The flat occupied by Gania and his family was on the third floor of the house. It was reached by a clean light staircase, and consisted of seven rooms, a nice enough lodging, and one would have thought a little too good for a clerk on two thousand roubles a year. But it was designed to accommodate a few lodgers on board terms, and had been taken a few months since, much to the disgust of Gania, at the urgent request of his mother and his sister, Varvara Ardalionovna, who longed to do something to increase the family income a little, and fixed their hopes upon letting lodgings. Gania frowned upon the idea. He thought it infra dig, and did not quite like appearing in society afterwards—that society in which he had been accustomed to pose up to now as a young man of rather brilliant prospects. All these concessions and rebuffs of fortune, of late, had wounded his spirit severely, and his temper had become extremely irritable, his wrath being generally quite out of proportion to the cause. But if he had made up his mind to put up with this sort of life for a while, it was only on the plain understanding with his inner self that he would very soon change it all, and have things as he chose again. Yet the very means by which he hoped to make this change threatened to involve him in even greater difficulties than he had had before.
Ганечкина квартира находилась в третьем этаже, по весьма чистой, светлой и просторной лестнице, и состояла из шести или семи комнат и комнаток, самых, впрочем обыкновенных, но во всяком случае не совсем по карману семейному чиновнику, получающему даже и две тысячи рублей жалованья. Но она предназначалась для содержания жильцов со столом и прислугой и занята была Ганей и его семейством не более двух месяцев тому назад, к величайшей неприятности самого Гани, по настоянию и просьбам Нины Александровны и Варвары Ардалионовны, пожелавших в свою очередь быть полезными и хоть несколько увеличить доходы семейства. Ганя хмурился и называл содержание жильцов безобразием; ему стало как будто стыдно после этого в обществе, где он привык являться как молодой человек с некоторым блеском и будущностью. Все эти уступки судьбе и вся эта досадная теснота — всё это были глубокие душевные раны его. С некоторого времени он стал раздражаться всякою мелочью безмерно и непропорционально, и если еще соглашался на время уступать и терпеть, то потому только, что уж им решено было всё это изменить и переделать в самом непродолжительном времени. А между тем самое это изменение, самый выход, на котором он остановился, составляли задачу немалую, — такую задачу, предстоявшее разрешение которой грозило быть хлопотливее и мучительнее всего предыдущего.
The flat was divided by a passage which led straight out of the entrance-hall. Along one side of this corridor lay the three rooms which were designed for the accommodation of the “highly recommended” lodgers. Besides these three rooms there was another small one at the end of the passage, close to the kitchen, which was allotted to General Ivolgin, the nominal master of the house, who slept on a wide sofa, and was obliged to pass into and out of his room through the kitchen, and up or down the back stairs. Colia, Gania’s young brother, a school-boy of thirteen, shared this room with his father. He, too, had to sleep on an old sofa, a narrow, uncomfortable thing with a torn rug over it; his chief duty being to look after his father, who needed to be watched more and more every day. The prince was given the middle room of the three, the first being occupied by one Ferdishenko, while the third was empty. But Gania first conducted the prince to the family apartments. These consisted of a “salon,” which became the dining-room when required; a drawing-room, which was only a drawing-room in the morning, and became Gania’s study in the evening, and his bedroom at night; and lastly Nina Alexandrovna’s and Varvara’s bedroom, a small, close chamber which they shared together. In a word, the whole place was confined, and a “tight fit” for the party. Gania used to grind his teeth with rage over the state of affairs; though he was anxious to be dutiful and polite to his mother. However, it was very soon apparent to anyone coming into the house, that Gania was the tyrant of the family.
Квартиру разделял коридор, начинавшийся прямо из прихожей. По одной стороне коридора находились те три комнаты, которые назначались внаем, для «особенно рекомендованных» жильцов; кроме того, по той же стороне коридора в самом конце его, у кухни, находилась четвертая комнатка, потеснее всех прочих, в которой помещался сам отставной генерал Иволгин, отец семейства, и спал на широком диване, а ходить и выходить из квартиры обязан был чрез кухню и по черной лестнице. В этой же комнатке помещался и тринадцатилетний брат Гаврилы Ардалионовича, гимназист Коля; ему тоже предназначалось здесь тесниться, учиться, спать на другом, весьма старом, узком и коротком диванчике, на дырявой простыне и, главное, ходить и смотреть за отцом, который всё более и более не мог без этого обойтись. Князю назначили среднюю из трех комнат; в первой направо помещался Фердыщенко, а третья налево стояла еще пустая. Но Ганя прежде всего свел князя на семейную половину. Эта семейная половина состояла из залы, обращавшейся, когда надо, в столовую, из гостиной, которая была, впрочем, гостиною только поутру, а вечером обращалась в кабинет Гани и в его спальню, и, наконец, из третьей комнаты, тесной и всегда затворенной это была спальня Нины Александровны и Варвары Ардалионовны. Одним словом, всё в этой квартире теснилось и жалось; Ганя только скрипел про себя зубами; он хотя был и желал быть почтительным к матери, но с первого шагу у них можно было заметить, что это большой деспот в семействе.
Nina Alexandrovna and her daughter were both seated in the drawing-room, engaged in knitting, and talking to a visitor, Ivan Petrovitch Ptitsin. The lady of the house appeared to be a woman of about fifty years of age, thin-faced, and with black lines under the eyes. She looked ill and rather sad; but her face was a pleasant one for all that; and from the first word that fell from her lips, any stranger would at once conclude that she was of a serious and particularly sincere nature. In spite of her sorrowful expression, she gave the idea of possessing considerable firmness and decision. Her dress was modest and simple to a degree, dark and elderly in style; but both her face and appearance gave evidence that she had seen better days.
Нина Александровна была в гостиной не одна, с нею сидела Варвара Ардалионовна; обе они занимались каким-то вязаньем и разговаривали с гостем, Иваном Петровичем Птицыным. Нина Александровна казалась лет пятидесяти, с худым, осунувшимся лицом и с сильною чернотой под глазами. Вид ее был болезненный и несколько скорбный, но лицо и взгляд ее были довольно приятны; с первых слов заявлялся характер серьезный и полный истинного достоинства. Несмотря на прискорбный вид, в ней предчувствовалась твердость и даже решимость. Одета она была чрезвычайно скромно, в чем-то темном, и совсем по-старушечьи, но приемы ее, разговор, вся манера изобличали женщину, видавшую и лучшее общество
Varvara was a girl of some twenty-three summers, of middle height, thin, but possessing a face which, without being actually beautiful, had the rare quality of charm, and might fascinate even to the extent of passionate regard. She was very like her mother: she even dressed like her, which proved that she had no taste for smart clothes. The expression of her grey eyes was merry and gentle, when it was not, as lately, too full of thought and anxiety. The same decision and firmness was to be observed in her face as in her mother’s, but her strength seemed to be more vigorous than that of Nina Alexandrovna. She was subject to outbursts of temper, of which even her brother was a little afraid. The present visitor, Ptitsin, was also afraid of her. This was a young fellow of something under thirty, dressed plainly, but neatly. His manners were good, but rather ponderously so. His dark beard bore evidence to the fact that he was not in any government employ. He could speak well, but preferred silence. On the whole he made a decidedly agreeable impression. He was clearly attracted by Varvara, and made no secret of his feelings. She trusted him in a friendly way, but had not shown him any decided encouragement as yet, which fact did not quell his ardour in the least. Nina Alexandrovna was very fond of him, and had grown quite confidential with him of late. Ptitsin, as was well known, was engaged in the business of lending out money on good security, and at a good rate of interest. He was a great friend of Gania’s.
Варвара Ардалионовна была девица лет двадцати трех, среднего роста, довольно худощавая, с лицом не то чтобы очень красивым, но заключавшим в себе тайну нравиться без красоты и до страсти привлекать к себе. Она была очень похожа на мать, даже одета была почти так же, как мать, от полного нежелания наряжаться. Взгляд ее серых глаз подчас мог быть очень весел и ласков, если бы не бывал всего чаще серьезен и задумчив, иногда слишком даже, особенно в последнее время. Твердость и решимость виднелись и в ее лице, но предчувствовалось, что твердость эта даже могла быть энергичнее и предприимчивее, чем у матери. Варвара Ардалионовна была довольно вспыльчива, и братец иногда даже побаивался этой вспыльчивости. Побаивался ее и сидевший теперь у них гость, Иван Петрович Птицын. Это был еще довольно молодой человек, лет под тридцать, скромно, но изящно одетый, с приятными, но как-то слишком уж солидными манерами. Темно-русая бородка обозначала в нем человека не с служебными занятиями. Он умел разговаривать умно и интересно, но чаще бывал молчалив. Вообще он производил впечатление даже приятное. Он был видимо неравнодушен к Варваре Ардалионовне и не скрывал своих чувств. Варвара Ардалионовна обращалась с ним дружески, но на иные вопросы его отвечать еще медлила, даже их не любила; Птицын, впрочем, далеко не был обескуражен. Нина Александровна была к нему ласкова, а в последнее время стала даже много ему доверять. Известно, впрочем, было, что он специально занимается наживанием денег отдачей их в быстрый рост под более или менее верные залоги. С Ганей он был чрезвычайным приятелем.
After a formal introduction by Gania (who greeted his mother very shortly, took no notice of his sister, and immediately marched Ptitsin out of the room), Nina Alexandrovna addressed a few kind words to the prince and forthwith requested Colia, who had just appeared at the door, to show him to the “middle room.” Colia was a nice-looking boy. His expression was simple and confiding, and his manners were very polite and engaging.
На обстоятельную, но отрывистую рекомендацию Гани (который весьма сухо поздоровался с матерью, совсем не поздоровался с сестрой и тотчас же куда-то увел из комнаты Птицына) Нина Александровна сказала князю несколько ласковых слов и велела выглянувшему в дверь Коле свести его в среднюю комнату Коля был мальчик с веселым и довольно милым лицом, с доверчивою и простодушною манерой,
“Where’s your luggage?” he asked, as he led the prince away to his room.
— Где же ваша поклажа? — спросил он, вводя князя в комнату.
“I had a bundle; it’s in the entrance hall.”
— У меня узелок; я в передней оставил.
“I’ll bring it you directly. We only have a cook and one maid, so I have to help as much as I can. Varia looks after things, generally, and loses her temper over it. Gania says you have only just arrived from Switzerland?”
— Я вам сейчас принесу. У нас всей прислуги кухарка да Матрена, так что и я помогаю. Варя над всем надсматривает и сердится. Ганя говорит, вы сегодня из Швейцарии?
“Is it jolly there?”
— А хорошо в Швейцарии?
“I’ll go and get your bundle.”
— Я вам сейчас ваши узлы притащу.
Here Varvara joined them.
Вошла Варвара Ардалионовна.
“The maid shall bring your bed-linen directly. Have you a portmanteau?”
— Вам Матрена сейчас белье постелет. У вас чемодан?
“No; a bundle—your brother has just gone to the hall for it.”
— Нет, узелок. За ним ваш брат пошел, он в передней.
“There’s nothing there except this,” said Colia, returning at this moment. “Where did you put it?”
— Никакого там узла нет, кроме этого узелочка; вы куда положили? — спросил Коля, возвращаясь опять в комнату.
“Oh! but that’s all I have,” said the prince, taking it.
— Да кроме этого и нет никакого, — возвестил князь, принимая свой узелок.
“Ah! I thought perhaps Ferdishenko had taken it.”
— А-а! A я думал, не утащил ли Фердыщенко.
“Don’t talk nonsense,” said Varia, severely. She seemed put out, and was only just polite with the prince.
— Не ври пустяков, — строго сказала Варя, которая и с князем говорила весьма сухо и только что разве вежливо.
“Oho!” laughed the boy, “you can be nicer than that to me, you know—I’m not Ptitsin!”
— Chère Babette, со мной можно обращаться и понежнее, ведь я не Птицын.
“You ought to be whipped, Colia, you silly boy. If you want anything” (to the prince) “please apply to the servant. We dine at half-past four. You can take your dinner with us, or have it in your room, just as you please. Come along, Colia, don’t disturb the prince.”
— Тебя еще сечь можно, Коля, до того ты еще глуп. За всем, что потребуется, можете обращаться к Матрене; обедают в половине пятого. Можете обедать вместе с нами, можете и у себя в комнате, как вам угодно. Пойдем, Коля, не мешай им. — Пойдемте, решительный характер!
At the door they met Gania coming in.
Выходя, они столкнулись с Ганей.
“Is father in?” he asked. Colia whispered something in his ear and went out.
— Отец дома? — спросил Ганя Колю и на утвердительный ответ Коли пошептал ему что-то на ухо. Коля кивнул головой и вышел вслед за Варварой Ардалионовной.
“Just a couple of words, prince, if you’ll excuse me. Don’t blab over there about what you may see here, or in this house as to all that about Aglaya and me, you know. Things are not altogether pleasant in this establishment—devil take it all! You’ll see. At all events keep your tongue to yourself for today.”
— Два слова, князь, я и забыл вам сказать за этими... делами. Некоторая просьба: сделайте одолжение, — если только вам это не в большую натугу будет, — не болтайте ни здесь, о том, что у меня с Аглаей сейчас было, ни там, о том, что вы здесь найдете; потому что и здесь тоже безобразия довольно. К черту, впрочем. Хоть сегодня-то по крайней мере удержитесь.
“I assure you I ‘blabbed’ a great deal less than you seem to suppose,” said the prince, with some annoyance. Clearly the relations between Gania and himself were by no means improving.
— Уверяю же вас, что я гораздо меньше болтал, чем вы думаете, — сказал князь с некоторым раздражением на укоры Гани. Отношения между ними становились видимо хуже и хуже.
“Oh well; I caught it quite hot enough today, thanks to you. However, I forgive you.”
— Ну, да уж я довольно перенес чрез вас сегодня. Одним словом, я вас прошу.
“I think you might fairly remember that I was not in any way bound, I had no reason to be silent about that portrait. You never asked me not to mention it.”
— Еще и то заметьте, Гаврила Ардалионович, чем же я был давеча связан и почему я не мог упомянуть о портрете? Ведь вы меня не просили.
“Pfu! what a wretched room this is—dark, and the window looking into the yard. Your coming to our house is, in no respect, opportune. However, it’s not my affair. I don’t keep the lodgings.”
— Фу, какая скверная комната, — заметил Ганя, презрительно осматриваясь, — темно и окна на двор. Во всех отношениях вы к нам не вовремя. Ну, да это не мое дело; не я квартиры содержу.
Ptitsin here looked in and beckoned to Gania, who hastily left the room, in spite of the fact that he had evidently wished to say something more and had only made the remark about the room to gain time. The prince had hardly had time to wash and tidy himself a little when the door opened once more, and another figure appeared.
Заглянул Птицын и кликнул Ганю, тот торопливо бросил князя и вышел, несмотря на то что он еще что-то хотел сказать, по видимо мялся и точно стыдился начать; да и комнату обругал, тоже как будто сконфузившись. Только что князь умылся и успел сколько-нибудь исправить свой туалет, отворилась дверь снова и выглянула новая фигура.
This was a gentleman of about thirty, tall, broad-shouldered, and red-haired; his face was red, too, and he possessed a pair of thick lips, a wide nose, small eyes, rather bloodshot, and with an ironical expression in them; as though he were perpetually winking at someone. His whole appearance gave one the idea of impudence; his dress was shabby.
Это был господин лет тридцати, немалого роста, плечистый, с огромною, курчавою, рыжеватою головой. Лицо у него было мясистое и румяное, губы толстые, нос широкий и сплюснутый, глаза маленькие, заплывшие и насмешливые, как будто беспрерывно подмигивающие. В целом всё это представлялось довольно нахально. Одет он был грязновато.
He opened the door just enough to let his head in. His head remained so placed for a few seconds while he quietly scrutinized the room; the door then opened enough to admit his body; but still he did not enter. He stood on the threshold and examined the prince carefully. At last he gave the door a final shove, entered, approached the prince, took his hand and seated himself and the owner of the room on two chairs side by side.
Он сначала отворил дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Просунувшаяся голова секунд пять оглядывала комнату; потом дверь стала медленно отворяться, вся фигура обозначилась на пороге, по гость еще не входил, а с порога продолжал, прищурясь, рассматривать князя. Наконец затворил за собою дверь, приблизился, сел на стул, князя крепко взял за руку и посадил наискось от себя на диван.
“Ferdishenko,” he said, gazing intently and inquiringly into the prince’s eyes.
— Фердыщенко, — проговорил он, пристально и вопросительно засматривая князю в лицо.
“Very well, what next?” said the latter, almost laughing in his face.
— Так что же? — отвечал князь, почти рассмеявшись.
“A lodger here,” continued the other, staring as before.
— Жилец, — проговорил опять Фердыщенко, засматривая по-прежнему.
“Do you wish to make acquaintance?” asked the prince.
— Хотите познакомиться?
“Ah!” said the visitor, passing his fingers through his hair and sighing. He then looked over to the other side of the room and around it. “Got any money?” he asked, suddenly.
— Э-эх! — проговорил гость, взъерошив волосы и вздохнув, и стал смотреть в противоположный угол. — У вас деньги есть? — спросил он вдруг, обращаясь к князю.
“How much?”
— Сколько именно?
“Twenty-five roubles.”
— Двадцать пять рублей.
“Let’s see it.”
— Покажите-ка.
The prince took his banknote out and showed it to Ferdishenko. The latter unfolded it and looked at it; then he turned it round and examined the other side; then he held it up to the light.
Князь вынул двадцатипятирублевый билет из жилетного кармана и подал Фердыщенке. Тот развернул, поглядел, потом перевернул на другую сторону, затем взял на свет.
“How strange that it should have browned so,” he said, reflectively. “These twenty-five rouble notes brown in a most extraordinary way, while other notes often grow paler. Take it.”
— Довольно странно, — проговорил он как бы в раздумье, — отчего бы им буреть? Эти двадцатипятирублевые иногда ужасно буреют, а другие, напротив, совсем линяют. Возьмите.
The prince took his note. Ferdishenko rose.
Князь взял свой билет обратно. Фердыщенко встал со стула.
“I came here to warn you,” he said. “In the first place, don’t lend me any money, for I shall certainly ask you to.”
— Я пришел вас предупредить: во-первых, мне денег взаймы не давать, потому что я непременно буду просить.
“Shall you pay here?”
— Вы платить здесь намерены?
“Yes, I intend to.” “Oh! I don’t intend to. Thanks. I live here, next door to you; you noticed a room, did you? Don’t come to me very often; I shall see you here quite often enough. Have you seen the general?”
— Намерен. — А я не намерен; спасибо. Я здесь от вас направо первая дверь, видели? Ко мне постарайтесь не очень часто жаловать; к вам я приду, не беспокойтесь. Генерала видели?
“Nor heard him?”
— И не слышали?
“No; of course not.”
— Конечно, нет.
“Well, you’ll both hear and see him soon; he even tries to borrow money from me. Avis au lecteur. Good-bye; do you think a man can possibly live with a name like Ferdishenko?” “Why not?”
— Ну, так увидите и услышите; да к тому же он даже у меня просит денег взаймы! Avis au lecteur. Прощайте. Разве можно жить с фамилией Фердыщенко? А? — Отчего же нет?
And so he departed. The prince found out afterwards that this gentleman made it his business to amaze people with his originality and wit, but that it did not as a rule “come off.” He even produced a bad impression on some people, which grieved him sorely; but he did not change his ways for all that. As he went out of the prince’s room, he collided with yet another visitor coming in. Ferdishenko took the opportunity of making several warning gestures to the prince from behind the new arrival’s back, and left the room in conscious pride.
И он пошел к дверям. Князь узнал потом, что этот господин как будто по обязанности взял на себя задачу изумлять всех оригинальностью и веселостью, но у него как-то никогда не выходило. На некоторых он производил даже неприятное впечатление, отчего он искренно скорбел, но задачу свою все-таки не покидал. В дверях ему удалось как бы поправиться, натолкнувшись на одного входившего господина; пропустив этого нового и незнакомого князю гостя в комнату, он несколько раз предупредительно подмигнул на него сзади и, таким образом, все-таки ушел не без апломба.
This next arrival was a tall red-faced man of about fifty-five, with greyish hair and whiskers, and large eyes which stood out of their sockets. His appearance would have been distinguished had it not been that he gave the idea of being rather dirty. He was dressed in an old coat, and he smelled of vodka when he came near. His walk was effective, and he clearly did his best to appear dignified, and to impress people by his manner. This gentleman now approached the prince slowly, and with a most courteous smile; silently took his hand and held it in his own, as he examined the prince’s features as though searching for familiar traits therein.
Новый господин был высокого роста, лет пятидесяти пяти или даже поболее, довольно тучный, с багрово-красным, мясистым и обрюзглым лицом, обрамленным густыми седыми бакенбардами, в усах, с большими, довольно выпученными глазами. Фигура была бы довольно осанистая, если бы не было в ней чего-то опустившегося, износившегося, даже запачканного. Одет он был в старенький сюртучок, чуть не с продравшимися локтями; белье тоже было засаленное, — по-домашнему. Вблизи от него немного пахло водкой; но манера была эффектная, несколько изученная и с видимым ревнивым желанием поразить достоинством. Господин приблизился к князю не спеша, с приветливою улыбкой, молча взял его руку и, сохраняя ее в своей, несколько времени всматривался в его лицо, как бы узнавая знакомые черты.
“‘Tis he, ‘tis he!” he said at last, quietly, but with much solemnity. “As though he were alive once more. I heard the familiar name—the dear familiar name—and, oh! how it reminded me of the irrevocable past—Prince Muishkin, I believe?”
— Он! Он! — проговорил от тихо, но торжественно. — Как живой! Слышу, повторяют знакомое и дорогое имя, и припомнил безвозвратное прошлое... Князь Мышкин?
“Exactly so.”
— Точно так-с.
“General Ivolgin—retired and unfortunate. May I ask your Christian and generic names?”
— Генерал Иволгин, отставной и несчастный. Ваше имя и отчество, смею спросить?
“Lef Nicolaievitch.”
— Лев Николаевич.
“So, so—the son of my old, I may say my childhood’s friend, Nicolai Petrovitch.”
— Так, так! Сын моего друга, можно сказать, товарища детства, Николая Петровича?
“My father’s name was Nicolai Lvovitch.”
— Моего отца звали Николаем Львовичем.
“Lvovitch,” repeated the general without the slightest haste, and with perfect confidence, just as though he had not committed himself the least in the world, but merely made a little slip of the tongue. He sat down, and taking the prince’s hand, drew him to a seat next to himself. “I carried you in my arms as a baby,” he observed.
— Львович, — поправился генерал, но не спеша, а с совершенною уверенностью, как будто он нисколько и не забывал, а только нечаянно оговорился. Он сел и, тоже взяв князя за руку, посадил подле себя. — Я вас на руках носил-с.
“Really?” asked the prince. “Why, it’s twenty years since my father died.”
— Неужели? — спросил князь. — Мой отец уж двадцать лет как умер.
“Yes, yes—twenty years and three months. We were educated together; I went straight into the army, and he—”
— Да; двадцать лет; двадцать лет и три месяца. Вместе учились; я прямо в военную...
“My father went into the army, too. He was a sub-lieutenant in the Vasiliefsky regiment.” “No, sir—in the Bielomirsky; he changed into the latter shortly before his death. I was at his bedside when he died, and gave him my blessing for eternity. Your mother—” The general paused, as though overcome with emotion.
— Да, и отец был в военной, подпоручиком в Васильковском полку. — В Беломирском. Перевод в Беломирский состоялся почти накануне смерти. Я тут стоял и благословил его в вечность. Ваша матушка... Генерал приостановился как бы от грустного воспоминания.
“She died a few months later, from a cold,” said the prince.
— Да и она тоже полгода спустя потом умерла от простуды. — сказал князь.
“Oh, not cold—believe an old man—not from a cold, but from grief for her prince. Oh—your mother, your mother! heigh-ho! Youth—youth! Your father and I—old friends as we were—nearly murdered each other for her sake.”
— Не от простуды. Не от простуды, поверьте старику. Я тут был, я и ее хоронил. С горя по своем князе, а не от простуды. Да-с, памятна мне и княгиня! Молодость! Из-за нее мы с князем, друзья с детства, чуть не стали взаимными убийцами.
The prince began to be a little incredulous.
Князь начинал слушать с некоторою недоверчивостью.
“I was passionately in love with her when she was engaged—engaged to my friend. The prince noticed the fact and was furious. He came and woke me at seven o’clock one morning. I rise and dress in amazement; silence on both sides. I understand it all. He takes a couple of pistols out of his pocket—across a handkerchief—without witnesses. Why invite witnesses when both of us would be walking in eternity in a couple of minutes? The pistols are loaded; we stretch the handkerchief and stand opposite one another. We aim the pistols at each other’s hearts. Suddenly tears start to our eyes, our hands shake; we weep, we embrace—the battle is one of self-sacrifice now! The prince shouts, ‘She is yours;’ I cry, ‘She is yours—’ in a word, in a word—You’ve come to live with us, hey?”
— Я страстно влюблен был в вашу родительницу, еще когда она в невестах была, — невестой друга моего. Князь заметил и был фраппирован. Приходит ко мне утром, в седьмом часу, будит. Одеваюсь с изумлением; молчание с обеих сторон; я всё понял. Вынимает из кармана два пистолета. Через платок. Без свидетелей. К чему свидетели, когда через пять минут отсылаем друг друга в вечность? Зарядили, растянули платок, стали, приложили пистолеты взаимно к сердцам и глядим друг другу в лицо. Вдруг слезы градом у обоих из глаз, дрогнули руки. У обоих, у обоих, разом! Ну, тут, натурально, объятия и взаимная борьба великодушия. Князь кричит: твоя, я кричу: твоя! Одним словом... одним словом... вы к нам... жить?
“Yes—yes—for a while, I think,” stammered the prince.
— Да, на некоторое время, быть может, — проговорил князь, как бы несколько заикаясь.
“Prince, mother begs you to come to her,” said Colia, appearing at the door. The prince rose to go, but the general once more laid his hand in a friendly manner on his shoulder, and dragged him down on to the sofa.
— Князь, мамаша вас к себе просит, — крикнул заглянувший в дверь Коля. Князь привстал было идти, но генерал положил правую ладонь на его плечо и дружески пригнул опять к дивану.
“As the true friend of your father, I wish to say a few words to you,” he began. “I have suffered—there was a catastrophe. I suffered without a trial; I had no trial. Nina Alexandrovna my wife, is an excellent woman, so is my daughter Varvara. We have to let lodgings because we are poor—a dreadful, unheard-of come-down for us—for me, who should have been a governor-general; but we are very glad to have you, at all events. Meanwhile there is a tragedy in the house.”
— Как истинный друг отца вашего, желаю предупредить, — сказал генерал, — я, вы видите сами, я пострадал, по трагической катастрофе; но без суда! Без суда! Нина Александровна — женщина редкая. Варвара Ардалионовна, дочь моя, — редкая дочь! По обстоятельствам содержим квартиры, — падение неслыханное! Мне, которому оставалось быть генерал-губернатором!.. Но вам мы рады всегда. А между тем у меня в доме трагедия!
The prince looked inquiringly at the other.
Князь смотрел вопросительно и с большим любопытством.
“Yes, a marriage is being arranged—a marriage between a questionable woman and a young fellow who might be a flunkey. They wish to bring this woman into the house where my wife and daughter reside, but while I live and breathe she shall never enter my doors. I shall lie at the threshold, and she shall trample me underfoot if she does. I hardly talk to Gania now, and avoid him as much as I can. I warn you of this beforehand, but you cannot fail to observe it. But you are the son of my old friend, and I hope—”
— Приготовляется брак, и брак редкий. Брак двусмысленной женщины и молодого человека, который мог бы быть камер-юнкером. Эту женщину введут в дом, где моя дочь и где моя жена! Но покамест я дышу, она не войдет! Я лягу на пороге, и пусть перешагнет чрез меня!.. С Ганей я теперь почти не говорю, избегаю встречаться даже. Я вас предупреждаю нарочно; коли будете жить у нас, всё равно и без того станете свидетелем. Но вы сын моего друга, и я вправе надеяться...
“Prince, be so kind as to come to me for a moment in the drawing-room,” said Nina Alexandrovna herself, appearing at the door.
— Князь, сделайте одолжение, зайдите ко мне в гостиную, — позвала Нина Александровна, сама уже явившаяся у дверей.
“Imagine, my dear,” cried the general, “it turns out that I have nursed the prince on my knee in the old days.” His wife looked searchingly at him, and glanced at the prince, but said nothing. The prince rose and followed her; but hardly had they reached the drawing-room, and Nina Alexandrovna had begun to talk hurriedly, when in came the general. She immediately relapsed into silence. The master of the house may have observed this, but at all events he did not take any notice of it; he was in high good humour.
— Вообрази, друг мой, — вскричал генерал, — оказывается, что я нянчил князя на руках моих! Нина Александровна укорительно глянула на генерала и пытливо на князя, но не сказала ни слова. Князь отправился за нею; но только что они пришли в гостиную и сели, а Нина Александровна только что начала очень торопливо и вполголоса что-то сообщать князю, как генерал вдруг пожаловал сам в гостиную. Нина Александровна тотчас замолчала и с видимою досадой нагнулась к своему вязанью. Генерал, может быть, и заметил эту досаду, но продолжал быть в превосходнейшем настроении духа.
“A son of my old friend, dear,” he cried; “surely you must remember Prince Nicolai Lvovitch? You saw him at—at Tver.”
— Сын моего друга! — вскричал он, обращаясь к Нине Александровне. — И так неожиданно! Я давно уже и воображать перестал. Но, друг мой, неужели ты не помнишь покойного Николая Львовича? Ты еще застала его... в Твери?
“I don’t remember any Nicolai Lvovitch. Was that your father?” she inquired of the prince.
— Я не помню Николая Львовича. Это ваш отец? — спросила она князя.
“Yes, but he died at Elizabethgrad, not at Tver,” said the prince, rather timidly. “So Pavlicheff told me.”
— Отец; но он умер, кажется, не в Твери, а в Елисаветграде, — робко заметил князь генералу. — Я слышал от Павлищева...
“No, Tver,” insisted the general; “he removed just before his death. You were very small and cannot remember; and Pavlicheff, though an excellent fellow, may have made a mistake.”
— В Твери, — подтвердил генерал, — перед самою смертью состоялся перевод в Тверь, и даже еще пред развитием болезни. Вы были еще слишком малы и не могли упомнить ни перевода, ни путешествия; Павлищев же мог ошибиться, хотя и превосходнейший был человек.
“You knew Pavlicheff then?”
— Вы знали и Павлищева?
“Oh, yes—a wonderful fellow; but I was present myself. I gave him my blessing.”
— Редкий был человек, но я был личным свидетелем. Я благословлял на смертном одре...
“My father was just about to be tried when he died,” said the prince, “although I never knew of what he was accused. He died in hospital.”
— Отец мой ведь умер под судом, — заметил князь снова, — хоть я и никогда не мог узнать, за что именно; он умер в госпитале.
“Oh! it was the Kolpakoff business, and of course he would have been acquitted.”
— О, это по делу о рядовом Колпакове, и, без сомнения, князь был бы оправдан.
“Yes? Do you know that for a fact?” asked the prince, whose curiosity was aroused by the general’s words.
— Так? Вы наверно знаете? — спросил князь с особенным любопытством.
“I should think so indeed!” cried the latter. “The court-martial came to no decision. It was a mysterious, an impossible business, one might say! Captain Larionoff, commander of the company, had died; his command was handed over to the prince for the moment. Very well. This soldier, Kolpakoff, stole some leather from one of his comrades, intending to sell it, and spent the money on drink. Well! The prince—you understand that what follows took place in the presence of the sergeant-major, and a corporal—the prince rated Kolpakoff soundly, and threatened to have him flogged. Well, Kolpakoff went back to the barracks, lay down on a camp bedstead, and in a quarter of an hour was dead: you quite understand? It was, as I said, a strange, almost impossible, affair. In due course Kolpakoff was buried; the prince wrote his report, the deceased’s name was removed from the roll. All as it should be, is it not? But exactly three months later at the inspection of the brigade, the man Kolpakoff was found in the third company of the second battalion of infantry, Novozemlianski division, just as if nothing had happened!”
— Еще бы! — вскричал генерал. — Суд разошелся, ничего не решив. Дело невозможное! Дело даже, можно сказать, таинственное: умирает штабс-капитан Ларионов, ротный командир; князь на время назначается исправляющим должность; хорошо. Рядовой Колпаков совершает кражу, — сапожный товар у товарища, — и пропивает его; хорошо. Князь, — и заметьте себе, это было в присутствии фельдфебеля и капрального, — распекает Колпакова и грозит ему розгами. Очень хорошо. Колпаков идет в казармы, ложится на нары и через четверть часа умирает. Прекрасно, по случай неожиданный, почти невозможный. Так или этак, а Колпакова хоронят; князь рапортует, и затем Колпакова исключают из списков. Кажется, чего бы лучше? Но ровно через полгода, на бригадном смотру, рядовой Колпаков как ни в чем не бывало оказывается в третьей роте второго баталиона Новоземлянского пехотного полка, той же бригады и той же дивизии!
“What?” said the prince, much astonished.
— Как! — вскричал князь вне себя от удивления.
“It did not occur—it’s a mistake!” said Nina Alexandrovna quickly, looking, at the prince rather anxiously. “Mon mari se trompe,” she added, speaking in French.
— Это не так, это ошибка! — обратилась к нему вдруг Нина Александровна, почти с тоской смотря на него. — Mon mari se trompe.
“My dear, ‘se trompe’ is easily said. Do you remember any case at all like it? Everybody was at their wits’ end. I should be the first to say ‘qu’on se trompe,’ but unfortunately I was an eye-witness, and was also on the commission of inquiry. Everything proved that it was really he, the very same soldier Kolpakoff who had been given the usual military funeral to the sound of the drum. It is of course a most curious case—nearly an impossible one. I recognize that... but—” “Father, your dinner is ready,” said Varvara at this point, putting her head in at the door. “Very glad, I’m particularly hungry. Yes, yes, a strange coincidence—almost a psychological—”
— Но, друг, мой, se trompe, это легко сказать, но разреши-ка сама подобный случай! Все стали в тупик. Я первый сказал бы qu’on se trompe. Но, к несчастию, я был свидетелем и участвовал сам в комиссии. Все очные ставки показали, что это тот самый, совершенно тот же самый рядовой Колпаков, который полгода назад был схоронен при обыкновенном параде и с барабанным боем. Случай действительно редкий, почти невозможный, я соглашаюсь, но... — Папаша, вам обедать накрыли, — возвестила Варвара Ардалионовна, входя в комнату. — А, это прекрасно, превосходно! Я таки проголодался... Но случай, можно сказать, даже психологический...
“Your soup’ll be cold; do come.”
— Суп опять простынет, — с нетерпением сказала Варя.
“Coming, coming,” said the general. “Son of my old friend—” he was heard muttering as he went down the passage.
— Сейчас, сейчас, — бормотал генерал, выходя из комнаты. — И несмотря ни на какие справки... — слышалось еще в коридоре.
“You will have to excuse very much in my husband, if you stay with us,” said Nina Alexandrovna; “but he will not disturb you often. He dines alone. Everyone has his little peculiarities, you know, and some people perhaps have more than those who are most pointed at and laughed at. One thing I must beg of you—if my husband applies to you for payment for board and lodging, tell him that you have already paid me. Of course anything paid by you to the general would be as fully settled as if paid to me, so far as you are concerned; but I wish it to be so, if you please, for convenience’ sake. What is it, Varia?”
— Вы должны будете многое извинить Ардалиону Александровичу, если у нас останетесь, — сказала Нина Александровна князю, — он, впрочем, вас очень не обеспокоит; он и обедает один. Согласитесь сами, у всякого есть свои недостатки и свои... особенные черты, у других, может, еще больше, чем у тех, на которых привыкли пальцами указывать. Об одном буду очень просить: если мой муж как-нибудь обратится к вам по поводу уплаты за квартиру, то вы скажите ему, что отдали мне. То есть отданное и Ардалиону Александровичу всё равно для вас в счет бы пошло, но я единственно для аккуратности вас прошу... Что это, Варя?
Varia had quietly entered the room, and was holding out the portrait of Nastasia Philipovna to her mother. Nina Alexandrovna started, and examined the photograph intently, gazing at it long and sadly. At last she looked up inquiringly at Varia.
Варя воротилась в комнату и молча подала матери портрет Настасьи Филипповны. Нина Александровна вздрогнула и сначала как бы с испугом, а потом с подавляющим горьким ощущением рассматривала его некоторое время. Наконец вопросительно поглядела на Варю.
“It’s a present from herself to him,” said Varia; “the question is to be finally decided this evening.”
— Ему сегодня подарок от нее самой, — сказала Варя, — а вечером у них всё решается.
“This evening!” repeated her mother in a tone of despair, but softly, as though to herself. “Then it’s all settled, of course, and there’s no hope left to us. She has anticipated her answer by the present of her portrait. Did he show it you himself?” she added, in some surprise.
— Сегодня вечером! — как бы в отчаянии повторила вполголоса Нина Александровна. — Что же? Тут сомнений уж более нет никаких и надежд тоже не остается: портретом всё возвестила... Да он тебе сам, что ли, показал? — прибавила она в удивлении.
“You know we have hardly spoken to each other for a whole month. Ptitsin told me all about it; and the photo was lying under the table, and I picked it up.”
— Вы знаете, что мы уж целый месяц почти ни слова не говорим. Птицын мне про всё сказал, а портрет там у стола на полу уж валялся; я подняла.
“Prince,” asked Nina Alexandrovna, “I wanted to inquire whether you have known my son long? I think he said that you had only arrived today from somewhere.”
— Князь, — обратилась к нему вдруг Нина Александровна, — я хотела вас спросить (для того, собственно, и попросила вас сюда), давно ли вы знаете моего сына? Он говорил, кажется, что вы только сегодня откуда-то приехали?
The prince gave a short narrative of what we have heard before, leaving out the greater part. The two ladies listened intently.
Князь объяснил вкратце о себе, пропустив большую половину. Нина Александровна и Варя выслушали.
“I did not ask about Gania out of curiosity,” said the elder, at last. “I wish to know how much you know about him, because he said just now that we need not stand on ceremony with you. What, exactly, does that mean?” At this moment Gania and Ptitsin entered the room together, and Nina Alexandrovna immediately became silent again. The prince remained seated next to her, but Varia moved to the other end of the room; the portrait of Nastasia Philipovna remained lying as before on the work-table. Gania observed it there, and with a frown of annoyance snatched it up and threw it across to his writing-table, which stood at the other end of the room.
— Я не выпытываю чего-нибудь о Гавриле Ардалионовиче, вас расспрашивая, — заметила Нина Александровна, — вы не должны ошибаться на этот счет. Если есть что-нибудь, в чем он не может признаться мне сам, того я и сама не хочу разузнавать мимо него. Я к тому, собственно, что давеча Ганя при вас и потом, когда вы ушли, на вопрос мой о вас отвечал мне: «Он всё знает, церемониться нечего!». Что же это значит? То есть я хотела бы знать, в какой мере... Вошли вдруг Ганя и Птицын; Нина Александровна тотчас замолчала. Князь остался на стуле подле нее, а Варя отошла в сторону; портрет Настасьи Филипповны лежал на самом видном месте, на рабочем столике Нины Александровны, прямо перед нею. Ганя, увидев его, нахмурился, с досадой взял со стола и отбросил на свой письменный стол, стоявший в другом конце комнаты.
“Is it today, Gania?” asked Nina Alexandrovna, at last.
— Сегодня, Ганя? — спросила вдруг Нина Александровна.
“Is what today?” cried the former. Then suddenly recollecting himself, he turned sharply on the prince. “Oh,” he growled, “I see, you are here, that explains it! Is it a disease, or what, that you can’t hold your tongue? Look here, understand once for all, prince—”
— Что сегодня? — встрепенулся было Ганя и вдруг набросился на князя. — А, понимаю, вы уж и тут!.. Да что у вас, наконец, болезнь это, что ли, какая? Удержаться не можете? Да ведь поймите же наконец, ваше сиятельство...
“I am to blame in this, Gania—no one else,” said Ptitsin.
— Тут я виноват, Ганя, а не кто другой, — прервал Птицын.
Gania glanced inquiringly at the speaker.
Ганя вопросительно поглядел на него.
“It’s better so, you know, Gania—especially as, from one point of view, the matter may be considered as settled,” said Ptitsin; and sitting down a little way from the table he began to study a paper covered with pencil writing. Gania stood and frowned, he expected a family scene. He never thought of apologizing to the prince, however.
— Да ведь это лучше же, Ганя, тем более что, с одной стороны, дело покончено, — пробормотал Птицын и, отойдя в сторону, сел у стола, вынул из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и стал ее пристально рассматривать. Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены. Пред князем он и не подумал извиниться.
“If it’s all settled, Gania, then of course Mr. Ptitsin is right,” said Nina Alexandrovna. “Don’t frown. You need not worry yourself, Gania; I shall ask you no questions. You need not tell me anything you don’t like. I assure you I have quite submitted to your will.” She said all this, knitting away the while as though perfectly calm and composed. Gania was surprised, but cautiously kept silence and looked at his mother, hoping that she would express herself more clearly. Nina Alexandrovna observed his cautiousness and added, with a bitter smile:
— Если всё кончено, то Иван Петрович, разумеется, прав, — сказала Нина Александровна, — не хмурься, пожалуйста, и не раздражайся, Ганя; я ни о чем не стану расспрашивать, чего сам не хочешь сказать, и уверяю тебя, что вполне покорилась, сделай одолжение, не беспокойся. Она проговорила это, не отрываясь от работы и, казалось, в самом деле спокойно. Ганя был удивлен, но осторожно молчал и глядел на мать, выжидая, чтоб она высказалась яснее. Домашние сцены уж слишком дорого ему стоили. Нина Александровна заметила эту осторожность и с горькою улыбкой прибавила:
“You are still suspicious, I see, and do not believe me; but you may be quite at your ease. There shall be no more tears, nor questions—not from my side, at all events. All I wish is that you may be happy, you know that. I have submitted to my fate; but my heart will always be with you, whether we remain united, or whether we part. Of course I only answer for myself—you can hardly expect your sister—”
— Ты всё еще сомневаешься и не веришь мне; не беспокойся, не будет ни слез, ни просьб, как прежде, с моей стороны по крайней мере. Всё мое желание в том, чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь; я судьбе покорилась, но мое сердце будет всегда с тобой, останемся ли мы вместе или разойдемся. Разумеется, я отвечаю только за себя; ты не можешь того же требовать от сестры...
“My sister again,” cried Gania, looking at her with contempt and almost hate. “Look here, mother, I have already given you my word that I shall always respect you fully and absolutely, and so shall everyone else in this house, be it who it may, who shall cross this threshold.”
— А, опять она! — вскричал Ганя, насмешливо и ненавистно смотря на сестру. — Маменька! клянусь вам в том опять, в чем уже вам давал слово: никто и никогда не осмелится вам манкировать, пока я тут, пока я жив. О ком бы ни шла речь, а я настою на полнейшем к вам уважении, кто бы ни перешел чрез наш порог...
Gania was so much relieved that he gazed at his mother almost affectionately.
Ганя так обрадовался, что почти примирительно, почти нежно смотрел на мать.
“I was not at all afraid for myself, Gania, as you know well. It was not for my own sake that I have been so anxious and worried all this time! They say it is all to be settled to-day. What is to be settled?”
— Я ничего за себя и не боялась, Ганя, ты знаешь; я не о себе беспокоилась и промучилась всё это время. Говорят, сегодня всё у вас кончится? Что же кончится?
“She has promised to tell me tonight at her own house whether she consents or not,” replied Gania.
— Сегодня вечером, у себя, она обещала объявить: согласна или нет, — ответил Ганя.
“We have been silent on this subject for three weeks,” said his mother, “and it was better so; and now I will only ask you one question. How can she give her consent and make you a present of her portrait when you do not love her? How can such a—such a—”
— Мы чуть не три недели избегали говорить об этом, и это было лучше. Теперь, когда уже всё кончено, я только одно позволю себе спросить: как она могла тебе дать согласие и даже подарить свой портрет, когда ты ее не любишь? Неужели ты ее, такую... такую...
“Practised hand—eh?”
— Ну, опытную, что ли?
“I was not going to express myself so. But how could you so blind her?”
— Я не так хотела выразиться. Неужели ты до такой степени мог ей отвести глаза?
Nina Alexandrovna’s question betrayed intense annoyance. Gania waited a moment and then said, without taking the trouble to conceal the irony of his tone:
Необыкновенная раздражительность послышалась вдруг в этом вопросе. Ганя постоял, подумал с минуту и, не скрывая насмешки, проговорил:
“There you are, mother, you are always like that. You begin by promising that there are to be no reproaches or insinuations or questions, and here you are beginning them at once. We had better drop the subject—we had, really. I shall never leave you, mother; any other man would cut and run from such a sister as this. See how she is looking at me at this moment! Besides, how do you know that I am blinding Nastasia Philipovna? As for Varia, I don’t care—she can do just as she pleases. There, that’s quite enough!”
— Вы увлеклись, маменька, и опять не вытерпели, и вот так-то у нас всегда всё начиналось и разгоралось. Вы сказали: не будет ни расспросов, ни попреков, а они уже начались! Оставим лучше; право, оставим; по крайней мере, у вас намерение было... Я никогда и ни за что вас не оставлю; другой от такой сестры убежал бы по крайней мере, — вон как она смотрит на меня теперь! Кончим на этом! Я уж так было обрадовался... И почем вы знаете, что я обманываю Настасью Филипповну? А насчет Вари — как ей угодно, и — довольно. Ну, уж теперь совсем довольно!
Gania’s irritation increased with every word he uttered, as he walked up and down the room. These conversations always touched the family sores before long.
Ганя разгорячался с каждым словом и без цели шагал по комнате. Такие разговоры тотчас же обращались в больное место у всех членов семейства.
“I have said already that the moment she comes in I go out, and I shall keep my word,” remarked Varia.
— Я сказала, что если она сюда войдет, то я отсюда выйду, и тоже слово сдержу, — сказала Варя.
“Out of obstinacy” shouted Gania. “You haven’t married, either, thanks to your obstinacy. Oh, you needn’t frown at me, Varvara! You can go at once for all I care; I am sick enough of your company. What, you are going to leave us are you, too?” he cried, turning to the prince, who was rising from his chair.
— Из упрямства! — вскричал Ганя. — Из упрямства и замуж не выходишь! Что на меня фыркаешь? Мне ведь наплевать, Варвара Ардалионовна; угодно — хоть сейчас исполняйте ваше намерение. Надоели вы мне уж очень. Как! Вы решаетесь наконец нас оставить, князь! — закричал он князю, увидав, что тот встает с места.
Gania’s voice was full of the most uncontrolled and uncontrollable irritation. The prince turned at the door to say something, but perceiving in Gania’s expression that there was but that one drop wanting to make the cup overflow, he changed his mind and left the room without a word. A few minutes later he was aware from the noisy voices in the drawing room, that the conversation had become more quarrelsome than ever after his departure.
В голосе Гани слышалась уже та степень раздражения, в которой человек почти сам рад этому раздражению, предается ему безо всякого удержу и чуть не с возрастающим наслаждением, до чего бы это ни довело. Князь обернулся было в дверях, чтобы что-то ответить, но, увидев по болезненному выражению лица своего обидчика, что тут только недоставало той капли, которая переполняет сосуд, повернулся и вышел молча. Несколько минут спустя он услышал по отголоску из гостиной, что разговор с его отсутствия стал еще шумнее и откровеннее.
He crossed the salon and the entrance-hall, so as to pass down the corridor into his own room. As he came near the front door he heard someone outside vainly endeavouring to ring the bell, which was evidently broken, and only shook a little, without emitting any sound. The prince took down the chain and opened the door. He started back in amazement—for there stood Nastasia Philipovna. He knew her at once from her photograph. Her eyes blazed with anger as she looked at him. She quickly pushed by him into the hall, shouldering him out of her way, and said, furiously, as she threw off her fur cloak:
Он прошел чрез залу в прихожую, чтобы попасть в коридор, а из него в свою комнату. Проходя близко мимо выходных дверей на лестницу, он услышал и заметил, что за дверьми кто-то старается изо всех сил позвонить в колокольчик; но в колокольчике, должно быть, что-то испортилось: он только чуть-чуть вздрагивал, а звука не было. Князь снял запор, отворил дверь и — отступил в изумлении, весь даже вздрогнул: пред ним стояла Настасья Филипповна. Он тотчас узнал ее по портрету. Глаза ее сверкнули взрывом досады, когда она его увидала; она быстро прошла в прихожую, столкнув его с дороги плечом, и гневливо сказала, сбрасывая с себя шубу:
“If you are too lazy to mend your bell, you should at least wait in the hall to let people in when they rattle the bell handle. There, now, you’ve dropped my fur cloak—dummy!”
— Если лень колокольчик поправить, так по крайней мере в прихожей бы сидел, когда стучатся. Ну вот, теперь шубу уронил, олух!
Sure enough the cloak was lying on the ground. Nastasia had thrown it off her towards the prince, expecting him to catch it, but the prince had missed it.
Шуба действительно лежала на полу; Настасья Филипповна не дождавшись, пока князь с нее снимет, сбросила ее сама к нему на руки, не глядя, сзади, но князь не успел принять.
“Now then—announce me, quick!”
— Прогнать тебя надо. Ступай, доложи.
The prince wanted to say something, but was so confused and astonished that he could not. However, he moved off towards the drawing-room with the cloak over his arm. “Now then, where are you taking my cloak to? Ha, ha, ha! Are you mad?”
Князь хотел было что-то сказать, но до того потерялся, что ничего не выговорил и с шубой, которую поднял с полу, пошел в гостиную. — Ну вот, теперь с шубой идет! Шубу-то зачем несешь? Ха-ха-ха! Да ты сумасшедший, что ли?
The prince turned and came back, more confused than ever. When she burst out laughing, he smiled, but his tongue could not form a word as yet. At first, when he had opened the door and saw her standing before him, he had become as pale as death; but now the red blood had rushed back to his cheeks in a torrent.
Князь воротился и глядел на нее как истукан; когда она засмеялась — усмехнулся и он, но языком всё еще не мог пошевелить. В первое мгновение, когда он отворил ей дверь, он был бледен, теперь вдруг краска залила его лицо.
“Why, what an idiot it is!” cried Nastasia, stamping her foot with irritation. “Go on, do! Whom are you going to announce?”
— Да что это за идиот? — в негодовании вскрикнула, топнув на него ногой, Настасья Филипповна. — Ну, куда ты идешь? Ну, кого ты будешь докладывать?
“Nastasia Philipovna,” murmured the prince.
— Настасью Филипповну, — пробормотал князь.
“And how do you know that?” she asked him, sharply. “I have never seen you before!” “Go on, announce me—what’s that noise?”
— Почему ты меня знаешь? — быстро спросила она его. — Я тебя никогда не видала! Ступай, докладывай... Что там за крик?
“They are quarrelling,” said the prince, and entered the drawing-room, just as matters in there had almost reached a crisis. Nina Alexandrovna had forgotten that she had “submitted to everything!” She was defending Varia. Ptitsin was taking her part, too. Not that Varia was afraid of standing up for herself. She was by no means that sort of a girl; but her brother was becoming ruder and more intolerable every moment. Her usual practice in such cases as the present was to say nothing, but stare at him, without taking her eyes off his face for an instant. This manoeuvre, as she well knew, could drive Gania distracted. Just at this moment the door opened and the prince entered, announcing:
— Бранятся, — ответил князь и пошел в гостиную. Он вошел в довольно решительную минуту: Нина Александровна готова была уже совершенно забыть, что она «всему покорилась»; она, впрочем, защищала Варю. Подле Вари стоял и Птицын, уже оставивший свою исписанную карандашом бумажку. Варя и сама не робела, да и не робкого десятка была девица; но грубости брата становились с каждым словом невежливее и нестерпимее. В таких случаях она обыкновенно переставала говорить и только молча, насмешливо смотрела на брата, не сводя с него глаз. Этот маневр, как и знала она, способен был выводить его из последних границ. В эту-то самую минуту князь шагнул в комнату и провозгласил:
“Nastasia Philipovna!”
— Настасья Филипповна!