга.
“What a history you are weaving out of the most ordinary circumstances!” cried Varia.
— Но вы бог знает что из самого обыкновенного дела делаете! — вскричала Варя.
“I told you the fellow was nothing but a scandal-monger,” said Gania.
— Я сказал тебе: сплетник и мальчишка, — промолвил Ганя.
“Excuse me, Varia Ardalionovna, I will proceed. I can, of course, neither love nor respect the prince, though he is a good-hearted fellow, if a little queer. But there is no need whatever for me to hate him. I quite understood your brother when he first offered me aid against the prince, though I did not show it; I knew well that your brother was making a ridiculous mistake in me. I am ready to spare him, however, even now; but solely out of respect for yourself, Varvara Ardalionovna. “Having now shown you that I am not quite such a fool as I look, and that I have to be fished for with a rod and line for a good long while before I am caught, I will proceed to explain why I specially wished to make your brother look a fool. That my motive power is hate, I do not attempt to conceal. I have felt that before dying (and I am dying, however much fatter I may appear to you), I must absolutely make a fool of, at least, one of that class of men which has dogged me all my life, which I hate so cordially, and which is so prominently represented by your much esteemed brother. I should not enjoy paradise nearly so much without having done this first. I hate you, Gavrila Ardalionovitch, solely (this may seem curious to you, but I repeat)—solely because you are the type, and incarnation, and head, and crown of the most impudent, the most self-satisfied, the most vulgar and detestable form of commonplaceness. You are ordinary of the ordinary; you have no chance of ever fathering the pettiest idea of your own. And yet you are as jealous and conceited as you can possibly be; you consider yourself a great genius; of this you are persuaded, although there are dark moments of doubt and rage, when even this fact seems uncertain. There are spots of darkness on your horizon, though they will disappear when you become completely stupid. But a long and chequered path lies before you, and of this I am glad. In the first place you will never gain a certain person.”
— Позвольте, Варвара Ардалионовна, я продолжаю. Князя я, конечно, не могу ни любить, ни уважать; но это человек решительно добрый, хотя и... смешной. Но ненавидеть мне его было бы совершенно не за что; я не подал виду вашему братцу, когда он сам подстрекал меня против князя; я именно рассчитывал посмеяться при развязке. Я знал, что ваш брат мне проговорится и промахнется в высшей степени. Так и случилось... Я готов теперь пощадить его, но единственно из уважения к вам, Варвара Ардалионовна. Но, разъяснив вам, что меня не так-то легко поймать на удочку, я разъясню вам и то, почему мне так хотелось поставить вашего братца пред собой в дураки. Знайте, что я исполнил это из ненависти, сознаюсь откровенно. Умирая (потому что я все-таки умру, хоть и потолстел, как вы уверяете), умирая, я почувствовал, что уйду в рай несравненно спокойнее, если успею одурачить хоть одного представителя того бесчисленного сорта людей, который преследовал меня всю мою жизнь, который я ненавидел всю мою жизнь и которого таким выпуклым изображением служит многоуважаемый брат ваш. Ненавижу я вас, Гаврила Ардалионович, единственно за то, — вам это, может быть, покажется удивительным, — единственно за то, что вы тип и воплощение, олицетворение и верх самой наглой, самой самодовольной, самой пошлой и гадкой ординарности! Вы ординарность напыщенная, ординарность несомневающаяся и олимпически успокоенная; вы рутина из рутин! Ни малейшей собственной идее не суждено воплотиться ни в уме, ни в сердце вашем никогда. Но вы завистливы бесконечно; вы твердо убеждены, что вы величайший гений, но сомнение все-таки посещает вас иногда в черные минуты, и вы злитесь и завидуете. О, у вас есть еще черные точки на горизонте; они пройдут, когда вы поглупеете окончательно, что недалеко; но все-таки вам предстоит длинный и разнообразный путь, не скажу веселый, и этому рад. Во-первых, предрекаю вам, что вы не достигнете известной особы...
“Come, come! This is intolerable! You had better stop, you little mischief-making wretch!” cried Varia. Gania had grown very pale; he trembled, but said nothing. Hippolyte paused, and looked at him intently and with great gratification. He then turned his gaze upon Varia, bowed, and went out, without adding another word.
— Ну, это невыносимо! — вскричала Варя. — Кончите ли вы, противная злючка? Ганя побледнел, дрожал и молчал. Ипполит остановился, пристально и с наслаждением посмотрел на него, перевел свои глаза на Варю, усмехнулся, поклонился и вышел, не прибавив более ни единого слова.
Gania might justly complain of the hardness with which fate treated him. Varia dared not speak to him for a long while, as he strode past her, backwards and forwards. At last he went and stood at the window, looking out, with his back turned towards her. There was a fearful row going on upstairs again.
Гаврила Ардалионович справедливо мог бы пожаловаться на судьбу и неудачу. Некоторое время Варя не решалась заговорить с ним, даже не взглянула на него, когда он шагал мимо нее крупными шагами; наконец он отошел к окну и стал к ней спиной. Варя думала о русской пословице: палка о двух концах. Наверху опять послышался шум.
“Are you off?” said Gania, suddenly, remarking that she had risen and was about to leave the room. “Wait a moment—look at this.”
— Идешь? — обернулся к ней вдруг Ганя, заслышав, что она встает с места. — Подожди; посмотри-ка это.
He approached the table and laid a small sheet of paper before her. It looked like a little note.
Он подошел и кинул пред нею на стул маленькую бумажку, сложенную в виде маленькой записочки.
“Good heavens!” cried Varia, raising her hands.
— Господи! — вскричала Варя и всплеснула руками.
This was the note:
В записке было ровно семь строк:
“GAVRILA ARDOLIONOVITCH,—persuaded of your kindness of heart, I have determined to ask your advice on a matter of great importance to myself. I should like to meet you tomorrow morning at seven o’clock by the green bench in the park. It is not far from our house. Varvara Ardalionovna, who must accompany you, knows the place well. “A. E.”
«Гаврила Ардалионович! Убедившись в вашем добром расположении ко мне, решаюсь спросить вашего совета в одном важном для меня деле. Я желала бы встретить вас завтра, ровно в семь часов утра, на зеленой скамейке. Это недалеко от нашей дачи. Варвара Ардалионовна, которая непременно должна сопровождать вас, очень хорошо знает это место. А. Е.».
“What on earth is one to make of a girl like that?” said Varia.
— Поди, считайся с ней после этого! — развела руками Варвара Ардалионовна.
Gania, little as he felt inclined for swagger at this moment, could not avoid showing his triumph, especially just after such humiliating remarks as those of Hippolyte. A smile of self-satisfaction beamed on his face, and Varia too was brimming over with delight.
Как ни хотелось пофанфаронить в эту минуту Гане, но не мог же он не выказать своего торжества, да еще после таких унизительных предреканий Ипполита. Самодовольная улыбка откровенно засияла на его лице, да и Варя сама вся просветлела от радости.
“And this is the very day that they were to announce the engagement! What will she do next?”
— И это в тот самый день, когда у них объявляют о помолвке! Поди, считайся с ней после этого!
“What do you suppose she wants to talk about tomorrow?” asked Gania.
— Как ты думаешь, о чем она завтра говорить собирается? — спросил Ганя.
“Oh, that’s all the same! The chief thing is that she wants to see you after six months’ absence. Look here, Gania, this is a serious business. Don’t swagger again and lose the game—play carefully, but don’t funk, do you understand? As if she could possibly avoid seeing what I have been working for all this last six months! And just imagine, I was there this morning and not a word of this! I was there, you know, on the sly. The old lady did not know, or she would have kicked me out. I ran some risk for you, you see. I did so want to find out, at all hazards.”
— Это всё равно, главное, видеться пожелала после шести месяцев в первый раз. Слушай же меня, Ганя: что бы там ни было, как бы ни обернулось, знай, что это важно! Слишком это важно! Не фанфаронь опять, не дай опять промаха, но и не струсь, смотри! Могла ли она не раскусить, зачем я полгода таскалась туда? И представь: ни слова мне не сказала сегодня, виду не подала. Я ведь и зашла-то к ним контрабандой, старуха не знала, что я сижу, а то, пожалуй, и прогнала бы. На риск для тебя ходила, во что бы ни стало узнать...
Here there was a frantic noise upstairs once more; several people seemed to be rushing downstairs at once.
Опять крик и шум послышались сверху; несколько человек сходили с лестницы.
“Now, Gania,” cried Varia, frightened, “we can’t let him go out! We can’t afford to have a breath of scandal about the town at this moment. Run after him and beg his pardon—quick.”
— Ни за что теперь этого не допускать! — вскричала Варя впопыхах и испуганная, — чтоб и тени скандала не было! Ступай, прощения проси!
But the father of the family was out in the road already. Colia was carrying his bag for him; Nina Alexandrovna stood and cried on the doorstep; she wanted to run after the general, but Ptitsin kept her back.
Но отец семейства был уже на улице. Коля тащил за ним сак. Нина Александровна стояла на крыльце и плакала; она хотела было бежать за ним, но Птицын удержал ее.
“You will only excite him more,” he said. “He has nowhere else to go to—he’ll be back here in half an hour. I’ve talked it all over with Colia; let him play the fool a bit, it will do him good.”
— Вы только еще более поджигаете его этим, — говорил он ей, — некуда ему идти, чрез полчаса его опять приведут, я с Колей уже говорил; дайте подурачиться.
“What are you up to? Where are you off to? You’ve nowhere to go to, you know,” cried Gania, out of the window.
— Что куражитесь-то, куда пойдете-то! — закричал Ганя из окна, — и идти-то вам некуда!
“Come back, father; the neighbours will hear!” cried Varia.
— Воротитесь, папаша! — крикнула Варя. — Соседи слышат.
The general stopped, turned round, raised his hands and remarked: “My curse be upon this house!”
Генерал остановился, обернулся, простер свою руку и воскликнул: — Проклятие мое дому сему!
“Which observation should always be made in as theatrical a tone as possible,” muttered Gania, shutting the window with a bang.
— И непременно на театральный тон! — пробормотал Ганя, со стуком запирая окно.
The neighbours undoubtedly did hear. Varia rushed out of the room.
Соседи действительно слушали. Варя побежала из комнаты.
No sooner had his sister left him alone, than Gania took the note out of his pocket, kissed it, and pirouetted around.
Когда Варя вышла, Ганя взял со стола записку, поцеловал ее, прищелкнул языком и сделал антраша.