Part Four · Chapter VIII

This same morning dawned for the prince pregnant with no less painful presentiments,—which fact his physical state was, of course, quite enough to account for; but he was so indefinably melancholy,—his sadness could not attach itself to anything in particular, and this tormented him more than anything else. Of course certain facts stood before him, clear and painful, but his sadness went beyond all that he could remember or imagine; he realized that he was powerless to console himself unaided. Little by little he began to develop the expectation that this day something important, something decisive, was to happen to him. His attack of yesterday had been a slight one. Excepting some little heaviness in the head and pain in the limbs, he did not feel any particular effects. His brain worked all right, though his soul was heavy within him. He rose late, and immediately upon waking remembered all about the previous evening; he also remembered, though not quite so clearly, how, half an hour after his fit, he had been carried home. He soon heard that a messenger from the Epanchins’ had already been to inquire after him. At half-past eleven another arrived; and this pleased him. Vera Lebedeff was one of the first to come to see him and offer her services. No sooner did she catch sight of him than she burst into tears; but when he tried to soothe her she began to laugh. He was quite struck by the girl’s deep sympathy for him; he seized her hand and kissed it. Vera flushed crimson.

И для князя это утро началось под влиянием тяжелых предчувствий; их можно было объяснить его болезненным состоянием, но он был слишком неопределенно грустен, и это было для него всего мучительнее. Правда, пред ним стояли факты яркие, тяжелые и язвительные, но грусть его заходила дальше всего, что он припоминал и соображал; он понимал, что ему не успокоить себя одному. Мало-помалу в нем укоренилось ожидание, что сегодня же с ним случится что-то особенное и окончательное. Припадок, бывший с ним накануне, был из легких; кроме ипохондрии, некоторой тягости в голове и боли в членах, он не ощущал никакого другого расстройства. Голова его работала довольно отчетливо, хотя душа и была больна. Встал он довольно поздно и тотчас же ясно припомнил вчерашний вечер; хоть и не совсем отчетливо, но все-таки припомнил и то, как через полчаса после припадка его довели домой. Он узнал, что уже являлся к нему посланный от Епанчиных узнать о его здоровье. В половине двенадцатого явился другой; это было ему приятно. Вера Лебедева из первых пришла навестить его и прислужить ему. В первую минуту, как она его увидала, она вдруг заплакала, но когда князь тотчас же успокоил ее, — рассмеялась. Его как-то вдруг поразило сильное сострадание к нему этой девушки; он схватил ее руку и поцеловал. Вера вспыхнула.

“Oh, don’t, don’t!” she exclaimed in alarm, snatching her hand away. She went hastily out of the room in a state of strange confusion. Lebedeff also came to see the prince, in a great hurry to get away to the “deceased,” as he called General Ivolgin, who was alive still, but very ill. Colia also turned up, and begged the prince for pity’s sake to tell him all he knew about his father which had been concealed from him till now. He said he had found out nearly everything since yesterday; the poor boy was in a state of deep affliction. With all the sympathy which he could bring into play, the prince told Colia the whole story without reserve, detailing the facts as clearly as he could. The tale struck Colia like a thunderbolt. He could not speak. He listened silently, and cried softly to himself the while. The prince perceived that this was an impression which would last for the whole of the boy’s life. He made haste to explain his view of the matter, and pointed out that the old man’s approaching death was probably brought on by horror at the thought of his action; and that it was not everyone who was capable of such a feeling. Colia’s eyes flashed as he listened.

— Ах, что вы, что вы! — воскликнула она в испуге, быстро отняв свою руку. Она скоро ушла в каком-то странном смущении. Между прочим, она успела рассказать, что отец ее сегодня, еще чем свет, побежал к «покойнику», как называл он генерала, узнать, не помер ли он за ночь, и что слышно, говорят, наверно, скоро помрет. В двенадцатом часу явился домой и к князю и сам Лебедев, но, собственно, «на минуту, чтоб узнать о драгоценном здоровье» и т. д. и, кроме того, наведаться в «шкапчик». Он больше ничего, как ахал и охал, и князь скоро отпустил его, но все-таки тот попробовал порасспросить о вчерашнем припадке, хотя и видно было, что об этом он уже знает в подробностях. За ним забежал Коля, тоже на минуту; этот в самом деле торопился и был в сильной и мрачной тревоге. Он начал с того, что прямо и настоятельно попросил у князя разъяснения всего, что от него скрывали, примолвив, что уже почти всё узнал во вчерашний же день. Он был сильно и глубоко потрясен. Со всем возможным сочувствием, к какому только был способен, князь рассказал всё дело, восстановив факты в полной точности, и поразил бедного мальчика как громом. Он не мог вымолвить ни слова и молча заплакал. Князь почувствовал, что это было одно из тех впечатлений, которые остаются навсегда и составляют перелом в жизни юноши навеки. Он поспешил передать ему свой взгляд на дело, прибавив, что, по его мнению, может быть, и смерть-то старика происходит, главное, от ужаса, оставшегося в его сердце после поступка, и что к этому не всякий способен. Глаза Коли засверкали, когда он выслушал князя:

“Gania and Varia and Ptitsin are a worthless lot! I shall not quarrel with them; but from this moment our feet shall not travel the same road. Oh, prince, I have felt much that is quite new to me since yesterday! It is a lesson for me. I shall now consider my mother as entirely my responsibility; though she may be safe enough with Varia. Still, meat and drink is not everything.”

— Негодные Ганька, и Варя, и Птицын! Я с ними не буду ссориться, но у нас разные дороги с этой минуты! Ах, князь, я со вчерашнего очень много почувствовал нового; это мой урок! Мать я тоже считаю теперь прямо на моих руках; хотя она и обеспечена у Вари, но это всё не то...

He jumped up and hurried off, remembering suddenly that he was wanted at his father’s bedside; but before he went out of the room he inquired hastily after the prince’s health, and receiving the latter’s reply, added:

Он вскочил, вспомнив, что его ждут, наскоро спросил о состоянии здоровья князя и, выслушав ответ, вдруг с поспешностью прибавил:

“Isn’t there something else, prince? I heard yesterday, but I have no right to talk about this... If you ever want a true friend and servant—neither you nor I are so very happy, are we?—come to me. I won’t ask you questions, though.”

— Нет ли и другого чего? Я слышал, вчера... (впрочем, я не имею права), но если вам когда-нибудь и в чем-нибудь понадобится верный слуга, то он перед вами. Кажется, мы оба не совсем-то счастливы, ведь так? Но... я не расспрашиваю, не расспрашиваю...

He ran off and left the prince more dejected than ever. Everyone seemed to be speaking prophetically, hinting at some misfortune or sorrow to come; they had all looked at him as though they knew something which he did not know. Lebedeff had asked questions, Colia had hinted, and Vera had shed tears. What was it? At last, with a sigh of annoyance, he said to himself that it was nothing but his own cursed sickly suspicion. His face lighted up with joy when, at about two o’clock, he espied the Epanchins coming along to pay him a short visit, “just for a minute.” They really had only come for a minute. Lizabetha Prokofievna had announced, directly after lunch, that they would all take a walk together. The information was given in the form of a command, without explanation, drily and abruptly. All had issued forth in obedience to the mandate; that is, the girls, mamma, and Prince S. Lizabetha Prokofievna went off in a direction exactly contrary to the usual one, and all understood very well what she was driving at, but held their peace, fearing to irritate the good lady. She, as though anxious to avoid any conversation, walked ahead, silent and alone. At last Adelaida remarked that it was no use racing along at such a pace, and that she could not keep up with her mother.

Он ушел, а князь еще больше задумался: все пророчествуют несчастия, все уже сделали заключения, все глядят, как бы что-то знают, и такое, чего он не знает; Лебедев выспрашивает, Коля прямо намекает, а Вера плачет. Наконец он в досаде махнул рукой: «Проклятая болезненная мнительность», — подумал он. Лицо его просветлело, когда, во втором часу, он увидел Епанчиных, входящих навестить его, «на минутку». Эти уже действительно зашли на минуту. Лизавета Прокофьевна, встав от завтрака, объявила, что гулять пойдут все сейчас и все вместе. Уведомление было дано в форме приказания, отрывисто, сухо, без объяснений. Все вышли, то есть маменька, девицы, князь Щ. Лизавета Прокофьевна прямо направилась в сторону, противоположную той, в которую направлялись каждодневно. Все понимали, в чем дело, и все молчали, боясь раздражить мамашу, а она, точно прячась от упрека и возражений, шла впереди всех, не оглядываясь. Наконец Аделаида заметила, что на прогулке нечего так бежать и что за мамашей не поспеешь.

“Look here,” said Lizabetha Prokofievna, turning round suddenly; “we are passing his house. Whatever Aglaya may think, and in spite of anything that may happen, he is not a stranger to us; besides which, he is ill and in misfortune. I, for one, shall call in and see him. Let anyone follow me who cares to.”

— Вот что, — обернулась вдруг Лизавета Прокофьевна, — мы теперь мимо него проходим. Как бы там ни думала Аглая и что бы там ни случилось потом, а он нам не чужой, а теперь еще вдобавок и в несчастии и болен; я по крайней мере зайду навестить. Кто хочет со мной, тот иди, кто не хочет — проходи мимо; путь не загорожен.

Of course every one of them followed her. The prince hastened to apologize, very properly, for yesterday’s mishap with the vase, and for the scene generally.

Все вошли, разумеется. Князь, как следует, поспешил еще раз попросить прощения за вчерашнюю вазу и... скандал.

“Oh, that’s nothing,” replied Lizabetha; “I’m not sorry for the vase, I’m sorry for you. H’m! so you can see that there was a ‘scene,’ can you? Well, it doesn’t matter much, for everyone must realize now that it is impossible to be hard on you. Well, au revoir. I advise you to have a walk, and then go to sleep again if you can. Come in as usual, if you feel inclined; and be assured, once for all, whatever happens, and whatever may have happened, you shall always remain the friend of the family—mine, at all events. I can answer for myself.”

— Ну, это ничего, — ответила Лизавета Прокофьевна, — вазы не жаль, жаль тебя. Стало быть, сам теперь примечаешь, что был скандал: вот что значит «на другое-то утро...», но и это ничего, потому что всякий теперь видит, что с тебя нечего спрашивать. Ну, до свиданья, однако ж; если в силах, так погуляй и опять засни — мой совет. А вздумаешь, заходи по-прежнему; уверен будь, раз навсегда, что, что бы ни случилось, что бы ни вышло, ты все-таки останешься другом нашего дома: моим по крайней мере. За себя-то по крайней мере ответить могу...

In response to this challenge all the others chimed in and re-echoed mamma’s sentiments. And so they took their departure; but in this hasty and kindly designed visit there was hidden a fund of cruelty which Lizabetha Prokofievna never dreamed of. In the words “as usual,” and again in her added, “mine, at all events,” there seemed an ominous knell of some evil to come. The prince began to think of Aglaya. She had certainly given him a wonderful smile, both at coming and again at leave-taking, but had not said a word, not even when the others all professed their friendship for him. She had looked very intently at him, but that was all. Her face had been paler than usual; she looked as though she had slept badly. The prince made up his mind that he would make a point of going there “as usual,” tonight, and looked feverishly at his watch. Vera came in three minutes after the Epanchins had left. “Lef Nicolaievitch,” she said, “Aglaya Ivanovna has just given me a message for you.”

На вызов ответили все и подтвердили мамашины чувства. Они ушли, но в этой простодушной поспешности сказать что-нибудь ласковое и ободряющее таилось много жестокого, о чем и не спохватилась Лизавета Прокофьевна. В приглашении приходить «по-прежнему» и в словах «моим по крайней мере» опять зазвучало что-то предсказывающее. Князь стал припоминать Аглаю; правда, она ему удивительно улыбнулась, при входе и при прощанье, но не сказала ни слова, даже и тогда, когда все заявляли свои уверения в дружбе, хотя раза два пристально на него посмотрела. Лицо ее было бледнее обыкновенного, точно она худо проспала ночь. Князь решил вечером же идти к ним непременно «по-прежнему» и лихорадочно взглянул на часы. Вошла Вера, ровно три минуты спустя по уходе Епанчиных. — Мне, Лев Николаевич, Аглая Ивановна сейчас словечко к вам потихоньку передала.

The prince trembled.

Князь так и задрожал.

“Is it a note?”

— Записка?

“No, a verbal message; she had hardly time even for that. She begs you earnestly not to go out of the house for a single moment all to-day, until seven o’clock in the evening. It may have been nine; I didn’t quite hear.”

— Нет-с, на словах; и то едва успела. Просит вас очень весь сегодняшний день ни на одну минуту не отлучаться со двора, вплоть до семи часов повечеру или даже до девяти, не совсем я тут расслышала.

“But—but, why is this? What does it mean?”

— Да... для чего же это? Что это значит?

“I don’t know at all; but she said I was to tell you particularly.”

— Ничего этого я не знаю; только велела накрепко передать.

“Did she say that?”

— Так и сказала «накрепко»?

“Not those very words. She only just had time to whisper as she went by; but by the way she looked at me I knew it was important. She looked at me in a way that made my heart stop beating.”

— Нет-с, прямо не сказала: едва успела, отвернувшись, выговорить, благо я уж сама подскочила. Но уж по лицу видно было, как приказывала: накрепко или нет. Так на меня посмотрела, что у меня сердце замерло...

The prince asked a few more questions, and though he learned nothing else, he became more and more agitated. Left alone, he lay down on the sofa, and began to think. “Perhaps,” he thought, “someone is to be with them until nine tonight and she is afraid that I may come and make a fool of myself again, in public.” So he spent his time longing for the evening and looking at his watch. But the clearing-up of the mystery came long before the evening, and came in the form of a new and agonizing riddle. Half an hour after the Epanchins had gone, Hippolyte arrived, so tired that, almost unconscious, he sank into a chair, and broke into such a fit of coughing that he could not stop. He coughed till the blood came. His eyes glittered, and two red spots on his cheeks grew brighter and brighter. The prince murmured something to him, but Hippolyte only signed that he must be left alone for a while, and sat silent. At last he came to himself.

Несколько расспросов еще, и князь хотя ничего больше не узнал, но зато еще пуще встревожился. Оставшись один, он лег на диван и стал опять думать. «Может, там кто-нибудь будет у них до девяти часов, и она опять за меня боится, чтоб я чего при гостях не накуролесил», — выдумал он наконец и опять стал нетерпеливо ждать вечера и глядеть на часы. Но разгадка последовала гораздо раньше вечера и тоже в форме нового визита, разгадка в форме новой, мучительной загадки: ровно полчаса по уходе Епанчиных к нему вошел Ипполит, до того усталый и изнуренный, что, войдя и ни слова не говоря, как бы без памяти, буквально упал в кресла и мгновенно погрузился в нестерпимый кашель. Он докашлялся до крови. Глаза его сверкали, и красные пятна зарделись на щеках. Князь пробормотал ему что-то, но тот не ответил и еще долго, не отвечая, отмахивался только рукой, чтоб его покамест не беспокоили. Наконец он очнулся.

“I am off,” he said, hoarsely, and with difficulty.

— Ухожу! — через силу произнес он наконец хриплым голосом.

“Shall I see you home?” asked the prince, rising from his seat, but suddenly stopping short as he remembered Aglaya’s prohibition against leaving the house. Hippolyte laughed.

— Хотите, я вас доведу, — сказал князь, привстав с места, и осекся, вспомнив недавний запрет уходить со двора. Ипполит засмеялся.

“I don’t mean that I am going to leave your house,” he continued, still gasping and coughing. “On the contrary, I thought it absolutely necessary to come and see you; otherwise I should not have troubled you. I am off there, you know, and this time I believe, seriously, that I am off! It’s all over. I did not come here for sympathy, believe me. I lay down this morning at ten o’clock with the intention of not rising again before that time; but I thought it over and rose just once more in order to come here; from which you may deduce that I had some reason for wishing to come.”

— Я не от вас ухожу, — продолжал он с беспрерывною одышкой и перхотой, — я, напротив, нашел нужным к вам прийти, и за делом... без чего не стал бы беспокоить. Я туда ухожу, и в этот раз, кажется, серьезно. Капут! Я не для сострадания, поверьте... я уж и лег сегодня, с десяти часов, чтоб уж совсем не вставать до самого того времени, да вот раздумал и встал еще раз, чтобы к вам идти... стало быть, надо.

“It grieves me to see you so, Hippolyte. Why didn’t you send me a message? I would have come up and saved you this trouble.”

— Жаль на вас смотреть; вы бы кликнули меня лучше, чем самим трудиться.

“Well, well! Enough! You’ve pitied me, and that’s all that good manners exact. I forgot, how are you?”

— Ну, вот и довольно. Пожалели, стало быть, и довольно для светской учтивости... Да, забыл: ваше-то как здоровье?

“I’m all right; yesterday I was a little—”

— Я здоров. Я вчера был... не очень...

“I know, I heard; the china vase caught it! I’m sorry I wasn’t there. I’ve come about something important. In the first place I had, the pleasure of seeing Gavrila Ardalionovitch and Aglaya Ivanovna enjoying a rendezvous on the green bench in the park. I was astonished to see what a fool a man can look. I remarked upon the fact to Aglaya Ivanovna when he had gone. I don’t think anything ever surprises you, prince!” added Hippolyte, gazing incredulously at the prince’s calm demeanour. “To be astonished by nothing is a sign, they say, of a great intellect. In my opinion it would serve equally well as a sign of great foolishness. I am not hinting about you; pardon me! I am very unfortunate today in my expressions.”

— Слышал, слышал. Вазе досталось китайской; жаль, что меня не было! Я за делом. Во-первых, я сегодня имел удовольствие видеть Гаврилу Ардалионовича на свидании с Аглаей Ивановной, у зеленой скамейки. Подивился на то, до какой степени человеку можно иметь глупый вид. Заметил это самой Аглае Ивановне по уходе Гаврилы Ардалионовича... Вы, кажется, ничему не удивляетесь, князь, — прибавил он, недоверчиво смотря на спокойное лицо князя, — ничему не удивляться, говорят, есть признак большого ума; по-моему, это в равной же мере могло бы служить и признаком большой глупости... Я, впрочем, не на вас намекаю, извините... Я очень несчастлив сегодня в моих выражениях.

“I knew yesterday that Gavrila Ardalionovitch—” began the prince, and paused in evident confusion, though Hippolyte had shown annoyance at his betraying no surprise.

— Я еще вчера знал, что Гаврила Ардалионович... — осекся князь, видимо смутившись, хотя Ипполит и досадовал, зачем он не удивляется.

“You knew it? Come, that’s news! But no—perhaps better not tell me. And were you a witness of the meeting?”

— Знали! Вот это новость! А впрочем, пожалуй, и не рассказывайте... А свидетелем свидания сегодня не были?

“If you were there yourself you must have known that I was not there!”

— Вы видели, что меня там не было, коли сами там были.

“Oh! but you may have been sitting behind the bushes somewhere. However, I am very glad, on your account, of course. I was beginning to be afraid that Mr. Gania—might have the preference!”

— Ну, может, за кустом где-нибудь просидели. Впрочем, во всяком случае я рад, за вас разумеется, а то я думал уже, что Гавриле Ардалионовичу — предпочтение!

“May I ask you, Hippolyte, not to talk of this subject? And not to use such expressions?”

— Я вас прошу не говорить об этом со мной, Ипполит, и в таких выражениях.

“Especially as you know all, eh?”

— Тем более что уже всё знаете.

“You are wrong. I know scarcely anything, and Aglaya Ivanovna is aware that I know nothing. I knew nothing whatever about this meeting. You say there was a meeting. Very well; let’s leave it so—”

— Вы ошибаетесь. Я почти ничего не знаю, и Аглая Ивановна знает наверно, что я ничего не знаю. Я даже и про свидание это ничего ровно не знал... Вы говорите, было свидание? Ну, и хорошо, и оставим это...

“Why, what do you mean? You said you knew, and now suddenly you know nothing! You say ‘very well; let’s leave it so.’ But I say, don’t be so confiding, especially as you know nothing. You are confiding simply because you know nothing. But do you know what these good people have in their minds’ eye—Gania and his sister? Perhaps you are suspicious? Well, well, I’ll drop the subject!” he added, hastily, observing the prince’s impatient gesture. “But I’ve come to you on my own business; I wish to make you a clear explanation. What a nuisance it is that one cannot die without explanations! I have made such a quantity of them already. Do you wish to hear what I have to say?”

— Да как же это, то знали, то не знали? Вы говорите: хорошо, и оставим? Ну, нет, не будьте так доверчивы! Особенно коли ничего не знаете. Вы и доверчивы потому, что не знаете. А знаете ли вы, какие расчеты у этих двух лиц, у братца с сестрицей? Это-то, может быть, подозреваете?.. Хорошо, хорошо, я оставлю... — прибавил он, заметив нетерпеливый жест князя, — но я пришел за собственным делом и про это хочу... объясниться. Черт возьми, никак нельзя умереть без объяснений; ужас как я много объясняюсь. Хотите выслушать?

“Speak away, I am listening.”

— Говорите, я слушаю.

“Very well, but I’ll change my mind, and begin about Gania. Just fancy to begin with, if you can, that I, too, was given an appointment at the green bench today! However, I won’t deceive you; I asked for the appointment. I said I had a secret to disclose. I don’t know whether I came there too early, I think I must have; but scarcely had I sat down beside Aglaya Ivanovna than I saw Gavrila Ardalionovitch and his sister Varia coming along, arm in arm, just as though they were enjoying a morning walk together. Both of them seemed very much astonished, not to say disturbed, at seeing me; they evidently had not expected the pleasure. Aglaya Ivanovna blushed up, and was actually a little confused. I don’t know whether it was merely because I was there, or whether Gania’s beauty was too much for her! But anyway, she turned crimson, and then finished up the business in a very funny manner. She jumped up from her seat, bowed back to Gania, smiled to Varia, and suddenly observed: ‘I only came here to express my gratitude for all your kind wishes on my behalf, and to say that if I find I need your services, believe me—’ Here she bowed them away, as it were, and they both marched off again, looking very foolish. Gania evidently could not make head nor tail of the matter, and turned as red as a lobster; but Varia understood at once that they must get away as quickly as they could, so she dragged Gania away; she is a great deal cleverer than he is. As for myself, I went there to arrange a meeting to be held between Aglaya Ivanovna and Nastasia Philipovna.”

— И однако ж, я опять переменяю мнение: я все-таки начну с Ганечки. Можете себе представить, что и мне сегодня назначено было тоже прийти на зеленую скамейку. Впрочем, лгать не хочу: я сам настоял на свидании, напросился, тайну открыть обещал. Не знаю, пришел ли я слишком рано (кажется, действительно рано пришел), но только что я занял мое место, подле Аглаи Ивановны, смотрю, являются Гаврила Ардалионович и Варвара Ардалионовна, оба под ручку, точно гуляют. Кажется, оба были очень поражены, меня встретив, не того ожидали, даже сконфузились. Аглая Ивановна вспыхнула и, верьте не верьте, немножко даже потерялась оттого ли, что я тут был, или просто увидав Гаврилу Ардалионовича, потому что уж ведь слишком хорош, но только вся вспыхнула и дело кончила в одну секунду, очень смешно: привстала, ответила на поклон Гаврилы Ардалионовича, на заигрывающую улыбку Варвары Ардалионовны и вдруг отрезала: «Я только затем, чтобы вам выразить лично мое удовольствие за ваши искренние и дружелюбные чувства, и если буду в них нуждаться, то, поверьте...». Тут она откланялась, и оба они ушли, — не знаю, в дураках или с торжеством; Ганечка, конечно, в дураках; он ничего не разобрал и покраснел как рак (удивительное у него иногда выражение лица!), но Варвара Ардалионовна, кажется, поняла, что надо поскорее улепетывать и что уж и этого слишком довольно от Аглаи Ивановны, и утащила брата. Она умнее его и, я уверен, теперь торжествует. Я же приходил поговорить с Аглаей Ивановной, чтоб условиться насчет свидания с Настасьей Филипповной!

“Nastasia Philipovna!” cried the prince.

— С Настасьей Филипповной! — вскричал князь.

“Aha! I think you are growing less cool, my friend, and are beginning to be a trifle surprised, aren’t you? I’m glad that you are not above ordinary human feelings, for once. I’ll console you a little now, after your consternation. See what I get for serving a young and high-souled maiden! This morning I received a slap in the face from the lady!”

— Ага! Вы, кажется, теряете хладнокровие и начинаете удивляться? Очень рад, что вы на человека хотите походить. За это я вас потешу. Вот что значит услуживать молодым и высоким душой девицам: я сегодня от нее пощечину получил!

“A—a moral one?” asked the prince, involuntarily.

— Нр-нравственную? — невольно как-то спросил князь.

“Yes—not a physical one! I don’t suppose anyone—even a woman—would raise a hand against me now. Even Gania would hesitate! I did think at one time yesterday, that he would fly at me, though. I bet anything that I know what you are thinking of now! You are thinking: ‘Of course one can’t strike the little wretch, but one could suffocate him with a pillow, or a wet towel, when he is asleep! One ought to get rid of him somehow.’ I can see in your face that you are thinking that at this very second.”

— Да, не физическую. Мне кажется, ни у кого рука не подымется на такого, как я, даже и женщина теперь не ударит; даже Ганечка не ударит! Хоть одно время вчера я так и думал, что он на меня наскочит... Бьюсь об заклад, что знаю, о чем вы теперь думаете? Вы думаете: «Положим, его не надо бить, зато задушить его можно подушкой или мокрой тряпкой во сне, — даже должно...». У вас на лице написано, что вы это думаете, в эту самую секунду.

“I never thought of such a thing for a moment,” said the prince, with disgust.

— Никогда я этого не думал! — с отвращением проговорил князь.

“I don’t know—I dreamed last night that I was being suffocated with a wet cloth by—somebody. I’ll tell you who it was—Rogojin! What do you think, can a man be suffocated with a wet cloth?”

— Не знаю, мне ночью снилось сегодня, что меня задушил мокрой тряпкой... один человек... ну, я вам скажу кто: представьте себе — Рогожин! Как вы думаете, можно задушить мокрой тряпкой человека?

“I don’t know.”

— Не знаю.

“I’ve heard so. Well, we’ll leave that question just now. Why am I a scandal-monger? Why did she call me a scandal-monger? And mind, after she had heard every word I had to tell her, and had asked all sorts of questions besides—but such is the way of women. For her sake I entered into relations with Rogojin—an interesting man! At her request I arranged a personal interview between herself and Nastasia Philipovna. Could she have been angry because I hinted that she was enjoying Nastasia Philipovna’s ‘leavings’? Why, I have been impressing it upon her all this while for her own good. Two letters have I written her in that strain, and I began straight off today about its being humiliating for her. Besides, the word ‘leavings’ is not my invention. At all events, they all used it at Gania’s, and she used it herself. So why am I a scandal-monger? I see—I see you are tremendously amused, at this moment! Probably you are laughing at me and fitting those silly lines to my case— “‘Maybe sad Love upon his setting smiles, And with vain hopes his farewell hour beguiles.’ “Ha, ha, ha!” Hippolyte suddenly burst into a fit of hysterical laughter, which turned into a choking cough. “Observe,” he gasped, through his coughing, “what a fellow Gania is! He talks about Nastasia’s ‘leavings,’ but what does he want to take himself?”

— Я слышал, что можно. Хорошо, оставим. Ну, за что же я сплетник? За что она сплетником меня обругала сегодня? И заметьте себе, когда уже всё до последнего словечка выслушала и даже переспросила... Но таковы женщины! Для нее же я в сношения с Рогожиным вошел, с интересным человеком; для ее же интереса ей личное свидание с Настасьей Филипповной устроил. Уж не за то ли, что я самолюбие задел, намекнув, что она «объедкам» Настасьи Филипповны обрадовалась? Да я это в ее же интересах всё время ей толковал, не отпираюсь, два письма ей написал в этом роде, и вот сегодня третье, свидание... Я ей давеча с того и начал, что это унизительно с ее стороны... Да к тому же и слово-то об «объедках», собственно, не мое, а чужое; по крайней мере, у Ганечки все говорили; да она же и сама подтвердила. Ну, так за что же я у ней сплетник? Вижу, вижу: вам ужасно смешно теперь, на меня глядя, и бьюсь об заклад, что вы ко мне глупые стихи примериваете: Ха-ха-ха! — залился он вдруг истерическим смехом и закашлялся. — Заметьте себе, — прохрипел он сквозь кашель, — каков Ганечка: говорит про «объедки», а сам-то теперь чем желает воспользоваться!

The prince sat silent for a long while. His mind was filled with dread and horror.

Князь долго молчал; он был в ужасе.

“You spoke of a meeting with Nastasia Philipovna,” he said at last, in a low voice. “Oh—come! Surely you must know that there is to be a meeting today between Nastasia and Aglaya Ivanovna, and that Nastasia has been sent for on purpose, through Rogojin, from St. Petersburg? It has been brought about by invitation of Aglaya Ivanovna and my own efforts, and Nastasia is at this moment with Rogojin, not far from here—at Dana Alexeyevna’s—that curious friend of hers; and to this questionable house Aglaya Ivanovna is to proceed for a friendly chat with Nastasia Philipovna, and for the settlement of several problems. They are going to play at arithmetic—didn’t you know about it? Word of honour?”

— Вы сказали про свиданье с Настасьей Филипповной? — пробормотал он наконец. — Э, да неужели и вправду вам неизвестно, что сегодня будет свидание Аглаи Ивановны с Настасьей Филипповной, для чего Настасья Филипповна и выписана из Петербурга нарочно, чрез Рогожина, по приглашению Аглаи Ивановны и моими стараниями, и находится теперь, вместе с Рогожиным, весьма недалеко от вас, в прежнем доме, у той госпожи, у Дарьи Алексеевны... очень двусмысленной госпожи, подруги своей, и туда-то, сегодня, в этот двусмысленный дом, и направится Аглая Ивановна для приятельского разговора с Настасьей Филипповной и для разрешения разных задач. Арифметикой заниматься хотят. Не знали? Честное слово?

“It’s a most improbable story.”

— Это невероятно!

“Oh, very well! if it’s improbable—it is—that’s all! And yet—where should you have heard it? Though I must say, if a fly crosses the room it’s known all over the place here. However, I’ve warned you, and you may be grateful to me. Well—au revoir—probably in the next world! One more thing—don’t think that I am telling you all this for your sake. Oh, dear, no! Do you know that I dedicated my confession to Aglaya Ivanovna? I did though, and how she took it, ha, ha! Oh, no! I am not acting from any high, exalted motives. But though I may have behaved like a cad to you, I have not done her any harm. I don’t apologize for my words about ‘leavings’ and all that. I am atoning for that, you see, by telling you the place and time of the meeting. Goodbye! You had better take your measures, if you are worthy the name of a man! The meeting is fixed for this evening—that’s certain.”

— Ну и хорошо, коли невероятно; впрочем, откуда же вам знать? Хотя здесь муха пролетит — и уже известно: таково местечко! Но я вас, однако же, предупредил, и вы можете быть мне благодарны. Ну, до свиданья — на том свете, вероятно. Да вот еще что: я хоть и подличал пред вами, потому... для чего же я стану свое терять, рассудите на милость? В вашу пользу, что ли? Ведь я ей исповедь мою посвятил (вы этого не знали?). Да еще как приняла-то! Хе-хе! Но уж пред нею-то я не подличал, пред ней-то уж ни в чем не виноват; она же меня осрамила и подвела... А впрочем, и пред вами не виноват ничем; если там и упоминал насчет этих «объедков» и всё в этом смысле, то зато теперь вам и день, и час, и адрес свидания сообщаю, и всю эту игру открываю... с досады, разумеется, а не из великодушия. Прощайте, я болтлив, как заика или как чахоточный; смотрите же, принимайте меры, и скорее, если вы только стоите названия человеческого. Свидание сегодня повечеру, это верно.

Hippolyte walked towards the door, but the prince called him back and he stopped.

Ипполит направился к двери, но князь крикнул ему, и тот остановился в дверях.

“Then you think Aglaya Ivanovna herself intends to go to Nastasia Philipovna’s tonight?” he asked, and bright hectic spots came out on his cheeks and forehead.

— Стало быть, Аглая Ивановна, по-вашему, сама придет сегодня к Настасье Филипповне? — спросил князь. Красные пятна выступили на щеках и на лбу его.

“I don’t know absolutely for certain; but in all probability it is so,” replied Hippolyte, looking round. “Nastasia would hardly go to her; and they can’t meet at Gania’s, with a man nearly dead in the house.”

— В точности не знаю, но, вероятно, так, — ответил Ипполит, полуоглядываясь, — да иначе, впрочем, и не может быть. Не Настасья же Филипповна к ней? Да и не у Ганечки же; у того у самого почти покойник. Генерал-то каков?

“It’s impossible, for that very reason,” said the prince. “How would she get out if she wished to? You don’t know the habits of that house—she could not get away alone to Nastasia Philipovna’s! It’s all nonsense!”

— Уж по одному этому быть не может! — подхватил князь. — Как же она выйдет, если бы даже и хотела? Вы не знаете... обычаев в этом доме: она не может отлучиться одна к Настасье Филипповне; это вздор!

“Look here, my dear prince, no one jumps out of the window if they can help it; but when there’s a fire, the dandiest gentleman or the finest lady in the world will skip out! When the moment comes, and there’s nothing else to be done—our young lady will go to Nastasia Philipovna’s! Don’t they let the young ladies out of the house alone, then?”

— Вот видите, князь: никто не прыгает из окошек, а случись пожар, так, пожалуй, и первейший джентльмен и первейшая дама выпрыгнет из окошка. Коли уж придет нужда, так нечего делать, и к Настасье Филипповне наша барышня отправится. А разве их там никуда не выпускают, ваших барышень-то?

“I didn’t mean that exactly.”

— Нет, я не про то...

“If you didn’t mean that, then she has only to go down the steps and walk off, and she need never come back unless she chooses: Ships are burned behind one sometimes, and one doesn’t care to return whence one came. Life need not consist only of lunches, and dinners, and Prince S’s. It strikes me you take Aglaya Ivanovna for some conventional boarding-school girl. I said so to her, and she quite agreed with me. Wait till seven or eight o’clock. In your place I would send someone there to keep watch, so as to seize the exact moment when she steps out of the house. Send Colia. He’ll play the spy with pleasure—for you at least. Ha, ha, ha!”

— А не про то, так ей стоит только сойти с крыльца и пойти прямо, а там хоть и не возвращаться домой. Есть случаи, что и корабли сжигать иногда можно, и домой можно даже не возвращаться: жизнь не из одних завтраков, да обедов, да князей Щ. состоит. Мне кажется, вы Аглаю Ивановну за барышню или за пансионерку какую-то принимаете; я уже про это ей говорил; она, кажется, согласилась. Ждите часов в семь или в восемь... Я бы на вашем месте послал туда посторожить, чтоб уж так ровно ту минуту улучить, когда она с крыльца сойдет. Ну, хоть Колю пошлите; он с удовольствием пошпионит, будьте уверены, для вас то есть... потому что всё ведь это относительно... Ха-ха!

Hippolyte went out. There was no reason for the prince to set anyone to watch, even if he had been capable of such a thing. Aglaya’s command that he should stay at home all day seemed almost explained now. Perhaps she meant to call for him, herself, or it might be, of course, that she was anxious to make sure of his not coming there, and therefore bade him remain at home. His head whirled; the whole room seemed to be turning round. He lay down on the sofa, and closed his eyes.

Ипполит вышел. Князю не для чего было просить кого-нибудь шпионить, если бы даже он был и способен на это. Приказание ему Аглаи сидеть дома теперь почти объяснялось: может быть, она хотела за ним зайти. Правда, может быть, она именно не хотела, чтоб он туда попал, а потому и велела ему дома сидеть... Могло быть и это. Голова его кружилась; вся комната ходила кругом. Он лег на диван и закрыл глаза.

One way or the other the question was to be decided at last—finally. Oh, no, he did not think of Aglaya as a boarding-school miss, or a young lady of the conventional type! He had long since feared that she might take some such step as this. But why did she wish to see Nastasia? He shivered all over as he lay; he was in high fever again.

Так или этак, а дело было решительное, окончательное. Нет, князь не считал Аглаю за барышню или за пансионерку; он чувствовал теперь, что давно уже боялся, и именно чего-нибудь в этом роде; но для чего она хочет ее видеть? Озноб проходил по всему телу его; опять он был в лихорадке.

No! he did not account her a child. Certain of her looks, certain of her words, of late, had filled him with apprehension. At times it had struck him that she was putting too great a restraint upon herself, and he remembered that he had been alarmed to observe this. He had tried, all these days, to drive away the heavy thoughts that oppressed him; but what was the hidden mystery of that soul? The question had long tormented him, although he implicitly trusted that soul. And now it was all to be cleared up. It was a dreadful thought. And “that woman” again! Why did he always feel as though “that woman” were fated to appear at each critical moment of his life, and tear the thread of his destiny like a bit of rotten string? That he always had felt this he was ready to swear, although he was half delirious at the moment. If he had tried to forget her, all this time, it was simply because he was afraid of her. Did he love the woman or hate her? This question he did not once ask himself today; his heart was quite pure. He knew whom he loved. He was not so much afraid of this meeting, nor of its strangeness, nor of any reasons there might be for it, unknown to himself; he was afraid of the woman herself, Nastasia Philipovna. He remembered, some days afterwards, how during all those fevered hours he had seen but her eyes, her look, had heard her voice, strange words of hers; he remembered that this was so, although he could not recollect the details of his thoughts. He could remember that Vera brought him some dinner, and that he took it; but whether he slept after dinner, or no, he could not recollect. He only knew that he began to distinguish things clearly from the moment when Aglaya suddenly appeared, and he jumped up from the sofa and went to meet her. It was just a quarter past seven then. Aglaya was quite alone, and dressed, apparently hastily, in a light mantle. Her face was pale, as it had been in the morning, and her eyes were ablaze with bright but subdued fire. He had never seen that expression in her eyes before. She gazed attentively at him.

Нет, он не считал ее за ребенка! Его ужасали иные взгляды ее в последнее время, иные слова. Иной раз ему казалось, что она как бы уж слишком крепилась, слишком сдерживалась, и он припоминал, что это его пугало. Правда, во все эти дни он старался не думать об этом, гнал тяжелые мысли, но что таилось в этой душе? Этот вопрос давно его мучил, хотя он и верил в эту душу. И вот всё это должно было разрешиться и обнаружиться сегодня же: Мысль ужасная! И опять — «эта женщина»! Почему ему всегда казалось, что эта женщина явится именно в самый последний момент и разорвет всю судьбу его, как гнилую нитку? Что ему всегда казалось это, в этом он готов был теперь поклясться, хотя был почти в полубреду. Если он старался забыть о ней в последнее время, то единственно потому, что боялся ее. Что же: любил он эту женщину или ненавидел? Этого вопроса он ни разу не задал себе сегодня; тут сердце его было чисто: он знал, кого он любил... Он не столько свидания их обеих боялся, не странности, не причины этого свидания, ему неизвестной, не разрешения его чем бы то ни было, — он самой Настасьи Филипповны боялся. Он вспомнил уже потом, чрез несколько дней, что в эти лихорадочные часы почти всё время представлялись ему ее глаза, ее взгляд, слышались ее слова — странные какие-то слова, хоть и немного потом осталось у него в памяти после этих лихорадочных и тоскливых часов. Едва запомнил он, например, как Вера принесла ему обедать и он обедал, не помнил, спал ли он после обеда или нет? Он знал только, что начал совершенно ясно всё отличать в этот вечер только с той минуты, когда Аглая вдруг вошла к нему на террасу и он вскочил с дивана и вышел на средину комнаты ее встретить: было четверть восьмого. Аглая была одна-одинешенька, одета просто и как бы наскоро, в легоньком бурнусике. Лицо ее было бледно, как и давеча, а глаза сверкали ярким и сухим блеском; такого выражения глаз он никогда не знал у нее. Она внимательно его оглядела.

“You are quite ready, I observe,” she said, with absolute composure, “dressed, and your hat in your hand. I see somebody has thought fit to warn you, and I know who. Hippolyte?”

— Вы совершенно готовы, — заметила она тихо и как бы спокойно, — одеты и шляпа в руках; стало быть, вас предупредили, и я знаю кто: Ипполит?

“Yes, he told me,” said the prince, feeling only half alive.

— Да, он мне говорил... — пробормотал князь почти полумертвый.

“Come then. You know, I suppose, that you must escort me there? You are well enough to go out, aren’t you?”

— Пойдемте же: вы знаете, что вы должны меня сопровождать непременно. Вы ведь настолько в силах, я думаю, чтобы выйти?

“I am well enough; but is it really possible?—”

— Я в силах, но... разве это возможно?

He broke off abruptly, and could not add another word. This was his one attempt to stop the mad child, and, after he had made it, he followed her as though he had no will of his own. Confused as his thoughts were, he was, nevertheless, capable of realizing the fact that if he did not go with her, she would go alone, and so he must go with her at all hazards. He guessed the strength of her determination; it was beyond him to check it. They walked silently, and said scarcely a word all the way. He only noticed that she seemed to know the road very well; and once, when he thought it better to go by a certain lane, and remarked to her that it would be quieter and less public, she only said, “it’s all the same,” and went on. When they were almost arrived at Daria Alexeyevna’s house (it was a large wooden structure of ancient date), a gorgeously-dressed lady and a young girl came out of it. Both these ladies took their seats in a carriage, which was waiting at the door, talking and laughing loudly the while, and drove away without appearing to notice the approaching couple. No sooner had the carriage driven off than the door opened once more; and Rogojin, who had apparently been awaiting them, let them in and closed it after them.

Он оборвался в одно мгновение и уже ничего не мог вымолвить более. Это была единственная попытка его остановить безумную, а затем он сам пошел за нею, как невольник. Как ни были смутны его мысли, он все-таки понимал, что она и без него пойдет туда, а стало быть, он во всяком случае должен был идти за нею. Он угадывал, какой силы ее решимость; не ему было остановить этот дикий порыв. Они шли молчаливо, всю дорогу почти не сказали ни слова. Он только заметил, что она хорошо знает дорогу, и когда хотел было обойти одним переулком подальше, потому что там дорога была пустыннее, и предложил ей это, она выслушала, как бы напрягая внимание, и отрывисто ответила: «Всё равно!». Когда они уже почти вплоть подошли к дому Дарьи Алексеевны (большому и старому деревянному дому), с крыльца вышла одна пышная барыня и с нею молодая девица; обе сели в ожидавшую у крыльца великолепную коляску, громко смеясь и разговаривая, и ни разу даже и не взглянули на подходивших, точно и не приметили. Только что коляска отъехала, дверь тотчас же отворилась в другой раз, и поджидавший Рогожин впустил князя и Аглаю и запер за ними дверь.

“There is not another soul in the house now excepting our four selves,” he said aloud, looking at the prince in a strange way.

— Во всем доме никого теперь, кроме нас вчетвером, — заметил он вслух и странно посмотрел на князя.

Nastasia Philipovna was waiting for them in the first room they went into. She was dressed very simply, in black. She rose at their entrance, but did not smile or give her hand, even to the prince. Her anxious eyes were fixed upon Aglaya. Both sat down, at a little distance from one another—Aglaya on the sofa, in the corner of the room, Nastasia by the window. The prince and Rogojin remained standing, and were not invited to sit. Muishkin glanced at Rogojin in perplexity, but the latter only smiled disagreeably, and said nothing. The silence continued for some few moments.

В первой же комнате ждала и Настасья Филипповна, тоже одетая весьма просто и вся в черном; она встала навстречу, но не улыбнулась и даже князю не подала руки. Пристальный и беспокойный ее взгляд нетерпеливо устремился на Аглаю. Обе сели поодаль одна от другой: Аглая на диване в углу комнаты, Настасья Филипповна у окна. Князь и Рогожин не садились, да их и не пригласили садиться. Князь с недоумением и как бы с болью опять поглядел на Рогожина, но тот улыбался всё прежнею своею улыбкой. Молчание продолжалось еще несколько мгновений.

An ominous expression passed over Nastasia Philipovna’s face, of a sudden. It became obstinate-looking, hard, and full of hatred; but she did not take her eyes off her visitors for a moment. Aglaya was clearly confused, but not frightened. On entering she had merely glanced momentarily at her rival, and then had sat still, with her eyes on the ground, apparently in thought. Once or twice she glanced casually round the room. A shade of disgust was visible in her expression; she looked as though she were afraid of contamination in this place. She mechanically arranged her dress, and fidgeted uncomfortably, eventually changing her seat to the other end of the sofa. Probably she was unconscious of her own movements; but this very unconsciousness added to the offensiveness of their suggested meaning. At length she looked straight into Nastasia’s eyes, and instantly read all there was to read in her rival’s expression. Woman understood woman! Aglaya shuddered.

Какое-то зловещее ощущение прошло наконец по лицу Настасьи Филипповны; взгляд ее становился упорен, тверд и почти ненавистен, ни на одну минуту не отрывался он от гостьи. Аглая видимо была смущена, но не робела. Войдя, она едва взглянула на свою соперницу и покамест всё время сидела потупив глаза, как бы в раздумье. Раза два, как бы нечаянно, она окинула взглядом комнату; отвращение видимо изобразилось в ее лице, точно она боялась здесь замараться. Она машинально оправляла свою одежду и даже с беспокойством переменила однажды место, подвигаясь к углу дивана. Вряд ли она и сама сознавала все свои движения; но бессознательность еще усиливала их обиду. Наконец она твердо и прямо поглядела в глаза Настасьи Филипповны и тотчас же ясно прочла всё, что сверкало в озлобившемся взгляде ее соперницы. Женщина поняла женщину; Аглая вздрогнула.

“You know of course why I requested this meeting?” she said at last, quietly, and pausing twice in the delivery of this very short sentence.

— Вы, конечно, знаете, зачем я вас приглашала, — выговорила она наконец, но очень тихо и даже остановившись раза два на этой коротенькой фразе.

“No—I know nothing about it,” said Nastasia, drily and abruptly.

— Нет, ничего не знаю, — ответила Настасья Филипповна сухо и отрывисто.

Aglaya blushed. Perhaps it struck her as very strange and impossible that she should really be sitting here and waiting for “that woman’s” reply to her question. At the first sound of Nastasia’s voice a shudder ran through her frame. Of course “that woman” observed and took in all this.

Аглая покраснела. Может быть, ей вдруг показалось ужасно странно и невероятно, что она сидит теперь с «этою женщиной», в доме «этой женщины» и нуждается в ее ответе. При первых звуках голоса Настасьи Филипповны как бы содрогание прошло по ее телу. Всё это, конечно, очень хорошо заметила «эта женщина».

“You know quite well, but you are pretending to be ignorant,” said Aglaya, very low, with her eyes on the ground.

— Вы всё понимаете... но вы нарочно делаете вид, будто не понимаете, — почти прошептала Аглая, угрюмо смотря в землю.

“Why should I?” asked Nastasia Philipovna, smiling slightly.

— Для чего же бы это? — чуть-чуть усмехнулась Настасья Филипповна.

“You want to take advantage of my position, now that I am in your house,” continued Aglaya, awkwardly.

— Вы хотите воспользоваться моим положением... что я у вас в доме, — смешно и неловко продолжала Аглая.

“For that position you are to blame and not I,” said Nastasia, flaring up suddenly. “I did not invite you, but you me; and to this moment I am quite ignorant as to why I am thus honoured.”

— В этом положении виноваты вы, а не я! — вспыхнула вдруг Настасья Филипповна. — Не вы мною приглашены, а я вами, и до сих пор не знаю зачем?

Aglaya raised her head haughtily.

Аглая надменно подняла голову:

“Restrain your tongue!” she said. “I did not come here to fight you with your own weapons.

— Удержите ваш язык; я не этим вашим оружием пришла с вами сражаться...

“Oh! then you did come ‘to fight,’ I may conclude? Dear me!—and I thought you were cleverer—”

— А! Стало быть, вы все-таки пришли «сражаться»? Представьте, я, однако же, думала, что вы... остроумнее...

They looked at one another with undisguised malice. One of these women had written to the other, so lately, such letters as we have seen; and it all was dispersed at their first meeting. Yet it appeared that not one of the four persons in the room considered this in any degree strange. The prince who, up to yesterday, would not have believed that he could even dream of such an impossible scene as this, stood and listened and looked on, and felt as though he had long foreseen it all. The most fantastic dream seemed suddenly to have been metamorphosed into the most vivid reality. One of these women so despised the other, and so longed to express her contempt for her (perhaps she had only come for that very purpose, as Rogojin said next day), that howsoever fantastical was the other woman, howsoever afflicted her spirit and disturbed her understanding, no preconceived idea of hers could possibly stand up against that deadly feminine contempt of her rival. The prince felt sure that Nastasia would say nothing about the letters herself; but he could judge by her flashing eyes and the expression of her face what the thought of those letters must be costing her at this moment. He would have given half his life to prevent Aglaya from speaking of them. But Aglaya suddenly braced herself up, and seemed to master herself fully, all in an instant.

Обе смотрели одна на другую, уже не скрывая злобы. Одна из этих женщин была та самая, которая еще так недавно писала к другой такие письма. И вот всё рассеялось от первой встречи и с первых слов. Что же? В эту минуту, казалось, никто из всех четверых находившихся в этой комнате и не находил этого странным. Князь, который еще вчера не поверил бы возможности увидеть это даже во сне, теперь стоял, смотрел и слушал, как бы всё это он давно уже предчувствовал. Самый фантастический сон обратился вдруг в самую яркую и резко обозначившуюся действительность. Одна из этих женщин до того уже презирала в это мгновение другую и до того желала ей это высказать (может быть, и приходила-то только для этого, как выразился на другой день Рогожин), что, как ни фантастична была эта другая, с своим расстроенным умом и больною душой, никакая заранее предвзятая идея не устояла бы, казалось, против ядовитого, чисто женского презрения ее соперницы. Князь был уверен, что Настасья Филипповна не заговорит сама о письмах; по сверкающим взглядам ее он догадался, чего могут ей стоить теперь эти письма; но отдал бы полжизни, чтобы не заговаривала о них теперь и Аглая. Но Аглая вдруг как бы скрепилась и разом овладела собой.

“You have not quite understood,” she said. “I did not come to quarrel with you, though I do not like you. I came to speak to you as... as one human being to another. I came with my mind made up as to what I had to say to you, and I shall not change my intention, although you may misunderstand me. So much the worse for you, not for myself! I wished to reply to all you have written to me and to reply personally, because I think that is the more convenient way. Listen to my reply to all your letters. I began to be sorry for Prince Lef Nicolaievitch on the very day I made his acquaintance, and when I heard—afterwards—of all that took place at your house in the evening, I was sorry for him because he was such a simple-minded man, and because he, in the simplicity of his soul, believed that he could be happy with a woman of your character. What I feared actually took place; you could not love him, you tortured him, and threw him over. You could not love him because you are too proud—no, not proud, that is an error; because you are too vain—no, not quite that either; too self-loving; you are self-loving to madness. Your letters to me are a proof of it. You could not love so simple a soul as his, and perhaps in your heart you despised him and laughed at him. All you could love was your shame and the perpetual thought that you were disgraced and insulted. If you were less shameful, or had no cause at all for shame, you would be still more unhappy than you are now.” Aglaya brought out these thronging words with great satisfaction. They came from her lips hurriedly and impetuously, and had been prepared and thought out long ago, even before she had ever dreamed of the present meeting. She watched with eagerness the effect of her speech as shown in Nastasia’s face, which was distorted with agitation. “You remember,” she continued, “he wrote me a letter at that time; he says you know all about that letter and that you even read it. I understand all by means of this letter, and understand it correctly. He has since confirmed it all to me—what I now say to you, word for word. After receiving his letter I waited; I guessed that you would soon come back here, because you could never do without Petersburg; you are still too young and lovely for the provinces. However, this is not my own idea,” she added, blushing dreadfully; and from this moment the colour never left her cheeks to the end of her speech. “When I next saw the prince I began to feel terribly pained and hurt on his account. Do not laugh; if you laugh you are unworthy of understanding what I say.”

— Вы не так поняли, — сказала она, — я с вами не пришла... ссориться, хотя я вас не люблю. Я... я пришла к вам... с человеческою речью. Призывая вас, я уже решила, о чем буду вам говорить, и от решения не отступлюсь, хотя бы вы и совсем меня не поняли. Тем для вас будет хуже, а не для меня. Я хотела вам ответить на то, что вы мне писали, и ответить лично, потому что мне это казалось удобнее. Выслушайте же мой ответ на все ваши письма: мне стало жаль князя Льва Николаевича в первый раз в тот самый день, когда я с ним познакомилась и когда потом узнала обо всем, что произошло на вашем вечере. Мне потому его стало жаль, что он такой простодушный человек и по простоте своей поверил, что может быть счастлив... с женщиной... такого характера. Чего я боялась за него, то и случилось: вы не могли его полюбить, измучили его и кинули. Вы потому его не могли любить, что слишком горды... нет, не горды, я ошиблась, а потому, что вы тщеславны... даже и не это: вы себялюбивы до... сумасшествия, чему доказательством служат и ваши письма ко мне. Вы его, такого простого, не могли полюбить, и даже, может быть, про себя презирали и смеялись над ним, могли полюбить только один свой позор и беспрерывную мысль о том, что вы опозорены и что вас оскорбили. Будь у вас меньше позору или не будь его вовсе, вы были бы несчастнее... (Аглая с наслаждением выговаривала эти слишком уж поспешно выскакивавшие, но давно уже приготовленные и обдуманные слова, тогда еще обдуманные, когда и во сне не представлялось теперешнего свидания; она ядовитым взглядом следила за эффектом их на искаженном от волнения лице Настасьи Филипповны). Вы помните, — продолжала она, — тогда он написал мне письмо; он говорит, что вы про это письмо знаете и даже читали его? По этому письму я всё поняла, и верно поняла; он недавно мне подтвердил это сам, то есть всё, что я теперь вам говорю, слово в слово даже. После письма я стала ждать. Я угадала, что вы должны приехать сюда, потому что вам нельзя же быть без Петербурга: вы еще слишком молоды и хороши собой для провинции... Впрочем, это тоже не мои слова, — прибавила она, ужасно покраснев, и с этой минуты краска уже не сходила с ее лица, вплоть до самого окончания речи. — Когда я увидала опять князя, мне стало ужасно за него больно и обидно. Не смейтесь; если вы будете смеяться, то вы недостойны это понять...

“Surely you see that I am not laughing,” said Nastasia, sadly and sternly.

— Вы видите, что я не смеюсь, — грустно и строго проговорила Настасья Филипповна.

“However, it’s all the same to me; laugh or not, just as you please. When I asked him about you, he told me that he had long since ceased to love you, that the very recollection of you was a torture to him, but that he was sorry for you; and that when he thought of you his heart was pierced. I ought to tell you that I never in my life met a man anything like him for noble simplicity of mind and for boundless trustfulness. I guessed that anyone who liked could deceive him, and that he would immediately forgive anyone who did deceive him; and it was for this that I grew to love him—”

— Впрочем, мне всё равно, смейтесь, как вам угодно. Когда я стала его спрашивать сама, он мне сказал, что давно уже вас не любит, что даже воспоминание о вас ему мучительно, но что ему вас жаль и что когда он припоминает о вас, то его сердце точно «пронзено навеки». Я вам должна еще сказать, что я ни одного человека не встречала в жизни подобного ему по благородному простодушию и безграничной доверчивости. Я догадалась после его слов, что всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул его, он потом всякому простит, и вот за это-то я его и полюбила...

Aglaya paused for a moment, as though suddenly brought up in astonishment that she could have said these words, but at the same time a great pride shone in her eyes, like a defiant assertion that it would not matter to her if “this woman” laughed in her face for the admission just made.

Аглая остановилась на мгновение, как бы пораженная, как бы самой себе не веря, что она могла выговорить такое слово; но в то же время почти беспредельная гордость засверкала в ее взгляде; казалось, ей теперь было уже всё равно, хотя бы даже «эта женщина» засмеялась сейчас над вырвавшимся у нее признанием.

“I have told you all now, and of course you understand what I wish of you.”

— Я вам всё сказала, и, уж конечно, вы теперь поняли, чего я от вас хочу?

“Perhaps I do; but tell me yourself,” said Nastasia Philipovna, quietly.

— Может быть, и поняла; но скажите сами, — тихо ответила Настасья Филипповна.

Aglaya flushed up angrily.

Гнев загорелся в лице Аглаи.

“I wished to find out from you,” she said, firmly, “by what right you dare to meddle with his feelings for me? By what right you dared send me those letters? By what right do you continually remind both me and him that you love him, after you yourself threw him over and ran away from him in so insulting and shameful a way?”

— Я хотела от вас узнать, — твердо и раздельно произнесла она, — по какому праву вы вмешиваетесь в его чувства ко мне? По какому праву вы осмелились ко мне писать письма? По какому праву вы заявляете поминутно, ему и мне, что вы его любите, после того как сами же его кинули и от него с такою обидой и... позором убежали?

“I never told either him or you that I loved him!” replied Nastasia Philipovna, with an effort. “And—and I did run away from him—you are right there,” she added, scarcely audibly.

— Я не заявляла ни ему, ни вам, что его люблю, — с усилием выговорила Настасья Филипповна, — и... вы правы, я от него убежал а... — прибавила она едва слышно.

“Never told either him or me?” cried Aglaya. “How about your letters? Who asked you to try to persuade me to marry him? Was not that a declaration from you? Why do you force yourself upon us in this way? I confess I thought at first that you were anxious to arouse an aversion for him in my heart by your meddling, in order that I might give him up; and it was only afterwards that I guessed the truth. You imagined that you were doing an heroic action! How could you spare any love for him, when you love your own vanity to such an extent? Why could you not simply go away from here, instead of writing me those absurd letters? Why do you not now marry that generous man who loves you, and has done you the honour of offering you his hand? It is plain enough why; if you marry Rogojin you lose your grievance; you will have nothing more to complain of. You will be receiving too much honour. Evgenie Pavlovitch was saying the other day that you had read too many poems and are too well educated for—your position; and that you live in idleness. Add to this your vanity, and, there you have reason enough—”

— Как не заявляли «ни ему, ни мне»? — вскричала Аглая. — А письма-то ваши? Кто вас просил нас сватать и меня уговаривать идти за него? Разве это не заявление? Зачем вы к нам напрашиваетесь? Я сначала было подумала, что вы хотите, напротив, отвращение во мне к нему поселить тем, что к нам замешались, и чтоб я его бросила, и потом только догадалась, в чем дело: вам просто вообразилось, что вы высокий подвиг делаете всеми этими кривляниями... Ну могли ли вы его любить, если так любите свое тщеславие? Зачем вы просто не уехали отсюда, вместо того чтобы мне смешные письма писать? Зачем вы не выходите теперь за благородного человека, который вас так любит и сделал вам честь, предложив свою руку? Слишком ясно зачем: выйдете за Рогожина, какая же тогда обида останется? Даже слишком уж много чести получите! Про вас Евгений Павлыч сказал, что вы слишком много поэм прочли и «слишком много образованны для вашего... положения»; что вы книжная женщина и белоручка; прибавьте ваше тщеславие, вот и все ваши причины...

“And do you not live in idleness?”

— А вы не белоручка?

Things had come to this unexpected point too quickly. Unexpected because Nastasia Philipovna, on her way to Pavlofsk, had thought and considered a good deal, and had expected something different, though perhaps not altogether good, from this interview; but Aglaya had been carried away by her own outburst, just as a rolling stone gathers impetus as it careers downhill, and could not restrain herself in the satisfaction of revenge. It was strange, Nastasia Philipovna felt, to see Aglaya like this. She gazed at her, and could hardly believe her eyes and ears for a moment or two. Whether she were a woman who had read too many poems, as Evgenie Pavlovitch supposed, or whether she were mad, as the prince had assured Aglaya, at all events, this was a woman who, in spite of her occasionally cynical and audacious manner, was far more refined and trustful and sensitive than appeared. There was a certain amount of romantic dreaminess and caprice in her, but with the fantastic was mingled much that was strong and deep. The prince realized this, and great suffering expressed itself in his face. Aglaya observed it, and trembled with anger.

Слишком поспешно, слишком обнаженно дошло дело до такой неожиданной точки, неожиданной, потому что Настасья Филипповна, отправляясь в Павловск, еще мечтала о чем-то, хотя, конечно, предполагала скорее дурное, чем хорошее; Аглая же решительно была увлечена порывом в одну минуту, точно падала с горы, и не могла удержаться пред ужасным наслаждением мщения. Настасье Филипповне даже странно было так увидеть Аглаю; она смотрела на нее, и точно себе не верила, и решительно не нашлась в первое мгновение. Была ли она женщина, прочитавшая много поэм, как предположил Евгений Павлович, или просто была сумасшедшая, как уверен был князь, во всяком случае эта женщина, — иногда с такими циническими и дерзкими приемами, — на самом деле была гораздо стыдливее, нежнее и доверчивее, чем бы можно было о ней заключить. Правда, в ней было много книжного, мечтательного, затворившегося в себе и фантастического, но зато сильного и глубокого... Князь понимал это; страдание выразилось в лице его. Аглая это заметила и задрожала от ненависти.

“How dare you speak so to me?” she said, with a haughtiness which was quite indescribable, replying to Nastasia’s last remark.

— Как вы смеете так обращаться ко мне? — проговорила она с невыразимым высокомерием, отвечая на замечание Настасьи Филипповны.

“You must have misunderstood what I said,” said Nastasia, in some surprise. “If you wished to preserve your good name, why did you not give up your—your ‘guardian,’ Totski, without all that theatrical posturing?” said Aglaya, suddenly a propos of nothing.

— Вы, вероятно, ослышались, — удивилась Настасья Филипповна. — Как обращалась я к вам? — Если вы хотели быть честною женщиной, так отчего вы не бросили тогда вашего обольстителя, Тоцкого, просто... без театральных представлений? — сказала вдруг Аглая ни с того ни с сего.

“What do you know of my position, that you dare to judge me?” cried Nastasia, quivering with rage, and growing terribly white.

— Что вы знаете о моем положении, чтобы сметь судить меня? — вздрогнула Настасья Филипповна, ужасно побледнев.

“I know this much, that you did not go out to honest work, but went away with a rich man, Rogojin, in order to pose as a fallen angel. I don’t wonder that Totski was nearly driven to suicide by such a fallen angel.”

— Знаю то, что вы не пошли работать, а ушли с богачом Рогожиным, чтобы падшего ангела из себя представить. Не удивляюсь, что Тоцкий от падшего ангела застрелиться хотел!

“Silence!” cried Nastasia Philipovna. “You are about as fit to understand me as the housemaid here, who bore witness against her lover in court the other day. She would understand me better than you do.”

— Оставьте! — с отвращением и как бы чрез боль проговорила Настасья Филипповна. — Вы так же меня поняли, как... горничная Дарьи Алексеевны, которая с женихом своим намедни у мирового судилась. Та бы лучше вас поняла...

“Probably an honest girl living by her own toil. Why do you speak of a housemaid so contemptuously?”

— Вероятно, честная девушка и живет своим трудом. Почему вы-то с таким презрением относитесь к горничной?

“I do not despise toil; I despise you when you speak of toil.”

— Я не к труду с презрением отношусь, а к вам, когда вы об труде говорите.

“If you had cared to be an honest woman, you would have gone out as a laundress.”

— Захотела быть честною, так в прачки бы шла.

Both had risen, and were gazing at one another with pallid faces.

Обе поднялись и бледные смотрели друг на друга.

“Aglaya, don’t! This is unfair,” cried the prince, deeply distressed. Rogojin was not smiling now; he sat and listened with folded arms, and lips tight compressed.

— Аглая, остановитесь! Ведь это несправедливо, — вскричал князь как потерянный. Рогожин уже не улыбался, но слушал, сжав губы и скрестив руки.

“There, look at her,” cried Nastasia, trembling with passion. “Look at this young lady! And I imagined her an angel! Did you come to me without your governess, Aglaya Ivanovna? Oh, fie, now shall I just tell you why you came here today? Shall I tell you without any embellishments? You came because you were afraid of me!”

— Вот, смотрите на нее, — говорила Настасья Филипповна, дрожа от озлобления, — на эту барышню! И я ее за ангела почитала! Вы без гувернантки ко мне пожаловали, Аглая Ивановна?.. А хотите... хотите, я вам скажу сейчас прямо, без прикрас, зачем вы ко мне пожаловали? Струсили, оттого и пожаловали.

“Afraid of you?” asked Aglaya, beside herself with naive amazement that the other should dare talk to her like this.

— Вас струсила? — спросила Аглая, вне себя от наивного и дерзкого изумления, что та смела с нею так заговорить.

“Yes, me, of course! Of course you were afraid of me, or you would not have decided to come. You cannot despise one you fear. And to think that I have actually esteemed you up to this very moment! Do you know why you are afraid of me, and what is your object now? You wished to satisfy yourself with your own eyes as to which he loves best, myself or you, because you are fearfully jealous.”

— Конечно, меня! Меня боитесь, если решились ко мне прийти. Кого боишься, того не презираешь. И подумать, что я вас уважала, даже до этой самой минуты! А знаете, почему вы боитесь меня и в чем теперь ваша главная цель? Вы хотели сами лично удостовериться: больше ли он меня, чем вас, любит, или нет, потому что вы ужасно ревнуете...

“He has told me already that he hates you,” murmured Aglaya, scarcely audibly.

— Он мне уже сказал, что вас ненавидит... — едва пролепетала Аглая.

“Perhaps, perhaps! I am not worthy of him, I know. But I think you are lying, all the same. He cannot hate me, and he cannot have said so. I am ready to forgive you, in consideration of your position; but I confess I thought better of you. I thought you were wiser, and more beautiful, too; I did, indeed! Well, take your treasure! See, he is gazing at you, he can’t recollect himself. Take him, but on one condition; go away at once, this instant!”

— Может быть; может быть, я и не стою его, только... только солгали вы, я думаю! Не может он меня ненавидеть, и не мог он так сказать! Я, впрочем, готова вам простить... во внимание к вашему положению... только все-таки я о вас лучше думала; думала, что вы и умнее, да и получше даже собой, ей-богу!.. Ну, возьмите же ваше сокровище... вот он, на вас глядит, опомниться не может, берите его себе, но под условием: ступайте сейчас же прочь! Сию же минуту!..

She fell back into a chair, and burst into tears. But suddenly some new expression blazed in her eyes. She stared fixedly at Aglaya, and rose from her seat.

Она упала в кресла и залилась слезами. Но вдруг что-то новое заблистало в глазах ее; она пристально и упорно посмотрела на Аглаю и встала с места:

“Or would you like me to bid him, bid him, do you hear, command him, now, at once, to throw you up, and remain mine for ever? Shall I? He will stay, and he will marry me too, and you shall trot home all alone. Shall I?—shall I say the word?” she screamed like a madwoman, scarcely believing herself that she could really pronounce such wild words.

— А хочешь, я сейчас... при-ка-жу, слышишь ли? только ему при-ка-жу, и он тотчас же бросит тебя и останется при мне навсегда, и женится на мне, а ты побежишь домой одна? Хочешь, хочешь? — крикнула она как безумная, может быть почти сама не веря, что могла выговорить такие слова.

Aglaya had made for the door in terror, but she stopped at the threshold, and listened. “Shall I turn Rogojin off? Ha! ha! you thought I would marry him for your benefit, did you? Why, I’ll call out now, if you like, in your presence, ‘Rogojin, get out!’ and say to the prince, ‘Do you remember what you promised me?’ Heavens! what a fool I have been to humiliate myself before them! Why, prince, you yourself gave me your word that you would marry me whatever happened, and would never abandon me. You said you loved me and would forgive me all, and—and resp—yes, you even said that! I only ran away from you in order to set you free, and now I don’t care to let you go again. Why does she treat me so—so shamefully? I am not a loose woman—ask Rogojin there! He’ll tell you. Will you go again now that she has insulted me, before your eyes, too; turn away from me and lead her away, arm-in-arm? May you be accursed too, for you were the only one I trusted among them all! Go away, Rogojin, I don’t want you,” she continued, blind with fury, and forcing the words out with dry lips and distorted features, evidently not believing a single word of her own tirade, but, at the same time, doing her utmost to prolong the moment of self-deception. The outburst was so terribly violent that the prince thought it would have killed her. “There he is!” she shrieked again, pointing to the prince and addressing Aglaya. “There he is! and if he does not approach me at once and take me and throw you over, then have him for your own—I give him up to you! I don’t want him!”

Аглая в испуге бросилась было к дверям, но остановилась в дверях, как бы прикованная, и слушала. — Хочешь, я прогоню Рогожина? Ты думала, что я уж и повенчалась с Рогожиным для твоего удовольствия? Вот сейчас при тебе крикну: «Уйди, Рогожин!», а князю скажу: «Помнишь, что ты обещал?». Господи! Да для чего же я себя так унизила пред ними? Да не ты ли же, князь, меня сам уверял, что пойдешь за мною, что бы ни случилось со мной, и никогда меня не покинешь; что ты меня любишь, и всё мне прощаешь, и меня у... ува... Да, ты и это говорил! И я, чтобы только тебя развязать, от тебя убежала, а теперь не хочу! За что она со мной как с беспутной поступила? Беспутная ли я, спроси у Рогожина, он тебе скажет! Теперь, когда она опозорила меня, да еще в твоих же глазах, и ты от меня отвернешься, а ее под ручку с собой уведешь? Да будь же ты проклят после того за то, что я в тебя одного поверила. Уйди, Рогожин, тебя не нужно! — кричала она почти без памяти, с усилием выпуская слова из груди, с исказившимся лицом и с запекшимися губами, очевидно сама не веря ни на каплю своей фанфаронаде, но в то же время хоть секунду еще желая продлить мгновение и обмануть себя. Порыв был так силен, что, может быть, она бы и умерла, так, по крайней мере, показалось князю. — Вот он, смотри! — прокричала она наконец Аглае, указывая рукой на князя. — Если он сейчас не подойдет ко мне, не возьмет меня и не бросит тебя, то бери же его себе, уступаю, мне его не надо!..

Both she and Aglaya stood and waited as though in expectation, and both looked at the prince like madwomen. But he, perhaps, did not understand the full force of this challenge; in fact, it is certain he did not. All he could see was the poor despairing face which, as he had said to Aglaya, “had pierced his heart for ever.” He could bear it no longer, and with a look of entreaty, mingled with reproach, he addressed Aglaya, pointing to Nastasia the while: “How can you?” he murmured; “she is so unhappy.”

И она и Аглая остановились как бы в ожидании, и обе как помешанные смотрели на князя. Но он, может быть, и не понимал всей силы этого вызова, даже наверно можно сказать. Он только видел пред собой отчаянное, безумное лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него «пронзено навсегда сердце». Он не мог более вынести и с мольбой и упреком обратился к Аглае, указывая на Настасью Филипповну: — Разве это возможно! Ведь она... такая несчастная!

But he had no time to say another word before Aglaya’s terrible look bereft him of speech. In that look was embodied so dreadful a suffering and so deadly a hatred, that he gave a cry and flew to her; but it was too late. She could not hold out long enough even to witness his movement in her direction. She had hidden her face in her hands, cried once “Oh, my God!” and rushed out of the room. Rogojin followed her to undo the bolts of the door and let her out into the street.

Но только это и успел выговорить, онемев под ужасным взглядом Аглаи. В этом взгляде выразилось столько страдания и в то же время бесконечной ненависти, что он всплеснул руками, вскрикнул и бросился к ней, но уже было поздно! Она не перенесла даже и мгновения его колебания, закрыла руками лицо, вскрикнула: «Ах, боже мой!» — и бросилась вон из комнаты, за ней Рогожин, чтоб отомкнуть ей задвижку у дверей на улицу.

The prince made a rush after her, but he was caught and held back. The distorted, livid face of Nastasia gazed at him reproachfully, and her blue lips whispered:

Побежал и князь, но на пороге обхватили его руками. Убитое, искаженное лицо Настасьи Филипповны глядело на него в упор, и посиневшие губы шевелились, спрашивая:

“What? Would you go to her—to her?”

— За ней? За ней?..

She fell senseless into his arms. He raised her, carried her into the room, placed her in an arm-chair, and stood over her, stupefied. On the table stood a tumbler of water. Rogojin, who now returned, took this and sprinkled a little in her face. She opened her eyes, but for a moment she understood nothing. Suddenly she looked around, shuddered, gave a loud cry, and threw herself in the prince’s arms.

Она упала без чувств ему на руки. Он поднял ее, внес в комнату, положил в кресла и стал над ней в тупом ожидании. На столике стоял стакан с водой; воротившийся Рогожин схватил его и брызнул ей в лицо воды; она открыла глаза и с минуту ничего не понимала; но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула и бросилась к князю.

“Mine, mine!” she cried. “Has the proud young lady gone? Ha, ha, ha!” she laughed hysterically. “And I had given him up to her! Why—why did I? Mad—mad! Get away, Rogojin! Ha, ha, ha!”

— Мой! Мой! — вскричала она. — Ушла гордая барышня? Ха-ха-ха! — смеялась она в истерике, — ха-ха-ха! Я его этой барышне отдавала! Да зачем? Для чего? Сумасшедшая! Сумасшедшая!.. Поди прочь, Рогожин, ха-ха-ха!

Rogojin stared intently at them; then he took his hat, and without a word, left the room. A few moments later, the prince was seated by Nastasia on the sofa, gazing into her eyes and stroking her face and hair, as he would a little child’s. He laughed when she laughed, and was ready to cry when she cried. He did not speak, but listened to her excited, disconnected chatter, hardly understanding a word of it the while. No sooner did he detect the slightest appearance of complaining, or weeping, or reproaching, than he would smile at her kindly, and begin stroking her hair and her cheeks, soothing and consoling her once more, as if she were a child.

Рогожин пристально посмотрел на них, не сказал ни слова, взял свою шляпу и вышел. Чрез десять минут князь сидел подле Настасьи Филипповны, не отрываясь смотрел на нее и гладил ее по головке и по лицу обеими руками, как малое дитя. Он хохотал на ее хохот и готов был плакать на ее слезы. Он ничего не говорил, но пристально вслушивался в ее порывистый, восторженный и бессвязный лепет, вряд ли понимал что-нибудь, но тихо улыбался, и чуть только ему казалось, что она начинала опять тосковать или плакать, упрекать или жаловаться, тотчас же начинал ее опять гладить по головке и нежно водить руками по ее щекам, утешая и уговаривая ее, как ребенка.