While he feasted his eyes upon Aglaya, as she talked merrily with Evgenie and Prince N., suddenly the old anglomaniac, who was talking to the dignitary in another corner of the room, apparently telling him a story about something or other—suddenly this gentleman pronounced the name of “Nicolai Andreevitch Pavlicheff” aloud. The prince quickly turned towards him, and listened.
Пока он с наслаждением засматривался на Аглаю, весело разговаривавшую с князем N. и Евгением Павловичем, вдруг пожилой барин-англоман, занимавший «сановника» в другом углу и рассказывавший ему о чем-то с одушевлением, произнес имя Николая Андреевича Павлищева. Князь быстро повернулся в их сторону и стал слушать.
The conversation had been on the subject of land, and the present disorders, and there must have been something amusing said, for the old man had begun to laugh at his companion’s heated expressions. The latter was describing in eloquent words how, in consequence of recent legislation, he was obliged to sell a beautiful estate in the N. province, not because he wanted ready money—in fact, he was obliged to sell it at half its value. “To avoid another lawsuit about the Pavlicheff estate, I ran away,” he said. “With a few more inheritances of that kind I should soon be ruined!” At this point General Epanchin, noticing how interested Muishkin had become in the conversation, said to him, in a low tone: “That gentleman—Ivan Petrovitch—is a relation of your late friend, Mr. Pavlicheff. You wanted to find some of his relations, did you not?” The general, who had been talking to his chief up to this moment, had observed the prince’s solitude and silence, and was anxious to draw him into the conversation, and so introduce him again to the notice of some of the important personages.
Дело шло о нынешних порядках и о каких-то беспорядках по помещичьим имениям в — ской губернии. Рассказы англомана заключали в себе, должно быть, что-нибудь и веселое, потому что старичок начал наконец смеяться желчному задору рассказчика. Он рассказывал плавно и как-то брюзгливо растягивая слова, с нежными ударениями на гласные буквы, почему он принужден был, и именно теперешними порядками, продать одно великолепное свое имение в — ской губернии, и даже, не нуждаясь особенно в деньгах, за полцены, и в то же время сохранить имение разоренное, убыточное и с процессом, и даже за него приплатить. «Чтоб избежать еще процесса и с павлищенским участком, я от них убежал. Еще одно или два такие наследства, и ведь я разорен. Мне там, впрочем, три тысячи десятин превосходной земли доставалось!». — Ведь вот... Иван-то Петрович покойному Николаю Андреевичу Павлищеву родственник... ты ведь искал, кажется, родственников-то, — проговорил вполголоса князю Иван Федорович, вдруг очутившийся подле и заметивший чрезвычайное внимание князя к разговору. До сих пор он занимал своего генерала-начальника, но давно уже замечал исключительное уединение Льва Николаевича и стал беспокоиться; ему захотелось ввести его до известной степени в разговор и таким образом второй раз показать и отрекомендовать «высшим лицам».
“Lef Nicolaievitch was a ward of Nicolai Andreevitch Pavlicheff, after the death of his own parents,” he remarked, meeting Ivan Petrovitch’s eye.
— Лев Николаич — воспитанник Николая Андреича Павлищева, после смерти своих родителей, — ввернул он, встретив взгляд Ивана Петровича.
“Very happy to meet him, I’m sure,” remarked the latter. “I remember Lef Nicolaievitch well. When General Epanchin introduced us just now, I recognized you at once, prince. You are very little changed, though I saw you last as a child of some ten or eleven years old. There was something in your features, I suppose, that—”
— О-чень при-ятно, — заметил тот, — и очень помню даже. Давеча, когда нас Иван Федорыч познакомил, я вас тотчас признал, и даже в лицо. Вы, право, мало изменились на вид, хоть я вас видел только ребенком, лет десяти или одиннадцати вы были. Что-то этакое напоминающее в чертах...
“You saw me as a child!” exclaimed the prince, with surprise.
— Вы меня видели ребенком? — спросил князь с каким-то необыкновенным удивлением.
“Oh! yes, long ago,” continued Ivan Petrovitch, “while you were living with my cousin at Zlatoverhoff. You don’t remember me? No, I dare say you don’t; you had some malady at the time, I remember. It was so serious that I was surprised—”
— О, очень уже давно, — продолжал Иван Петрович, — в Златоверховом, где вы проживали тогда у моих кузин. Я прежде довольно часто заезжал в Златоверхово, — вы меня не помните? О-чень может быть, что не помните... Вы были тогда... в какой-то болезни были тогда, так что я даже раз на вас подивился...
“No; I remember nothing!” said the prince. A few more words of explanation followed, words which were spoken without the smallest excitement by his companion, but which evoked the greatest agitation in the prince; and it was discovered that two old ladies to whose care the prince had been left by Pavlicheff, and who lived at Zlatoverhoff, were also relations of Ivan Petrovitch. The latter had no idea and could give no information as to why Pavlicheff had taken so great an interest in the little prince, his ward. “In point of fact I don’t think I thought much about it,” said the old fellow. He seemed to have a wonderfully good memory, however, for he told the prince all about the two old ladies, Pavlicheff’s cousins, who had taken care of him, and whom, he declared, he had taken to task for being too severe with the prince as a small sickly boy—the elder sister, at least; the younger had been kind, he recollected. They both now lived in another province, on a small estate left to them by Pavlicheff. The prince listened to all this with eyes sparkling with emotion and delight. He declared with unusual warmth that he would never forgive himself for having travelled about in the central provinces during these last six months without having hunted up his two old friends. He declared, further, that he had intended to go every day, but had always been prevented by circumstances; but that now he would promise himself the pleasure—however far it was, he would find them out. And so Ivan Petrovitch really knew Natalia Nikitishna!—what a saintly nature was hers!—and Martha Nikitishna! Ivan Petrovitch must excuse him, but really he was not quite fair on dear old Martha. She was severe, perhaps; but then what else could she be with such a little idiot as he was then? (Ha, ha.) He really was an idiot then, Ivan Petrovitch must know, though he might not believe it. (Ha, ha.) So he had really seen him there! Good heavens! And was he really and truly and actually a cousin of Pavlicheff’s?
— Ничего не помню! — с жаром подтвердил князь. Еще несколько слов объяснения, крайне спокойного со стороны Ивана Петровича и удивительно взволнованного со стороны князя, и оказалось, что две барыни, пожилые девушки, родственницы покойного Павлищева, проживавшие в его имении Златоверховом и которым князь поручен был на воспитание, были в свою очередь кузинами Ивану Петровичу. Иван Петрович тоже, как и все, почти ничего не мог объяснить из причин, по которым Павлищев так заботился о маленьком князе, своем приемыше. «Да и забыл тогда об этом поинтересоваться», но все-таки оказалось, что у него превосходная память, потому что он даже припомнил, как строга была к маленькому воспитаннику старшая кузина, Марфа Никитишна, «так, что я с ней даже побранился раз из-за вас за систему воспитания, потому что всё розги и розги больному ребенку — ведь это... согласитесь сами...» — и как, напротив, нежна была к бедному мальчику младшая кузина, Наталья Никитишна... «Обе они теперь, — пояснил он дальше, — проживают уже в —ской губернии (вот не знаю только, живы ли теперь?), где им от Павлищева досталось весьма и весьма порядочное маленькое имение. Марфа Никитишна, кажется, в монастырь хотела пойти; впрочем, не утверждаю; может, я о другом о ком слышал... да, это я про докторшу намедни слышал...». Князь выслушал это с глазами, блестевшими от восторга и умиления. С необыкновенным жаром возвестил он в свою очередь, что никогда не простит себе, что в эти шесть месяцев поездки своей во внутренние губернии он не улучил случая отыскать и навестить своих бывших воспитательниц. «Он каждый день хотел ехать и всё был отвлечен обстоятельствами.... но что теперь он дает себе слово... непременно... хотя бы в — скую губернию... Так вы знаете Наталью Никитишну? Какая прекрасная, какая святая душа! Но и Марфа Никитишна... простите меня, но вы, кажется, ошибаетесь в Марфе Никитишне! Она была строга, но... ведь нельзя же было не потерять терпение... с таким идиотом, каким я тогда был (хи-хи!). Ведь я был тогда совсем идиот, вы не поверите (ха-ха!), Впрочем... впрочем, вы меня тогда видели и... Как же это я вас не помню, скажите, пожалуйста? Так вы... ах, боже мой, так неужели же вы в самом деле родственник Николаю Андреичу Павлищеву?».
“I assure you of it,” laughed Ivan Petrovitch, gazing amusedly at the prince.
— У-ве-ряю вас, — улыбнулся Иван Петрович, оглядывая князя.
“Oh! I didn’t say it because I doubt the fact, you know. (Ha, ha.) How could I doubt such a thing? (Ha, ha, ha.) I made the remark because—because Nicolai Andreevitch Pavlicheff was such a splendid man, don’t you see! Such a high-souled man, he really was, I assure you.”
— О, я ведь не потому сказал, чтоб я... сомневался... и, наконец, в этом разве можно сомневаться (хе-хе!)... хоть сколько-нибудь? То есть даже хоть сколько-нибудь!! (Хе-хе!). Но я к тому, что покойный Николай Андреич Павлищев был такой превосходный человек! Великодушнейший человек, право, уверяю вас!
The prince did not exactly pant for breath, but he “seemed almost to choke out of pure simplicity and goodness of heart,” as Adelaida expressed it, on talking the party over with her fiance, the Prince S., next morning.
Князь не то чтобы задыхался, а, так сказать, «захлебывался от прекрасного сердца», как выразилась об этом на другой день утром Аделаида, в разговоре с женихом своим, князем Щ.
“But, my goodness me,” laughed Ivan Petrovitch, “why can’t I be cousin to even a splendid man?”
— Ах, боже мой! — рассмеялся Иван Петрович, — почему же я не могу быть родственником даже и ве-ли-ко-душному человеку?
“Oh, dear!” cried the prince, confused, trying to hurry his words out, and growing more and more eager every moment: “I’ve gone and said another stupid thing. I don’t know what to say. I—I didn’t mean that, you know—I—I—he really was such a splendid man, wasn’t he?”
— Ах, боже мой! — вскричал князь, конфузясь, торопясь и воодушевляясь всё больше и больше, — я... я опять сказал глупость, но... так и должно было быть, потому что я... я... я, впрочем, опять не к тому! Да и что теперь во мне, скажите, пожалуйста, при таких интересах... при таких огромных интересах! И в сравнении с таким великодушнейшим человеком, — потому что ведь, ей-богу, он был великодушнейший человек, не правда ли? Не правда ли?
The prince trembled all over. Why was he so agitated? Why had he flown into such transports of delight without any apparent reason? He had far outshot the measure of joy and emotion consistent with the occasion. Why this was it would be difficult to say. He seemed to feel warmly and deeply grateful to someone for something or other—perhaps to Ivan Petrovitch; but likely enough to all the guests, individually, and collectively. He was much too happy. Ivan Petrovitch began to stare at him with some surprise; the dignitary, too, looked at him with considerable attention; Princess Bielokonski glared at him angrily, and compressed her lips. Prince N., Evgenie, Prince S., and the girls, all broke off their own conversations and listened. Aglaya seemed a little startled; as for Lizabetha Prokofievna, her heart sank within her. This was odd of Lizabetha Prokofievna and her daughters. They had themselves decided that it would be better if the prince did not talk all the evening. Yet seeing him sitting silent and alone, but perfectly happy, they had been on the point of exerting themselves to draw him into one of the groups of talkers around the room. Now that he was in the midst of a talk they became more than ever anxious and perturbed.
Князь даже весь дрожал. Почему он вдруг так растревожился, почему пришел в такой умиленный восторг, совершенно ни с того ни с сего и, казалось, нисколько не в меру с предметом разговора, — это трудно было бы решить. В таком уж он был настроении и даже чуть ли не ощущал в эту минуту, к кому-то и за что-то, самой горячей и чувствительной благодарности, — может быть, даже к Ивану Петровичу, а чуть ли и не ко всем гостям вообще. Слишком уж он «рассчастливился». Иван Петрович стал на него, наконец, заглядываться гораздо пристальнее; пристально очень рассматривал его и «сановник». Белоконская устремила на князя гневный взор и сжала губы. Князь N., Евгений Павлович, князь Щ., девицы — все прервали разговор и слушали. Казалось, Аглая была испугана, Лизавета же Прокофьевна просто струсила. Странны были и они, дочки с маменькой: они же предположили и решили, что князю бы лучше просидеть вечер молча; но только что увидали его в углу, в полнейшем уединении и совершенно довольного своею участью, как тотчас же и растревожились. Александра уж хотела пойти к нему и осторожно, через всю комнату, присоединиться к их компании, то есть к компании князя N., подле Белоконской. И вот только что князь сам заговорил, они еще более растревожились.
“That he was a splendid man is perfectly true; you are quite right,” repeated Ivan Petrovitch, but seriously this time. “He was a fine and a worthy fellow—worthy, one may say, of the highest respect,” he added, more and more seriously at each pause; “and it is agreeable to see, on your part, such—”
— Что превосходнейший человек, то вы правы, — внушительно и уже не улыбаясь произнес Иван Петрович, — да, да... это был человек прекрасный! Прекрасный и достойный, — прибавил он, помолчав. — Достойный даже, можно сказать, всякого уважения, — прибавил он еще внушительнее после третьей остановки, — и... и очень даже приятно видеть с вашей стороны...
“Wasn’t it this same Pavlicheff about whom there was a strange story in connection with some abbot? I don’t remember who the abbot was, but I remember at one time everybody was talking about it,” remarked the old dignitary.
— Не с этим ли Павлищевым история вышла какая-то... странная... с аббатом... с аббатом... забыл, с каким аббатом, только все тогда что-то рассказывали, — произнес, как бы припоминая, «сановник».
“Yes—Abbot Gurot, a Jesuit,” said Ivan Petrovitch. “Yes, that’s the sort of thing our best men are apt to do. A man of rank, too, and rich—a man who, if he had continued to serve, might have done anything; and then to throw up the service and everything else in order to go over to Roman Catholicism and turn Jesuit—openly, too—almost triumphantly. By Jove! it was positively a mercy that he died when he did—it was indeed—everyone said so at the time.”
— С аббатом Гуро, иезуитом, — напомнил Иван Петрович, — да-с, вот-с превосходнейшие-то люди наши и достойнейшие-то! Потому что все-таки человек был родовой, с состоянием, камергер и если бы... продолжал служить... И вот бросает вдруг службу и всё, чтобы перейти в католицизм и стать иезуитом, да еще чуть не открыто, с восторгом каким-то. Право, кстати умер... да; тогда все говорили...
The prince was beside himself.
Князь был вне себя.
“Pavlicheff?—Pavlicheff turned Roman Catholic? Impossible!” he cried, in horror.
— Павлищев... Павлищев перешел в католицизм? Быть этого не может! — вскричал он в ужасе.
“H’m! impossible is rather a strong word,” said Ivan Petrovitch. “You must allow, my dear prince... However, of course you value the memory of the deceased so very highly; and he certainly was the kindest of men; to which fact, by the way, I ascribe, more than to anything else, the success of the abbot in influencing his religious convictions. But you may ask me, if you please, how much trouble and worry I, personally, had over that business, and especially with this same Gurot! Would you believe it,” he continued, addressing the dignitary, “they actually tried to put in a claim under the deceased’s will, and I had to resort to the very strongest measures in order to bring them to their senses? I assure you they knew their cue, did these gentlemen—wonderful! Thank goodness all this was in Moscow, and I got the Court, you know, to help me, and we soon brought them to their senses.”
— Ну, «быть не может»! — солидно прошамкал Иван Петрович, — это уж много сказать, и согласитесь, мой милый князь, сами... Впрочем, вы так цените покойного... действительно, человек был добрейший, чему я и приписываю, в главных чертах, успех этого пройдохи Гуро. Но вы меня спросите, меня, сколько хлопот и возни у меня потом было по этому делу... и именно с этим самым Гуро! Представьте, — обратился он вдруг к старичку, — они даже претензии по завещанию хотели выставить, и мне даже приходилось тогда прибегать к самым то есть энергическим мерам... чтобы вразумить... потому что мастера дела! У-ди-вительные! Но, слава богу, это происходило в Москве, я тотчас к графу, и мы их... вразумили...
“You wouldn’t believe how you have pained and astonished me,” cried the prince.
— Вы не поверите, как вы меня огорчили и поразили! — вскричал опять князь.
“Very sorry; but in point of fact, you know, it was all nonsense and would have ended in smoke, as usual—I’m sure of that. Last year,”—he turned to the old man again,—“Countess K. joined some Roman Convent abroad. Our people never seem to be able to offer any resistance so soon as they get into the hands of these—intriguers—especially abroad.”
— Жалею; но, в сущности, всё это, собственно говоря, пустяки и пустяками бы кончилось, как и всегда; я уверен. Прошлым летом, — обратился он опять к старичку, — графиня К. тоже, говорят, пошла в какой-то католический монастырь за границей; наши как-то не выдерживают, если раз поддадутся этим... пронырам... особенно за границей.
“That is all thanks to our lassitude, I think,” replied the old man, with authority. “And then their way of preaching; they have a skilful manner of doing it! And they know how to startle one, too. I got quite a fright myself in ’32, in Vienna, I assure you; but I didn’t cave in to them, I ran away instead, ha, ha!”
— Это всё от нашей, я думаю... усталости, — авторитетно промямлил старичок, — ну, и манера у них проповедовать... изящная, своя... и напугать умеют. Меня тоже в тридцать втором году, в Вене, напугали, уверяю вас; только я не поддался и убежал от них, ха-ха!
“Come, come, I’ve always heard that you ran away with the beautiful Countess Levitsky that time—throwing up everything in order to do it—and not from the Jesuits at all,” said Princess Bielokonski, suddenly.
— Я слышала, что ты тогда, батюшка, с красавицей графиней Левицкой из Вены в Париж убежал, свой пост бросил, а не от иезуита, — вставила вдруг Белоконская.
“Well, yes—but we call it from the Jesuits, you know; it comes to the same thing,” laughed the old fellow, delighted with the pleasant recollection. “You seem to be very religious,” he continued, kindly, addressing the prince, “which is a thing one meets so seldom nowadays among young people.” The prince was listening open-mouthed, and still in a condition of excited agitation. The old man was evidently interested in him, and anxious to study him more closely.
— Ну, да ведь от иезуита же, все-таки выходит, что от иезуита! — подхватил старичок, рассмеявшись при приятном воспоминании. — Вы, кажется, очень религиозны, что так редко встретишь теперь в молодом человеке, — ласково обратился он к князю Льву Николаевичу, слушавшему раскрыв рот и всё еще пораженному; старичку видимо хотелось разузнать князя ближе; по некоторым причинам он стал очень интересовать его.
“Pavlicheff was a man of bright intellect and a good Christian, a sincere Christian,” said the prince, suddenly. “How could he possibly embrace a faith which is unchristian? Roman Catholicism is, so to speak, simply the same thing as unchristianity,” he added with flashing eyes, which seemed to take in everybody in the room.
— Павлищев был светлый ум и христианин, истинный христианин, — произнес вдруг князь, — как же мог он подчиниться вере... нехристианской?.. Католичество — всё равно что вера нехристианская! — прибавил он вдруг, засверкав глазами и смотря пред собой, как-то вообще обводя глазами всех вместе.
“Come, that’s a little too strong, isn’t it?” murmured the old man, glancing at General Epanchin in surprise.
— Ну, это слишком, — пробормотал старичок и с удивлением поглядел на Ивана Федоровича.
“How do you make out that the Roman Catholic religion is unchristian? What is it, then?” asked Ivan Petrovitch, turning to the prince.
— Как так это, католичество вера нехристианская? — повернулся на стуле Иван Петрович. — А какая же?
“It is not a Christian religion, in the first place,” said the latter, in extreme agitation, quite out of proportion to the necessity of the moment. “And in the second place, Roman Catholicism is, in my opinion, worse than Atheism itself. Yes—that is my opinion. Atheism only preaches a negation, but Romanism goes further; it preaches a disfigured, distorted Christ—it preaches Anti-Christ—I assure you, I swear it! This is my own personal conviction, and it has long distressed me. The Roman Catholic believes that the Church on earth cannot stand without universal temporal Power. He cries ‘non possumus!’ In my opinion the Roman Catholic religion is not a faith at all, but simply a continuation of the Roman Empire, and everything is subordinated to this idea—beginning with faith. The Pope has seized territories and an earthly throne, and has held them with the sword. And so the thing has gone on, only that to the sword they have added lying, intrigue, deceit, fanaticism, superstition, swindling;—they have played fast and loose with the most sacred and sincere feelings of men;—they have exchanged everything—everything for money, for base earthly power! And is this not the teaching of Anti-Christ? How could the upshot of all this be other than Atheism? Atheism is the child of Roman Catholicism—it proceeded from these Romans themselves, though perhaps they would not believe it. It grew and fattened on hatred of its parents; it is the progeny of their lies and spiritual feebleness. Atheism! In our country it is only among the upper classes that you find unbelievers; men who have lost the root or spirit of their faith; but abroad whole masses of the people are beginning to profess unbelief—at first because of the darkness and lies by which they were surrounded; but now out of fanaticism, out of loathing for the Church and Christianity!”
— Нехристианская вера, во-первых! — в чрезвычайном волнении и не в меру резко заговорил опять князь, — это во-первых, а во-вторых, католичество римское даже хуже самого атеизма, таково мое мнение! Да! таково мое мнение! Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас! Это мое личное и давнишнее убеждение, и оно меня самого измучило... Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле, и кричит: «Non possumus!». По-моему, римский католицизм даже и не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи, и в нем всё подчинено этой мысли, начиная с веры. Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор всё так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму? Атеизм от них вышел, из самого римского католичества! Атеизм прежде всего с них самих начался: могли ли они веровать себе сами? Он укрепился из отвращения к ним; он порождение их лжи и бессилия духовного! Атеизм! У нас не веруют еще только сословия исключительные, как великолепно выразился намедни Евгений Павлович, корень потерявшие; а там, в Европе, уже страшные массы самого народа начинают не веровать, — прежде от тьмы и от лжи, а теперь уже из фанатизма, из ненависти к церкви и ко христианству!
The prince paused to get breath. He had spoken with extraordinary rapidity, and was very pale. All present interchanged glances, but at last the old dignitary burst out laughing frankly. Prince N. took out his eye-glass to have a good look at the speaker. The German poet came out of his corner and crept nearer to the table, with a spiteful smile.
Князь остановился перевести дух. Он ужасно скоро говорил. Он был бледен и задыхался. Все переглядывались; но наконец старичок откровенно рассмеялся. Князь N. вынул лорнет и, не отрываясь, рассматривал князя. Немчик-поэт выполз из угла и подвинулся поближе к столу, улыбаясь зловещею улыбкой.
“You exaggerate the matter very much,” said Ivan Petrovitch, with rather a bored air. “There are, in the foreign Churches, many representatives of their faith who are worthy of respect and esteem.”
— Вы очень пре-у-вели-чиваете, — протянул Иван Петрович с некоторою скукой и даже как будто чего-то совестясь, — в тамошней церкви тоже есть представители, достойные всякого уважения и до-бро-детельные...
“Oh, but I did not speak of individual representatives. I was merely talking about Roman Catholicism, and its essence—of Rome itself. A Church can never entirely disappear; I never hinted at that!”
— Я никогда и не говорил об отдельных представителях церкви. Я о римском католичестве в его сущности говорил, я о Риме говорю. Разве может церковь совершенно исчезнуть? Я никогда этого не говорил!
“Agreed that all this may be true; but we need not discuss a subject which belongs to the domain of theology.”
— Согласен, но всё это известно и даже — не нужно и... принадлежит богословию...
“Oh, no; oh, no! Not to theology alone, I assure you! Why, Socialism is the progeny of Romanism and of the Romanistic spirit. It and its brother Atheism proceed from Despair in opposition to Catholicism. It seeks to replace in itself the moral power of religion, in order to appease the spiritual thirst of parched humanity and save it; not by Christ, but by force. ‘Don’t dare to believe in God, don’t dare to possess any individuality, any property! Fraternité ou la Mort; two million heads. ‘By their works ye shall know them’—we are told. And we must not suppose that all this is harmless and without danger to ourselves. Oh, no; we must resist, and quickly, quickly! We must let our Christ shine forth upon the Western nations, our Christ whom we have preserved intact, and whom they have never known. Not as slaves, allowing ourselves to be caught by the hooks of the Jesuits, but carrying our Russian civilization to them, we must stand before them, not letting it be said among us that their preaching is ‘skilful,’ as someone expressed it just now.”
— О нет, о нет! Не одному богословию, уверяю вас, что нет! Это гораздо ближе касается нас, чем вы думаете. В этом-то вся и ошибка наша, что мы не можем еще видеть, что это дело не исключительно одно только богословское! Ведь и социализм — порождение католичества и католической сущности! Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, в противоположность католичеству в смысле нравственном, чтобы заменить собой потерянную нравственную власть религии, чтоб утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а тоже насилием! Это тоже свобода чрез насилие, это тоже объединение чрез меч и кровь! «Не смей веровать в бога, не смей иметь собственности, не смей иметь личности, fraternité ou la mort, два миллиона голов!». По делам их вы узнаете их — это сказано! И не думайте, чтоб это было всё так невинно и бесстрашно для нас; о, нам нужен отпор, и скорей, скорей! Надо, чтобы воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они и не знали! Не рабски попадаясь на крючок иезуитам, а нашу русскую цивилизацию им неся, мы должны теперь стать пред ними, и пусть не говорят у нас, что проповедь их изящна, как сейчас сказал кто-то...
“But excuse me, excuse me;” cried Ivan Petrovitch considerably disturbed, and looking around uneasily. “Your ideas are, of course, most praiseworthy, and in the highest degree patriotic; but you exaggerate the matter terribly. It would be better if we dropped the subject.”
— Но позвольте же, позвольте же, — забеспокоился ужасно Иван Петрович, озираясь кругом и даже начиная трусить, — все ваши мысли, конечно, похвальны и полны патриотизма, но всё это в высшей степени преувеличено и... даже лучше об этом оставить...
“No, sir, I do not exaggerate, I understate the matter, if anything, undoubtedly understate it; simply because I cannot express myself as I should like, but—”
— Нет, не преувеличено, а скорей уменьшено; именно уменьшено, потому что я не в силах выразиться, но...
“Allow me!”
— По-зволь-те же!
The prince was silent. He sat straight up in his chair and gazed fervently at Ivan Petrovitch.
Князь замолчал. Он сидел, выпрямившись на стуле, и неподвижно, огненным взглядом глядел на Ивана Петровича.
“It seems to me that you have been too painfully impressed by the news of what happened to your good benefactor,” said the old dignitary, kindly, and with the utmost calmness of demeanour. “You are excitable, perhaps as the result of your solitary life. If you would make up your mind to live more among your fellows in society, I trust, I am sure, that the world would be glad to welcome you, as a remarkable young man; and you would soon find yourself able to look at things more calmly. You would see that all these things are much simpler than you think; and, besides, these rare cases come about, in my opinion, from ennui and from satiety.”
— Мне кажется, что вас слишком уже поразил случай с вашим благодетелем, — ласково и не теряя спокойствия заметил старичок, — вы воспламенены... может быть, уединением. Если бы вы пожили больше с людьми, а в свете, я надеюсь, вам будут рады, как замечательному молодому человеку, то, конечно, успокоите ваше одушевление и увидите, что всё это гораздо проще... и к тому же такие редкие случаи... происходят, по моему взгляду, отчасти от нашего пресыщения, а отчасти от... скуки...
“Exactly, exactly! That is a true thought!” cried the prince. “From ennui, from our ennui but not from satiety! Oh, no, you are wrong there! Say from thirst if you like; the thirst of fever! And please do not suppose that this is so small a matter that we may have a laugh at it and dismiss it; we must be able to foresee our disasters and arm against them. We Russians no sooner arrive at the brink of the water, and realize that we are really at the brink, than we are so delighted with the outlook that in we plunge and swim to the farthest point we can see. Why is this? You say you are surprised at Pavlicheff’s action; you ascribe it to madness, to kindness of heart, and what not, but it is not so. “Our Russian intensity not only astonishes ourselves; all Europe wonders at our conduct in such cases! For, if one of us goes over to Roman Catholicism, he is sure to become a Jesuit at once, and a rabid one into the bargain. If one of us becomes an Atheist, he must needs begin to insist on the prohibition of faith in God by force, that is, by the sword. Why is this? Why does he then exceed all bounds at once? Because he has found land at last, the fatherland that he sought in vain before; and, because his soul is rejoiced to find it, he throws himself upon it and kisses it! Oh, it is not from vanity alone, it is not from feelings of vanity that Russians become Atheists and Jesuits! But from spiritual thirst, from anguish of longing for higher things, for dry firm land, for foothold on a fatherland which they never believed in because they never knew it. It is easier for a Russian to become an Atheist, than for any other nationality in the world. And not only does a Russian ‘become an Atheist,’ but he actually believes in Atheism, just as though he had found a new faith, not perceiving that he has pinned his faith to a negation. Such is our anguish of thirst! ‘Whoso has no country has no God.’ That is not my own expression; it is the expression of a merchant, one of the Old Believers, whom I once met while travelling. He did not say exactly these words. I think his expression was: “‘Whoso forsakes his country forsakes his God.’ “But let these thirsty Russian souls find, like Columbus’ discoverers, a new world; let them find the Russian world, let them search and discover all the gold and treasure that lies hid in the bosom of their own land! Show them the restitution of lost humanity, in the future, by Russian thought alone, and by means of the God and of the Christ of our Russian faith, and you will see how mighty and just and wise and good a giant will rise up before the eyes of the astonished and frightened world; astonished because they expect nothing but the sword from us, because they think they will get nothing out of us but barbarism. This has been the case up to now, and the longer matters go on as they are now proceeding, the more clear will be the truth of what I say; and I—”
— Именно, именно так, — вскричал князь, — великолепнейшая мысль! Именно «от скуки, от нашей скуки», не от пресыщения, а, напротив, от жажды... не от пресыщения, вы в этом ошиблись! Не только от жажды, но даже от воспаления, от жажды горячешной! И... и не думайте, что это в таком маленьком виде, что можно только смеяться; извините меня, надо уметь предчувствовать! Наши как доберутся до берега, как уверуют, что это берег, то уж так обрадуются ему, что немедленно доходят до последних столпов; отчего это? Вы вот дивитесь на Павлищева, вы всё приписываете его сумасшествию или доброте, но это не так! И не нас одних, а всю Европу дивит в таких случаях русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдет, то уж непременно иезуитом станет, да еще из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнет требовать искоренения веры в бога насилием, то есть, стало быть, и мечом! Отчего это, отчего разом такое исступление? Неужто не знаете? Оттого, что он отечество нашел, которое здесь просмотрел, и обрадовался; берег, землю нашел и бросился ее целовать! Не из одного ведь тщеславия, не всё ведь от одних скверных тщеславных чувств происходят русские атеисты и русские иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда ее и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда! «Кто почвы под собой не имеет, тот и бога не имеет». Это не мое выражение. Это выражение одного купца из старообрядцев, с которым я встретился, когда ездил. Он, правда, не так выразился, он сказал: «Кто от родной земли отказался, тот и от бога своего отказался». Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались... Да и чем, впрочем, в таком случае хлыстовщина хуже, чем нигилизм, иезуитизм, атеизм? Даже, может, и поглубже еще! Но вот до чего доходила тоска!.. Откройте жаждущим и воспаленным Колумбовым спутникам берег Нового Света, откройте русскому человеку русский Свет, дайте отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может быть, одною только русскою мыслью, русским богом и Христом, и увидите, какой исполин могучий и правдивый, мудрый и кроткий вырастет пред изумленным миром, изумленным и испуганным, потому что они ждут от нас одного лишь меча, меча и насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по себе, без варварства. И это до сих пор, и это чем дальше, тем больше! И...
But at this moment something happened which put a most unexpected end to the orator’s speech. All this heated tirade, this outflow of passionate words and ecstatic ideas which seemed to hustle and tumble over each other as they fell from his lips, bore evidence of some unusually disturbed mental condition in the young fellow who had “boiled over” in such a remarkable manner, without any apparent reason. Of those who were present, such as knew the prince listened to his outburst in a state of alarm, some with a feeling of mortification. It was so unlike his usual timid self-constraint; so inconsistent with his usual taste and tact, and with his instinctive feeling for the higher proprieties. They could not understand the origin of the outburst; it could not be simply the news of Pavlicheff’s perversion. By the ladies the prince was regarded as little better than a lunatic, and Princess Bielokonski admitted afterwards that “in another minute she would have bolted.” The two old gentlemen looked quite alarmed. The old general (Epanchin’s chief) sat and glared at the prince in severe displeasure. The colonel sat immovable. Even the German poet grew a little pale, though he wore his usual artificial smile as he looked around to see what the others would do. In point of fact it is quite possible that the matter would have ended in a very commonplace and natural way in a few minutes. The undoubtedly astonished, but now more collected, General Epanchin had several times endeavoured to interrupt the prince, and not having succeeded he was now preparing to take firmer and more vigorous measures to attain his end. In another minute or two he would probably have made up his mind to lead the prince quietly out of the room, on the plea of his being ill (and it was more than likely that the general was right in his belief that the prince was actually ill), but it so happened that destiny had something different in store.
Но тут вдруг случилось одно событие, речь оратора прервалась самым неожиданным образом. Вся эта горячешная тирада, весь этот наплыв страстных и беспокойных слов и восторженных мыслей, как бы толкавшихся в какой-то суматохе и перескакивавших одна через другую, всё это предрекало что-то опасное, что-то особенное в настроении так внезапно вскипевшего, по-видимому ни с того ни с сего, молодого человека. Из присутствовавших в гостиной все знавшие князя боязливо (а иные и со стыдом) дивились его выходке, столь не согласовавшейся со всегдашнею и даже робкою его сдержанностью, с редким и особенным тактом его в иных случаях и с инстинктивным чутьем высших приличий. Понять не могли, отчего это вышло: не известие же о Павлищеве было причиной. В дамском углу смотрели на него как на помешавшегося, а Белоконская призналась потом, что «еще минуту, и она уже хотела спасаться». «Старички» почти потерялись от первого изумления; генерал-начальник недовольно и строго смотрел с своего стула. Техник-полковник сидел в совершенной неподвижности. Немчик даже побледнел, но всё еще улыбался своею фальшивой улыбкой, поглядывая на других: как другие отзовутся? Впрочем, всё это и «весь скандал» могли бы разрешиться самым обыкновенным и естественным способом, может быть, даже чрез минуту; удивленный чрезвычайно, но раньше прочих спохватившийся Иван Федорович уже несколько раз пробовал было остановить князя; не достигнув успеха, он пробирался теперь к нему с целями твердыми и решительными. Еще минута, и если уж так бы понадобилось, то он, может быть, решился бы дружески вывести князя, под предлогом его болезни, что, может быть, и действительно было правда и чему очень верил про себя Иван Федорович... Но дело обернулось другим образом.
At the beginning of the evening, when the prince first came into the room, he had sat down as far as possible from the Chinese vase which Aglaya had spoken of the day before. Will it be believed that, after Aglaya’s alarming words, an ineradicable conviction had taken possession of his mind that, however he might try to avoid this vase next day, he must certainly break it? But so it was. During the evening other impressions began to awaken in his mind, as we have seen, and he forgot his presentiment. But when Pavlicheff was mentioned and the general introduced him to Ivan Petrovitch, he had changed his place, and went over nearer to the table; when, it so happened, he took the chair nearest to the beautiful vase, which stood on a pedestal behind him, just about on a level with his elbow.
Еще вначале, как только князь вошел в гостиную, он сел как можно дальше от китайской вазы, которою так напугала его Аглая. Можно ли поверить, что после вчерашних слов Аглаи в него вселилось какое-то неизгладимое убеждение, какое-то удивительное и невозможное предчувствие, что он непременно и завтра же разобьет эту вазу, как бы ни сторонился от нее, как бы ни избегал беды? Но это было так. В продолжение вечера другие сильные, но светлые впечатления стали наплывать в его душу; мы уже говорили об этом. Он забыл свое предчувствие. Когда он услышал о Павлищеве и Иван Федорович подвел и показал его снова Ивану Петровичу, он пересел ближе к столу и прямо попал на кресло подле огромной, прекрасной китайской вазы, стоявшей на пьедестале, почти рядом с его локтем, чуть-чуть позади.
As he spoke his last words he had risen suddenly from his seat with a wave of his arm, and there was a general cry of horror. The huge vase swayed backwards and forwards; it seemed to be uncertain whether or no to topple over on to the head of one of the old men, but eventually determined to go the other way, and came crashing over towards the German poet, who darted out of the way in terror. The crash, the cry, the sight of the fragments of valuable china covering the carpet, the alarm of the company—what all this meant to the poor prince it would be difficult to convey to the mind of the reader, or for him to imagine. But one very curious fact was that all the shame and vexation and mortification which he felt over the accident were less powerful than the deep impression of the almost supernatural truth of his premonition. He stood still in alarm—in almost superstitious alarm, for a moment; then all mists seemed to clear away from his eyes; he was conscious of nothing but light and joy and ecstasy; his breath came and went; but the moment passed. Thank God it was not that! He drew a long breath and looked around.
При последних словах своих он вдруг встал с места, неосторожно махнул рукой, как-то двинул плечом — и... раздался всеобщий крик! Ваза покачнулась, сначала как бы в нерешимости: не упасть ли на голову которому-нибудь из старичков, но вдруг склонилась в противоположную сторону, в сторону едва отскочившего в ужасе немчика, и рухнула на пол. Гром, крик, драгоценные осколки, рассыпавшиеся по ковру, испуг, изумление, — о, что было с князем, то трудно да почти и не надо изображать! Но не можем не упомянуть об одном странном ощущении, поразившем его именно в это самое мгновение и вдруг ему выяснившемся из толпы всех других смутных и странных ощущений: не стыд, не скандал, не страх, не внезапность поразили его больше всего, а сбывшееся пророчество! Что именно было в этой мысли такого захватывающего, он не мог бы и разъяснить себе; он только чувствовал, что поражен до сердца, и стоял в испуге, чуть не мистическом. Еще мгновение, и как будто всё пред ним расширилось, вместо ужаса — свет и радость, восторг; стало спирать дыхание, и... но мгновение прошло. Слава богу, это было не то! Он перевел дух и осмотрелся кругом.
For some minutes he did not seem to comprehend the excitement around him; that is, he comprehended it and saw everything, but he stood aside, as it were, like someone invisible in a fairy tale, as though he had nothing to do with what was going on, though it pleased him to take an interest in it. He saw them gather up the broken bits of china; he heard the loud talking of the guests and observed how pale Aglaya looked, and how very strangely she was gazing at him. There was no hatred in her expression, and no anger whatever. It was full of alarm for him, and sympathy and affection, while she looked around at the others with flashing, angry eyes. His heart filled with a sweet pain as he gazed at her. At length he observed, to his amazement, that all had taken their seats again, and were laughing and talking as though nothing had happened. Another minute and the laughter grew louder—they were laughing at him, at his dumb stupor—laughing kindly and merrily. Several of them spoke to him, and spoke so kindly and cordially, especially Lizabetha Prokofievna—she was saying the kindest possible things to him. Suddenly he became aware that General Epanchin was tapping him on the shoulder; Ivan Petrovitch was laughing too, but still more kind and sympathizing was the old dignitary. He took the prince by the hand and pressed it warmly; then he patted it, and quietly urged him to recollect himself—speaking to him exactly as he would have spoken to a little frightened child, which pleased the prince wonderfully; and next seated him beside himself. The prince gazed into his face with pleasure, but still seemed to have no power to speak. His breath failed him. The old man’s face pleased him greatly.
Он долго как бы не понимал суматохи, кипевшей кругом него, то есть понимал совершенно и всё видел, но стоял как бы особенным человеком, ни в чем не принимавшим участия и который, как невидимка в сказке, пробрался в комнату и наблюдает посторонних, но интересных ему людей. Он видел, как убирали осколки, слышал быстрые разговоры, видел Аглаю, бледную и странно смотревшую на него, очень странно: в глазах ее совсем не было ненависти, нисколько не было гнева; она смотрела на него испуганным, но таким симпатичным взглядом, а на других таким сверкающим взглядом... сердце его вдруг сладко заныло. Наконец он увидел со странным изумлением, что все уселись и даже смеются, точно ничего и не случилось! Еще минута, и смех увеличился: смеялись уже на него глядя, на его остолбенелое онемение, но смеялись дружески, весело; многие с ним заговаривали и говорили так ласково, во главе всех Лизавета Прокофьевна: она говорила смеясь и что-то очень, очень доброе. Вдруг он почувствовал, что Иван Федорович дружески треплет его по плечу; Иван Петрович тоже смеялся; но еще лучше, еще привлекательнее и симпатичнее был старичок; он взял князя за руку и, слегка пожимая, слегка ударяя по ней ладонью другой руки, уговаривал его опомниться, точно маленького испуганного мальчика, что ужасно понравилось князю, и наконец посадил его вплоть возле себя. Князь с наслаждением вглядывался в его лицо и всё еще не в силах был почему-то заговорить, ему дух спирало; лицо старика ему так нравилось.
“Do you really forgive me?” he said at last. “And—and Lizabetha Prokofievna too?” The laugh increased, tears came into the prince’s eyes, he could not believe in all this kindness—he was enchanted.
— Как? — пробормотал он наконец, — вы прощаете меня в самом деле? И... вы, Лизавета Прокофьевна? Смех усилился, у князя выступили на глазах слезы; он не верил себе и был очарован.
“The vase certainly was a very beautiful one. I remember it here for fifteen years—yes, quite that!” remarked Ivan Petrovitch.
— Конечно, ваза была прекрасная. Я ее помню здесь уже лет пятнадцать, да... пятнадцать... — произнес было Иван Петрович.
“Oh, what a dreadful calamity! A wretched vase smashed, and a man half dead with remorse about it,” said Lizabetha Prokofievna, loudly. “What made you so dreadfully startled, Lef Nicolaievitch?” she added, a little timidly. “Come, my dear boy! cheer up. You really alarm me, taking the accident so to heart.” “Do you forgive me all—all, besides the vase, I mean?” said the prince, rising from his seat once more, but the old gentleman caught his hand and drew him down again—he seemed unwilling to let him go.
— Ну, вот беда какая! И человеку конец приходит, а тут из-за глиняного горшка! — громко сказала Лизавета Прокофьевна. — Неужто уж ты так испугался, Лев Николаич? — даже с боязнью прибавила она. — Полно, голубчик, полно; пугаешь ты меня в самом деле. — И за всё прощаете? За всё кроме вазы? — встал было князь вдруг с места, но старичок тотчас же опять притянул его за руку. Он не хотел упускать его.
“C’est très-curieux et c’est très-sérieux,” he whispered across the table to Ivan Petrovitch, rather loudly. Probably the prince heard him.
— C’est très curieux et c’est très sérieux! — шепнул он через стол Ивану Петровичу, впрочем довольно громко; князь, может, и слышал.
“So that I have not offended any of you? You will not believe how happy I am to be able to think so. It is as it should be. As if I could offend anyone here! I should offend you again by even suggesting such a thing.”
— Так я вас никого не оскорбил? Вы не поверите, как я счастлив от этой мысли; но так и должно быть! Разве мог я здесь кого-нибудь оскорбить? Я опять оскорблю вас, если так подумаю.
“Calm yourself, my dear fellow. You are exaggerating again; you really have no occasion to be so grateful to us. It is a feeling which does you great credit, but an exaggeration, for all that.”
— Успокойтесь, мой друг, это — преувеличение. И вам вовсе не за что так благодарить; это чувство прекрасное, но преувеличенное.
“I am not exactly thanking you, I am only feeling a growing admiration for you—it makes me happy to look at you. I dare say I am speaking very foolishly, but I must speak—I must explain, if it be out of nothing better than self-respect.”
— Я вас не благодарю, я только... любуюсь вами, я счастлив, глядя на вас; может быть, я говорю глупо, но — мне говорить надо, надо объяснить... даже хоть из уважения к самому себе.
All he said and did was abrupt, confused, feverish—very likely the words he spoke, as often as not, were not those he wished to say. He seemed to inquire whether he might speak. His eyes lighted on Princess Bielokonski.
Всё в нем было порывисто, смутно и лихорадочно; очень может быть, что слова, которые он выговаривал, были часто не те, которые он хотел сказать. Взглядом он как бы спрашивал: можно ли ему говорить? Взгляд его упал на Белоконскую.
“All right, my friend, talk away, talk away!” she remarked. “Only don’t lose your breath; you were in such a hurry when you began, and look what you’ve come to now! Don’t be afraid of speaking—all these ladies and gentlemen have seen far stranger people than yourself; you don’t astonish them. You are nothing out-of-the-way remarkable, you know. You’ve done nothing but break a vase, and give us all a fright.”
— Ничего, батюшка, продолжай, продолжай, только не задыхайся, — заметила она, — ты и давеча с одышки начал и вот до чего дошел; а говорить не бойся: эти господа и почудней тебя видывали, не удивишь, а ты еще и не бог знает как мудрен, только вот вазу-то разбил да напугал.
The prince listened, smiling.
Князь, улыбаясь, ее выслушал.
“Wasn’t it you,” he said, suddenly turning to the old gentleman, “who saved the student Porkunoff and a clerk called Shoabrin from being sent to Siberia, two or three months since?”
— Ведь это вы, — обратился он вдруг к старичку, — ведь это вы студента Подкумова и чиновника Швабрина три месяца назад от ссылки спасли?
The old dignitary blushed a little, and murmured that the prince had better not excite himself further.
Старичок даже покраснел немного и пробормотал, что надо бы успокоиться.
“And I have heard of you,” continued the prince, addressing Ivan Petrovitch, “that when some of your villagers were burned out you gave them wood to build up their houses again, though they were no longer your serfs and had behaved badly towards you.”
— Ведь это я про вас слышал, — обратился он тотчас же к Ивану Петровичу, — в —ской губернии, что вы погоревшим мужикам вашим, уже вольным и наделавшим вам неприятностей, даром дали лесу обстроиться?
“Oh, come, come! You are exaggerating,” said Ivan Petrovitch, beaming with satisfaction, all the same. He was right, however, in this instance, for the report had reached the prince’s ears in an incorrect form.
— Ну, это пре-у-ве-личение, — пробормотал Иван Петрович, впрочем приятно приосанившись; но на этот раз он был совершенно прав, что «это преувеличение»: это был только неверный слух, дошедший до князя.
“And you, princess,” he went on, addressing Princess Bielokonski, “was it not you who received me in Moscow, six months since, as kindly as though I had been your own son, in response to a letter from Lizabetha Prokofievna; and gave me one piece of advice, again as to your own son, which I shall never forget? Do you remember?”
— А вы, княгиня, — обратился он вдруг к Белоконской со светлою улыбкой, — разве не вы, полгода назад, приняли меня в Москве как родного сына, по письму Лизаветы Прокофьевны, и действительно как родному сыну один совет дали, который я никогда не забуду. Помните?
“What are you making such a fuss about?” said the old lady, with annoyance. “You are a good fellow, but very silly. One gives you a halfpenny, and you are as grateful as though one had saved your life. You think this is praiseworthy on your part, but it is not—it is not, indeed.”
— Что ты на стены-то лезешь? — досадливо проговорила Белоконская. — Человек ты добрый, да смешной: два гроша тебе дадут, а ты благодаришь, точно жизнь спасли. Ты думаешь, это похвально, ан это противно.
She seemed to be very angry, but suddenly burst out laughing, quite good-humouredly. Lizabetha Prokofievna’s face brightened up, too; so did that of General Epanchin.
Она было уже совсем рассердилась, но вдруг рассмеялась, и на этот раз добрым смехом. Просветлело лицо и Лизаветы Прокофьевны; просиял и Иван Федорович.
“I told you Lef Nicolaievitch was a man—a man—if only he would not be in such a hurry, as the princess remarked,” said the latter, with delight.
— Я говорил, что Лев Николаич человек... человек... одним словом, только бы вот не задыхался, как княгиня заметила... — пробормотал генерал в радостном упоении, повторяя поразившие его слова Белоконской.
Aglaya alone seemed sad and depressed; her face was flushed, perhaps with indignation.
Одна Аглая была как-то грустна; но лицо ее всё еще пылало, может быть и негодованием.
“He really is very charming,” whispered the old dignitary to Ivan Petrovitch.
— Он, право, очень мил, — пробормотал опять старичок Ивану Петровичу.
“I came into this room with anguish in my heart,” continued the prince, with ever-growing agitation, speaking quicker and quicker, and with increasing strangeness. “I—I was afraid of you all, and afraid of myself. I was most afraid of myself. When I returned to Petersburg, I promised myself to make a point of seeing our greatest men, and members of our oldest families—the old families like my own. I am now among princes like myself, am I not? I wished to know you, and it was necessary, very, very necessary. I had always heard so much that was evil said of you all—more evil than good; as to how small and petty were your interests, how absurd your habits, how shallow your education, and so on. There is so much written and said about you! I came here today with anxious curiosity; I wished to see for myself and form my own convictions as to whether it were true that the whole of this upper stratum of Russian society is worthless, has outlived its time, has existed too long, and is only fit to die—and yet is dying with petty, spiteful warring against that which is destined to supersede it and take its place—hindering the Coming Men, and knowing not that itself is in a dying condition. I did not fully believe in this view even before, for there never was such a class among us—excepting perhaps at court, by accident—or by uniform; but now there is not even that, is there? It has vanished, has it not?”
— Я вошел сюда с мукой в сердце, — продолжал князь, всё с каким-то возраставшим смятением, всё быстрее и быстрее, всё чуднее и одушевленнее, — я... я боялся вас, боялся и себя. Всего более себя. Возвращаясь сюда, в Петербург, я дал себе слово непременно увидеть наших первых людей, старших, исконных, к которым сам принадлежу, между которыми сам из первых по роду. Ведь я теперь с такими же князьями, как сам, сижу, ведь так? Я хотел вас узнать, и это было надо; очень, очень надо!.. Я всегда слышал про вас слишком много дурного, больше, чем хорошего, о мелочности и исключительности ваших интересов, об отсталости, о мелкой образованности, о смешных привычках, — о, ведь так много о вас пишут и говорят! Я с любопытством шел сюда сегодня, со смятением: мне надо было видеть самому и лично убедиться: действительно ли весь этот верхний слой русских людей уж никуда не годится, отжил свое время, иссяк исконною жизнью и только способен умереть, но всё еще в мелкой, завистливой борьбе с людьми... будущими, мешая им, не замечая, что сам умирает? Я и прежде не верил этому мнению вполне, потому что у нас и сословия-то высшего никогда не бывало, разве придворное, по мундиру, или... по случаю, а теперь уж и совсем исчезло, ведь так, ведь так?
“No, not a bit of it,” said Ivan Petrovitch, with a sarcastic laugh.
— Ну, это вовсе не так, — язвительно рассмеялся Иван Петрович.
“Good Lord, he’s off again!” said Princess Bielokonski, impatiently.
— Ну, опять застучал! — не утерпела и проговорила Белоконская.
“Laissez-le dire! He is trembling all over,” said the old man, in a warning whisper.
— Laissez le dire, он весь даже дрожит, — предупредил опять старичок вполголоса.
The prince certainly was beside himself.
Князь был решительно вне себя.
“Well? What have I seen?” he continued. “I have seen men of graceful simplicity of intellect; I have seen an old man who is not above speaking kindly and even listening to a boy like myself; I see before me persons who can understand, who can forgive—kind, good Russian hearts—hearts almost as kind and cordial as I met abroad. Imagine how delighted I must have been, and how surprised! Oh, let me express this feeling! I have so often heard, and I have even believed, that in society there was nothing but empty forms, and that reality had vanished; but I now see for myself that this can never be the case here, among us—it may be the order elsewhere, but not in Russia. Surely you are not all Jesuits and deceivers! I heard Prince N.‘s story just now. Was it not simple-minded, spontaneous humour? Could such words come from the lips of a man who is dead?—a man whose heart and talents are dried up? Could dead men and women have treated me so kindly as you have all been treating me to-day? Is there not material for the future in all this—for hope? Can such people fail to understand? Can such men fall away from reality?”
— И что ж? Я увидел людей изящных, простодушных, умных; я увидел старца, который ласкает и выслушивает мальчика, как я; вижу людей, способных понимать и прощать, людей русских и добрых, почти таких же добрых и сердечных, каких я встретил там, почти не хуже. Судите же, как радостно я был удивлен! О, позвольте мне это высказать! Я много слышал и сам очень верил, что в свете всё манера, всё дряхлая форма, а сущность иссякла; но ведь я сам теперь вижу, что этого быть не может у нас; это где-нибудь, а только не у нас. Неужели же вы все теперь иезуиты и обманщики? Я слышал, как давеча рассказывал князь N.: разве это не простодушный, не вдохновенный юмор, разве это не истинное добродушие? Разве такие слова могут выходить из уст человека... мертвого, с иссохшим сердцем и талантом? Разве мертвецы могли бы обойтись со мной, как вы обошлись? Разве это не материал... для будущего, для надежд? Разве такие люди могут не понять и отстать?
“Once more let us beg you to be calm, my dear boy. We’ll talk of all this another time—I shall do so with the greatest pleasure, for one,” said the old dignitary, with a smile.
— Еще раз прошу, успокойтесь, мой милый, мы обо всем этом в другой раз, и я с удовольствием... — усмехнулся «сановник».
Ivan Petrovitch grunted and twisted round in his chair. General Epanchin moved nervously. The latter’s chief had started a conversation with the wife of the dignitary, and took no notice whatever of the prince, but the old lady very often glanced at him, and listened to what he was saying.
Иван Петрович крякнул и поворотился в своих креслах; Иван Федорович зашевелился; генерал-начальник разговаривал с супругой сановника, не обращая уже ни малейшего внимания на князя; но супруга сановника часто вслушивалась и поглядывала.
“No, I had better speak,” continued the prince, with a new outburst of feverish emotion, and turning towards the old man with an air of confidential trustfulness. “Yesterday, Aglaya Ivanovna forbade me to talk, and even specified the particular subjects I must not touch upon—she knows well enough that I am odd when I get upon these matters. I am nearly twenty-seven years old, and yet I know I am little better than a child. I have no right to express my ideas, and said so long ago. Only in Moscow, with Rogojin, did I ever speak absolutely freely! He and I read Pushkin together—all his works. Rogojin knew nothing of Pushkin, had not even heard his name. I am always afraid of spoiling a great Thought or Idea by my absurd manner. I have no eloquence, I know. I always make the wrong gestures—inappropriate gestures—and therefore I degrade the Thought, and raise a laugh instead of doing my subject justice. I have no sense of proportion either, and that is the chief thing. I know it would be much better if I were always to sit still and say nothing. When I do so, I appear to be quite a sensible sort of a person, and what’s more, I think about things. But now I must speak; it is better that I should. I began to speak because you looked so kindly at me; you have such a beautiful face. I promised Aglaya Ivanovna yesterday that I would not speak all the evening.”
— Нет, знаете, лучше уж мне говорить! — с новым лихорадочным порывом продолжал князь, как-то особенно доверчиво и даже конфиденциально обращаясь к старичку. — Мне Аглая Ивановна запретила вчера говорить и даже темы назвала, о которых нельзя говорить; она знает, что я в них смешон! Мне двадцать седьмой год, а ведь я знаю, что я как ребенок. Я не имею права выражать мою мысль, я это давно говорил; я только в Москве, с Рогожиным, говорил откровенно... Мы с ним Пушкина читали, всего прочли; он ничего не знал, даже имени Пушкина... Я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысль и главную идею. Я не имею жеста. Я имею жест всегда противоположный, а это вызывает смех и унижает идею. Чувства меры тоже нет, а это главное; это даже самое главное... Я знаю, что мне лучше сидеть и молчать. Когда я упрусь и замолчу, то даже очень благоразумным кажусь, и к тому же обдумываю. Но теперь мне лучше говорить. Я потому заговорил, что вы так прекрасно на меня глядите; у вас прекрасное лицо! Я вчера Аглае Ивановне слово дал, что весь вечер буду молчать.
“Really?” said the old man, smiling.
— Vraiment? — улыбнулся старичок.
“But, at times, I can’t help thinking that I am wrong in feeling so about it, you know. Sincerity is more important than elocution, isn’t it?”
— Но я думаю минутами, что я и не прав, что так думаю: искренность ведь стоит жеста, так ли? Так ли?
“I want to explain all to you—everything—everything! I know you think me Utopian, don’t you—an idealist? Oh, no! I’m not, indeed—my ideas are all so simple. You don’t believe me? You are smiling. Do you know, I am sometimes very wicked—for I lose my faith? This evening as I came here, I thought to myself, ‘What shall I talk about? How am I to begin, so that they may be able to understand partially, at all events?’ How afraid I was—dreadfully afraid! And yet, how could I be afraid—was it not shameful of me? Was I afraid of finding a bottomless abyss of empty selfishness? Ah! that’s why I am so happy at this moment, because I find there is no bottomless abyss at all—but good, healthy material, full of life. “It is not such a very dreadful circumstance that we are odd people, is it? For we really are odd, you know—careless, reckless, easily wearied of anything. We don’t look thoroughly into matters—don’t care to understand things. We are all like this—you and I, and all of them! Why, here are you, now—you are not a bit angry with me for calling you ‘odd,’ are you? And, if so, surely there is good material in you? Do you know, I sometimes think it is a good thing to be odd. We can forgive one another more easily, and be more humble. No one can begin by being perfect—there is much one cannot understand in life at first. In order to attain to perfection, one must begin by failing to understand much. And if we take in knowledge too quickly, we very likely are not taking it in at all. I say all this to you—you who by this time understand so much—and doubtless have failed to understand so much, also. I am not afraid of you any longer. You are not angry that a mere boy should say such words to you, are you? Of course not! You know how to forget and to forgive. You are laughing, Ivan Petrovitch? You think I am a champion of other classes of people—that I am their advocate, a democrat, and an orator of Equality?” The prince laughed hysterically; he had several times burst into these little, short nervous laughs. “Oh, no—it is for you, for myself, and for all of us together, that I am alarmed. I am a prince of an old family myself, and I am sitting among my peers; and I am talking like this in the hope of saving us all; in the hope that our class will not disappear altogether—into the darkness—unguessing its danger—blaming everything around it, and losing ground every day. Why should we disappear and give place to others, when we may still, if we choose, remain in the front rank and lead the battle? Let us be servants, that we may become lords in due season!”
— Я хочу всё объяснить, всё, всё, всё! О да! Вы думаете, я утопист? Идеолог? О нет, у меня, ей-богу, всё такие простые мысли... Вы не верите? Вы улыбаетесь? Знаете, что я подл иногда, потому что веру теряю; давеча я шел сюда и думал: «Ну, как я с ними заговорю? С какого слова надо начать, чтоб они хоть что-нибудь поняли?». Как я боялся, но за вас я боялся больше, ужасно, ужасно! А между тем мог ли я бояться, не стыдно ли было бояться? Что в том, что на одного передового такая бездна отсталых и недобрых? В том-то и радость моя, что я теперь убежден, что вовсе не бездна, а всё живой материал! Нечего смущаться и тем, что мы смешны, не правда ли? Ведь это действительно так, мы смешны, легкомысленны, с дурными привычками, скучаем, глядеть не умеем, понимать не умеем, мы ведь все таковы, все, и вы, и я, и они! Ведь вы вот не оскорбляетесь же тем, что я в глаза говорю вам, что вы смешны? А коли так, то разве вы не материал? Знаете, по-моему, быть смешным даже иногда хорошо, да и лучше: скорее простить можно друг другу, скорее и смириться; не всё же понимать сразу, не прямо же начинать с совершенства! Чтобы достичь совершенства, надо прежде многого не понимать! А слишком скоро поймем, так, пожалуй, и не хорошо поймем. Это я вам говорю, вам, которые уже так много умели понять и... не понять. Я теперь не боюсь за вас; вы ведь не сердитесь, что вам такие слова говорит такой мальчик? Вы смеетесь, Иван Петрович. Вы думаете: я за тех боялся, их адвокат, демократ, равенства оратор? — засмеялся он истерически (он поминутно смеялся коротким и восторженным смехом). — Я боюсь за вас, за вас всех и за всех нас вместе. Я ведь сам князь исконный и с князьями сижу. Я, чтобы спасти всех нас, говорю, чтобы не исчезло сословие даром, в потемках, ни о чем не догадавшись, за всё бранясь и всё проиграв. Зачем исчезать и уступать другим место, когда можно остаться передовыми и старшими? Будем передовыми, так будем и старшими. Станем слугами, чтоб быть старшинами.
He tried to get upon his feet again, but the old man still restrained him, gazing at him with increasing perturbation as he went on.
Он стал порываться вставать с кресла, но старичок его постоянно удерживал, с возраставшим, однако ж, беспокойством смотря на него.
“Listen—I know it is best not to speak! It is best simply to give a good example—simply to begin the work. I have done this—I have begun, and—and—oh! can anyone be unhappy, really? Oh! what does grief matter—what does misfortune matter, if one knows how to be happy? Do you know, I cannot understand how anyone can pass by a green tree, and not feel happy only to look at it! How anyone can talk to a man and not feel happy in loving him! Oh, it is my own fault that I cannot express myself well enough! But there are lovely things at every step I take—things which even the most miserable man must recognize as beautiful. Look at a little child—look at God’s day dawn—look at the grass growing—look at the eyes that love you, as they gaze back into your eyes!”
— Слушайте! Я знаю, что говорить нехорошо: лучше просто пример, лучше просто начать... я уже начал... и — и неужели в самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его! О, я только не умею высказать... а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят...
He had risen, and was speaking standing up. The old gentleman was looking at him now in unconcealed alarm. Lizabetha Prokofievna wrung her hands. “Oh, my God!” she cried. She had guessed the state of the case before anyone else. Aglaya rushed quickly up to him, and was just in time to receive him in her arms, and to hear with dread and horror that awful, wild cry as he fell writhing to the ground. There he lay on the carpet, and someone quickly placed a cushion under his head.
Он давно уже стоял, говоря. Старичок уже испуганно смотрел на него. Лизавета Прокофьевна вскрикнула: «Ах, боже мой!», прежде всех догадавшись, и всплеснула руками. Аглая быстро подбежала к нему, успела принять его в свои руки и с ужасом, с искаженным болью лицом услышала дикий крик «духа, сотрясшего и повергшего» несчастного. Больной лежал на ковре. Кто-то успел поскорее подложить ему под голову подушку.
No one had expected this. In a quarter of an hour or so Prince N. and Evgenie Pavlovitch and the old dignitary were hard at work endeavouring to restore the harmony of the evening, but it was of no avail, and very soon after the guests separated and went their ways. A great deal of sympathy was expressed; a considerable amount of advice was volunteered; Ivan Petrovitch expressed his opinion that the young man was “a Slavophile, or something of that sort”; but that it was not a dangerous development. The old dignitary said nothing. True enough, most of the guests, next day and the day after, were not in very good humour. Ivan Petrovitch was a little offended, but not seriously so. General Epanchin’s chief was rather cool towards him for some while after the occurrence. The old dignitary, as patron of the family, took the opportunity of murmuring some kind of admonition to the general, and added, in flattering terms, that he was most interested in Aglaya’s future. He was a man who really did possess a kind heart, although his interest in the prince, in the earlier part of the evening, was due, among other reasons, to the latter’s connection with Nastasia Philipovna, according to popular report. He had heard a good deal of this story here and there, and was greatly interested in it, so much so that he longed to ask further questions about it.
Этого никто не ожидал. Чрез четверть часа князь N., Евгений Павлович, старичок попробовали оживить опять вечер, но еще чрез полчаса уже все разъехались. Было высказано много сочувственных слов, много сетований, несколько мнений. Иван Петрович выразился, между прочим, что «молодой человек сла-вя-нофил или в этом роде, но что, впрочем, это неопасно». Старичок ничего не высказал. Правда, уже потом, на другой и на третий день, все несколько и посердились; Иван Петрович даже обиделся, но немного. Начальник-генерал некоторое время был несколько холоден к Ивану Федоровичу. «Покровитель» семейства, сановник, тоже кое-что промямлил с своей стороны отцу семейства в назидание, причем лестно выразился, что очень и очень интересуется судьбой Аглаи. Он был человек и в самом деле несколько добрый; но в числе причин его любопытства относительно князя, в течение вечера, была и давнишняя история князя с Настасьей Филипповной; об этой истории он кое-что слышал и очень даже интересовался, хотел бы даже и расспросить.
Princess Bielokonski, as she drove away on this eventful evening, took occasion to say to Lizabetha Prokofievna:
Белоконская, уезжая с вечера, сказала Лизавете Прокофьевне:
“Well—he’s a good match—and a bad one; and if you want my opinion, more bad than good. You can see for yourself the man is an invalid.”
— Что ж, и хорош и дурен; а коли —хочешь мое мнение знать, то больше дурен. Сама видишь, какой человек, больной человек!
Lizabetha therefore decided that the prince was impossible as a husband for Aglaya; and during the ensuing night she made a vow that never while she lived should he marry Aglaya. With this resolve firmly impressed upon her mind, she awoke next day; but during the morning, after her early lunch, she fell into a condition of remarkable inconsistency.
Лизавета Прокофьевна решила про себя окончательно, что жених «невозможен», и за ночь дала себе слово, что, «покамест она жива, не быть князю мужем ее Аглаи». С этим и встала поутру. Но поутру же, в первом часу, за завтраком, она впала в удивительное противоречие самой себе.
In reply to a very guarded question of her sisters’, Aglaya had answered coldly, but exceedingly haughtily:
На один, чрезвычайно, впрочем, осторожный, спрос сестер Аглая вдруг ответила холодно, но заносчиво, точно отрезала:
“I have never given him my word at all, nor have I ever counted him as my future husband—never in my life. He is just as little to me as all the rest.”
— Я никогда никакого слова не давала ему, никогда в жизни не считала его моим женихом. Он мне такой же посторонний человек, как и всякий.
Lizabetha Prokofievna suddenly flared up.
Лизавета Прокофьевна вдруг вспыхнула.
“I did not expect that of you, Aglaya,” she said. “He is an impossible husband for you,—I know it; and thank God that we agree upon that point; but I did not expect to hear such words from you. I thought I should hear a very different tone from you. I would have turned out everyone who was in the room last night and kept him,—that’s the sort of man he is, in my opinion!”
— Этого я не ожидала от тебя, — проговорила она с огорчением, — жених он невозможный, я знаю, и слава богу, что так сошлось; но от тебя-то я таких слов не ждала! Я думала, другое от тебя будет. Я бы тех всех вчерашних прогнала, а его оставила, вот он какой человек!..
Here she suddenly paused, afraid of what she had just said. But she little knew how unfair she was to her daughter at that moment. It was all settled in Aglaya’s mind. She was only waiting for the hour that would bring the matter to a final climax; and every hint, every careless probing of her wound, did but further lacerate her heart.
Тут она вдруг остановилась, испугавшись сама того, что сказала. Но если бы знала она, как была несправедлива в эту минуту к дочери? Уже всё было решено в голове Аглаи; она тоже ждала своего часа, который должен был всё решить, и всякий намек, всякое неосторожное прикосновение глубокою раной раздирали ей сердце.